ARMYRU

15-11-2007 17:50

Военачальники окончатель­но превратились в простых исполни­телей сталинской воли

После Победы, как известно, Сталин милостиво разрешил

присвоить себе звание генералиссимуса.

И ни один из советских маршалов,

естественно, не возразил.

Но, интересно, считали ли они Иосифа Виссарионовича

истинным полководцем? И как относился он сам

к своим военачальникам, держал ли он их

за настоящих полководцев? Все ответы приходится давать более

или менее гадательно. Конечно, на людях Сталин своих маршалов

и генералов хвалил, говорил,

что Красная армия — самая-самая в мире.

А на самом деле?

Сталин и его маршалы

Критерием оценки для Сталина были не только безусловная предан­ность, но и профессионализм. В про­фессионализме Жукова, например, Сталин не сомневался и потому всю войну держал его на высших должно­стях, а после Победы тихо убрал во второстепенный округ. В целом же преданность без профессионализма не гарантировала жизни.

Так, Г.М. Штерн вместе с Жуко­вым ковал победу на Халхин-Голе и вместе с ним стал Героем Советского Союза. Но затем не слишком удачно действовал в финскую войну, а тут еще вскрылось его неподходящее со­циальное происхождение из «эксплу­ататорских классов», которое Григо­рий Михайлович всячески таил. Это не помешало, впрочем, назначить Штерна на высокий пост начальника Управления ПВО, но там он вконец осрамился, его ждала неудача, когда в мае 41-го немецкий «юнкерс-52» был пропущен на Москву. По этому делу были также арестованы и расстреля­ны целый ряд руководителей ВВС, которым инкриминировали, наряду с «юнкерсом», высокую аварийность советских самолетов. Генералов-авиа­торов обильно расстреливали и в пер­вые месяцы войны, поскольку совет­ские ВВС полностью проиграли битву с люфтваффе. То есть генералы стра­дали все за тот же непрофессиона­лизм. В принципе, этот непрофессио­нализм порождался всей системой по­строения советских Вооруженных сил, но Сталин упорно не хотел при­знавать, что недостатки носят систем­ный характер, и предпочитал карать высокопоставленных исполнителей. А куда тем было деваться, если само­летов выпускали все больше и боль­ше, а пилотов учили все меньше, по системе «взлет - посадка»?

Как кажется, Сталин действитель­но играл на соперничестве военачаль­ников, но предпочитал, чтобы это со­перничество было на сугубо индиви­дуальной основе, не позволял генера­лам и маршалам сбиваться в стаи. А то вдруг еще победившая стая возьмет и наброситься на него. Бонапартизма среди генералов он опасался всегда, и

это было одной из главных причин истребления маршалов и генералов в 1937-1938 годах.

Разумеется, какие-то неформаль­ные группы в армии все-таки создава­лись, в том числе и в годы войны. Ча­сто, если командующий получал по­вышение или назначение на другую армию или фронт, многие из прежних подчиненных шли за ним. Но такое неформальное объединение правиль­нее называть командой, а не группой. Строго говоря, без такой команды не­возможно эффективное управление не только в армии, но и на граждан­ской службе, и в бизнесе. В случае же, если в подчинении одного генерала находится другой, которого началь­ник на дух не переносит, то, как пра­вило, подчиненный генерал вскоре перемещается на другой пост. Подоб­ный принцип управления существо­вал не только в Красной армии, но и в армиях других государств. Например, когда в декабре 1941 года группу ар­мий «Центр» возглавил фельдмаршал фон Клюге, он немедленно потребо­вал сместить со своего поста команду­ющего 2-й танковой армией Гудериа-на, и Гитлер пошел навстречу этому пожеланию. Всем было хорошо из­вестно, что Гудериан и Клюге друг друга терпеть не могли, и дело даже дошло до дуэли, которую, однако, за­претил Гитлер. Также широко извест­но соперничество между Эйзенхауэ­ром и Монтгомери, Монтгомери и Паттоном, Паттоном и Брэдли.

Замечу, что в мемуарах, особенно в нецензурированных версиях, дневни­ках и документах, а также в приват­ных разговорах с друзьями, журнали­стами и офицерами советские воена­чальники оставили друг о друге нема­ло замечательных отзывов, из кото­рых становится ясно, что большой симпатии они друг к другу не питали. Вот что, например, маршал К.Е. Во­рошилов сказал в лицо генералу ар­мии Д. Г. Павлову, только что снятому с командования Западным фронтом, 27 июня 1941 года: «Как вы могли со­гласиться на это назначение, не имея ни опыта, ни знаний? У вас, прямо скажу, кругозор командира кавалерийского полка, от силы командира танковой дивизии. Возглавляли вы какой-то период Главное бронетанко­вое управление Наркомата обороны и неплохо освоились с этим делом, поз­накомились с промышленностью, знали людей, работающих в танко­строении, и надо было вам продол­жать работу в этой области. Но у вас после Испании закружилась голова, вы вообразили себя стратегом, воена­чальником, не имея необходимых для такого поста данных.

Меня тогда, к сожалению, не по­слушали. Сейчас мне тяжело об этом говорить, а вам слушать. Но я еще раз повторяю: задолго до войны, хорошо вас зная, для меня было очевидным, что вы берете ношу не по плечу. Но тогда вы этого не хотели понять».

А маршал Г. К. Жуков 22 августа 1944 года в письме начальнику Глав­ного управления кадров Наркомата обороны генералу армии Ф.Й. Голи­кову, наоборот, нелестно отозвался о военачальниках-«конармейцах», хотя сам делал карьеру в этой группировке: «Мы не имели заранее подобранных и хорошо обученных командующих фронтами, армиями, корпусами и ди­визиями. Во главе фронтов встали люди, которые проваливали одно де­ло за другим (Павлов, Кузнецов, По­пов, Буденный, Черевиченко, Тюле-нев, Рябышев, Тимошенко и др.)». Что любопытно, есть и противопо­ложное высказывание Жукова о том же Тимошенко, относящееся уже к 60-м годам. Тогда Жуков говорил пи­сателю Константину Симонову: «Ти­мошенко в некоторых сочинениях оценивают совершенно неправильно, изображают его чуть ли не как челове­ка безвольного и заискивавшего перед Сталиным. Это неправда. Тимошенко — старый и опытный военный, чело­век настойчивый, волевой и образо­ванный и в тактическом, и в опера­тивном отношении. Во всяком случае, наркомом он был куда лучшим, чем Ворошилов, и за тот короткий пери­од, пока им был, кое-что успел повер­нуть в армии к лучшему. Случилось так, что после харьковской катастро­фы (в мае 1942 года под Харьковом

были окружены значительные силы Юго-Западного фронта, которыми командовал Тимошенко, в плен попа­ли 240 тысяч человек. — Б.С.) ему больше не поручалось командовать фронтами, хотя в роли командующего фронтом он мог быть много сильней некоторых других командующих, та­ких, например, как Еременко. Но Сталин был на него сердит и после Харькова, и вообще, и это сказалось на его судьбе на протяжении всей войны. Он был человеком твердым, и как раз он никогда не занимался заис­киванием перед Сталиным, если бы он этим занимался, вполне возможно, что он получил бы фронт».

В свою очередь, главный маршал авиации А.Е. Голованов так говорил о Жукове через много лет после войны: «Не зря Сталин послал его в Ленин­град вместо Ворошилова, и он, при­менив там силу, справился! Ведь он

расстреливал там целые отступавшие наши батальоны! Он, как Ворошилов, не бегал с пистолетом в руке, не водил сам бойцов в атаку, а поставил пуле­метный заслон — и по отступающим, по своим! Но скажу, что на его месте я точно также поступил бы, коли реша­ется судьба страны».

Г. К. Жуков о А.Е. Голованове (со слов Голованова в изложении Ф. Чуе-ва): «Когда Жукова проводили на пен­сию, Голованов первый приехал к не­му навестить, чему тот очень удивил­ся: «Знал бы ты, сколько я тебе зла сделал! За Берлинскую операцию Ге­роя тебе не дал! Прожил я жизнь, а так и не научился разбираться в людях: кого поддерживал, оказались подха­лимами и ничтожествами, с кого взы­скивал — настоящими людьми. Не боишься, что тебя заберут? А то ко мне два дня никто не звонит...» Из этого запоздалого признания видно, что в войну маршалы относились друг к другу прохладно. После же войны их, надо думать, объединила общая нелюбовь к Хрущеву, от которого оба пострадали.

Некоторые другие маршалы, в от­личие от Голованова, крыли Жукова

еще в войну самыми последними сло­вами. Вот что, например, записал в дневнике 19 января 1943 года маршал А.И. Еременко: «Жуков, этот узурпа­тор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человече­ски. Он всех топтал на своем пути, но мне доставалось больше других. Не мог мне простить, что я нет-нет, да и скажу о его недостатках в ЦК или Верховному Главнокомандующему. Я обязан был это сделать как командую­щий войсками, отвечающий за пору­ченный участок работы, и как комму­нист. Мне от Жукова за это попадало. Я с товарищем Жуковым уже работал, знаю его как облупленного. Это чело­век страшный и недалекий. Высшей марки карьерист...» А 28 февраля 1943 года последовало совсем уж убийст­венное: «Следует сказать, что жуков-ское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5-6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не уме­ет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру».

Не отличались большой сердечно­стью и отношения других генералов и маршалов. Вот еще один очень харак­терный документ. 1 марта 1944 года, командуя 3-й армией 1-го Белорус­ского фронта, А.В. Горбатов обратил­ся с письмом к секретарю ЦК ВКП(б) ГМ. Маленкову с просьбой о перево­де на другой фронт. Свой рапорт Гор-

батов по команде направил команду­ющему 1 -м Белорусским фронтом Ро­коссовскому. Там, в частности, гово­рилось: «Я всегда изыскивал все воз­можные способы к активным дейст­виям, и неудивительно, что проведен­ные операции 3 армии были осущест­влены не по Вашему приказу, а по моей инициативе, как выпрошенные и даже с трудом.

Эти операции, предпринимаемые как частные — армейские, с дивизия­ми небольшой численности, — имели вначале большой успех, но не подкре­пленные Вами вовремя, неизбежно выдыхались в своем дальнейшем раз­витии...

Когда же наступление приостанав­ливалось, Вы всегда бросали мне не­заслуженные упреки и искали винов­ников в 3 Армии, а не во фронте. Ва­ши обычные обвинения: «упустили момент», «опустили руки», «не здраво оценили обстановку» я считаю неза­служенными, ибо они не подтвержда­лись фактами... Помимо других упре­ков, Вы меня также упрекнули и в по­гоне за салютами. Я не считаю это большим недостатком, так как салют, заслуженный боями, воодушевляет войска... С 3 Армией я прошел боль­шой трудный путь, она завоевала себе определенное место в Красной Ар­мии.

С 3 Армией у меня связаны сотни случаев, когда я рисковал жизнью, чтобы добиться скорейшего и полно­го успеха. Уходить из нее мне очень тяжело, но интересы дела требуют, чтобы я ушел из Вашего подчинения.

Прошу рапорт мой доложить На­родному комиссару Обороны».

Александр Васильевич жаловался, что ему не дают подкреплений, что не позволяет далее развивать наступле­ние его армии, обескровленной боя­ми. Но, строго говоря, это прерогати­ва командующего фронтом - решать, где наносить главный, а где вспомога­тельный удар, где концентрировать силы и средства. И у Рокоссовского могли быть свои резоны не поддержи­вать слишком активно операцию, ко­торую Горбатов начал по своей ини­циативе явно в погоне за салютами.

Кстати, тогда конфликт был благопо­лучно улажен, и Горбатов остался на своем посту, а потом дошел со своей армией до Берлина.

Обычно на роль подлинного воен­ного вождя и главного творца победы молва и советские историки эпохи пе­рестройки выдвигали маршала Жуко­ва. При этом в его группировку обыч­но включают командующих главными фронтами Рокоссовского и Конева, а также начальника Генштаба А.М. Ва­силевского (последний был жуков-ским свояком). Эту версию всячески подчеркивал в своих послевоенных мемуарах и интервью сам Георгий Константинович, утверждавший, что именно он уговорил Сталина выпус­тить из тюрьмы Рокоссовского в 1940 году и спас Конева от расстрела в ок­тябре 1941 года, когда комиссия во главе с Молотовым после разгрома под Вязьмой уже искала для Ивана Степановича подходящую стенку. Это только потом, дескать, на заключи­тельном этапе Сталин умело стравил трех маршалов, отобрав у Рокоссов­ского возможность брать Берлин и устроив гонку к столице Рейха между Жуковым и Коневым.

Однако при ближайшем рассмот­рении выясняется, что ни один из пе­речисленных командующих в жуковскую группировку никогда не входил.

Освобождение Константина Кон­стантиновича из ленинградских «Кре­стов» в марте 1940 года произошло от­нюдь не по инициативе Жукова, кото­рый до мая 40-го находился в Монго­лии и со Сталиным не встречался. За Рокоссовского попросил новый ста­линский фаворит С.К. Тимошенко, только что успешно прорвавший ли­нию Маннергейма и уже намеченный на пост наркома обороны вместо ос­рамившегося в финскую Ворошилова. Семен Константинович был старшим товарищем Константина Константи­новича по «конармейской группиров­ке», которая, казалось бы, теперь без­раздельно властвовала в Красной ар­мии. Но, на самом деле, она фактиче­ски перестала играть роль группиров­ки, поскольку никаких соперников больше не было.

Главное же, в 1940 году в самой этой группировке произошел раскол. Сталин искусно противопоставил не оправдавшему надежд Ворошилову более молодого Тимошенко. При этом Ворошилов и близкий к нему Ша­пошников, также смещенный с поста начальника Генштаба, были уязвлены и, как мы убедились на примере Пав-

лова, весьма прохладно относились к креатурам Тимошенко. Сталин же умело обложил Тимошенко со всех сторон, чтобы новый нарком не про­являл излишней самостоятельности. Первым заместителем Тимошенко в наркомате стал Буденный. Сталин очень быстро избавил Тимошенко от выбранного им самим начальника Генштаба К.А. Мерецкова, который еще в Гражданскую служил под нача­лом Тимошенко в 4-й кавалерийской дивизии. Уже в январе 1941 года Me-

рецков был заменен Жуковым, при­чем это был всецело выбор Сталина. Если на прежних этапах карьеры Ге­оргию Константиновичу крепко по­могали те же Буденный и Тимошенко, то теперь его выбрал сам Сталин, на которого большое впечатление произ­вел успех Жукова на Халхин-Голе.

Но вернемся к Рокоссовскому. Да­же если когда-то их с Жуковым и свя­зывали дружеские отношения, то уже первые месяцы войны значительно убавили симпатий Константина Кон­стантиновича к Георгию Константи­новичу. Осенью 1941-го под Москвой под натиском противника 16-я армия Рокоссовского отходила к Истрин­скому водохранилищу. Командарм ре­шил отвести войска за эту водную преграду, чтобы выделить дополни­тельные силы для занятия оборони­тельных позиций у Солнечногорска. Однако Жуков отход запретил и по­слал Рокоссовскому грозную шиф­ровку: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истрин­ское водохранилище отменяю, прика­зываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу не отступать».

В беседе со слушателями Акаде­мии имени Фрунзе в 1962 году Рокос­совский нарисовал весьма колорит­ную картину: «Жуков был не прав (ко­гда запретил 16-й армии отходить за Истринское водохранилище. — Б.С.). Допущенная им в этот день при разго­воре по телефону ВЧ грубость перехо­дила всякие границы. Я заявил, что если он не изменит тона, то прерву разговор».

Рокоссовский полагал, что подоб­ными приказами Жуков стремился «обеспечить себя от возможных не­приятностей свыше. В случае чего об­винялись войска, не сумевшие якобы выполнить приказ, а «волевой» доку­мент оставался для оправдательной справки у начальника или его штаба. Сколько горя приносили войскам эти «волевые» приказы, сколько неоправ­данных потерь было понесено!»

Не лучше обстояло дело и во время московского контрнаступления. Ро­коссовский рассказал слушателям Академии имени Фрунзе: «20 декабря

после освобождения Волоколамска стало ясно, что противник оправился, организовал оборону и что наличны­ми силами продолжать наступление нельзя. Надо было серьезно готовить­ся к летней кампании. Но, к великому сожалению, Ставкой было приказано продолжать наступление и изматы­вать противника. Это была грубейшая ошибка. Мы изматывали себя. Неод­нократные доклады о потерях Жуков не принимал во внимание. При на­личных силах добиться решительных результатов было нельзя. Мы просто выталкивали противника. Не хватало орудий, танков, особенно боеприпа­сов. Пехота наступала по снегу под сильным огнем при слабой артилле­рийской поддержке».

Запомнилась Рокоссовскому и сцена в штабе Сталинградского фрон­та, когда, услышав, как командующий фронтом генерал В.Н. Гордов материт по телефону своих подчиненных, Жу­ков, заместитель Верховного Главно­командующего, «не вытерпел и стал внушать Гордову, что «криком и бра­нью тут не поможешь; нужно умнее организовать бой, а не топтаться на месте». Услышав его поучение, я не смог сдержать улыбки. Мне невольно вспомнились случаи из битвы под Москвой, когда тот же Жуков, будучи командующим Западным фронтом, распекал нас, командующих армия­ми, не мягче, чем Гордов.

Возвращаясь на КП, Жуков спро­сил меня, чему это я улыбался. Не воспоминаниям ли подмосковной битвы? Получив утвердительный от­вет, заявил, что это ведь было под Мо­сквой, а кроме того, он в то время яв­лялся «всего-навсего» командующим фронтом». Поистине дьявольская раз­ница, как говаривал Пушкин!

Что-то не похоже, что Жуков и Ро­коссовский особо любили друг друга. Создается впечатление, что «черная кошка» между ними пробежала не осенью 44-го, когда Рокоссовского заменили Жуковым на главном, бер­линском направлении, а значительно раньше.

Точно так же и Конев в посмертно опубликованных главах мемуаров ри-

сует совсем иную картину своего на­значения заместителем командующе­го Западным фронтом комиссией Молотова без какого-либо участия Жуко­ва: «К 10 октября стало совершенно ясно, что необходимо объединить силы двух фронтов — Западного и Ре­зервного — в один фронт под единым командованием. Собравшиеся в Красновидово на командном пункте Западного фронта Молотов, Вороши­лов, Василевский, я, член Военного совета Булганин (начальник штаба фронта Соколовский в это время был во Ржеве), обсудив создавшееся поло­жение, пришли к выводу, что объеди­нение фронтов нужно провести не­медленно. На должность командую­щего фронтом мы рекомендовали ге­нерала армии Жукова, назначенного 8 октября командующим Резервным фронтом». Предложения были пере­даны в Ставку за подписями Молотова, Ворошилова, Конева, Булганина, Василевского.

Получается, что никто Ивана Сте­пановича расстреливать не собирался

и все назначения были решены без участия Жукова. Отношения Конева и Жукова задолго до Берлинской опера­ции были далеки от товарищеских. Поэтому Сталину не было никакой нужды стравливать своих маршалов путем устройства «берлинской гонки» или хитроумной перетасовки их с фронта на фронт.

Все перемены перед заключитель­ными операциями в Германии пресле­довали одну по большому счету про­пагандистскую цель — создать вели­чественный образ Сталина, полковод­ца и победителя, координирующего действия трех фронтов в наступлении на «фашистское логово» Берлин. Кстати, подвернулась еще возмож­ность благодаря гибели И.Д. Черня­ховского — отправить Василевского командовать 3-м Белорусским фрон­том в Восточную Пруссию, освободив от должности начальника Генштаба. Преемником Василевского стал гене­рал армии А. И. Антонов, которого никто не мог заподозрить в том, что он является истинным архитектором победы.

Почему же Сталин после войны удалил Жукова на далекую перифе­рию, несколько десятков генералов

и маршалов-победителей посадил, а троих, в том числе бывшего маршала Кулика, расстрелял? Кулика, Гордова и Рыбальченко расстреляли за анти­сталинские и антисоветские разгово­ры, зафиксированные «прослушкой» МГБ. Надо было приструнить генера­лов-победителей, надышавшихся ев­ропейским воздухом и возомнивших, что теперь товарищ Сталин без них не обойдется. А первая опала Жукова была вызвана отнюдь не тем, что Ста­лин видел в нем угрозу своей власти. Роковую роль сыграло то, что Георгий Константинович много болтал и хва­стался на тему, что он есть главный победитель во Второй мировой войне. Сталину эта нескромность сильно не понравилась, но более сурово он на­казал соратников маршала Победы, всячески превозносивших его заслу­ги: Телегин, Новиков и некоторые другие отправились в тюрьму. С одной стороны, дело здесь было в междуна­родной известности Жукова: сажать партнера Эйзенхауэра и Монтгомери по управлению побежденной Герма­нией было не совсем удобно. С другой

стороны, Сталин знал, что короля играет свита.

Пример жуковских товарищей должен был устрашить широкую гене­ральскую массу, не стоит слишком уж захваливать своих начальников и иг­норировать роль в войне товарища Сталина. За это можно здорово по­платиться. На этот раз, в отличие от 1937-1938 годов, можно было обой­тись без большой крови. В генералах была еще жива память о Великой чи­стке, и подавляющее большинство из них даже не думали перечить Сталину. Генералиссимус мог тасовать их, как карточную колоду.

А генералы были довольны. Ссыл­ка в отдаленный округ — это все же не расстрел. Военачальники окончатель­но превратились в простых исполни­телей сталинской воли, а потом ис­полняли волю хрущевскую, брежнев-скую, андроповскую, черненковскую и так вплоть до Горбачева, когда про­изошел первый и последний в исто­рии СССР военный путч, провалив­шийся в три дня. И в армии все верну­лось на круги своя.