ARMYRU

17-11-2007 07:17

Соотношение сил на театре военных действий стало не в пользу противника

Полтава

 

Конец 1708 г. и первые пять месяцев следующего года Петр находился вдали от армии: в Сумах, Воронеже, Азове. Не станем утомлять читателя детальным изложением перемещений русской и шведской армий в осенние месяцы. Отметим лишь, что к зиме шведы расположились в районе Гадяча, Ромен, Прилук, Луховиц и Лубен. Русские войска дислоцировались восточнее этого района, прикрывая подступы к Белгороду и Курску, если туда двинутся шведы. Опорными пунктами рус­ских войск в эти месяцы являлись Сумы, Лебедин, Ахтырка.

Разбросанность шведской армии объяснялась двумя обстоятельствами: невозможностью рас­квартировать в преддверии зимы в одном или двух городах более чем 30-тысячную армию и не­обходимостью располагать полки на огромной тер­ритории, ибо единственным источником обеспе­чения войск провиантом и фуражом были рекви­зиции того и другого у местного населения. Было бы ошибкой полагать, что оккупанты держали под своим контролем все населенные пункты, рас­положенные между крайними точками дислока­ции их войск, и обрели на этой территории покой от утомительных переходов и непрестанных сты­чек, а также достаток в продовольствии, на ко­торый они рассчитывали в богатой хлебом Украи­не. Руководитель Посольского ведомства России Г. И. Головкин так отзывался о положении шве­дов в середине декабря 1708 г.: «...принужден он (Карл XII.— Н. П.) всю свою армию с вели­кою трудностию в самом стеснении держать, которого мы непрестанно партиями докучать не оставляем, ибо мы от него меньше двух миль с кавалериею нашею стоим» . Шведам «докучали» не только «партии», направляемые к неприятелю подчиненными Меншикову генералами, командо­вавшими драгунскими полками. «Докучали» им селяне и горожане и расположенные в городах гарнизоны русских войск.

Не чурался налетов на неприятельские отря­ды и Александр Данилович. Складу его характе­ра и темперамента вполне импонировали внезап­ные нападения, когда можно было вполне про­явить и личную отвагу, и находчивость, и спо­собность мгновенно ориентироваться в быстро ме­нявшейся обстановке. Так, в середине ноября, когда к небольшому городку Смелому в расчете на зимние квартиры подступили три конных и один пехотный полк неприятеля, Меншиков, узнав об этом, прискакал во главе драгунских полков на подмогу мещанам Смелого и вместе с ними

нанес шведам поражение: около 500 человек было убито, 400 — пленено. Весь обоз оказался добычей русских войск.

После сражения у стен Смелого Меншиков отошел в Хорунжевку. Карл XII, узнав о поражении своего отряда, примчался к городку с основными силами, но население, сочтя сопротивление безнадежным, покинуло его. Король по со­вету Мазепы велел сжечь город. Мужественное сопротивление неприятелю ока­зало население Недригайлова, не впустившее в город в конце ноября подошед­шие к его стенам полторы тысячи шведов. Убедившись в безуспешности штур­ма, шведы отошли от города, предав огню его предместье. В тех случаях, когда у жителей городов и местечек недоставало сил для отпора неприятелю, их ожи­дала свирепая расправа. 10 декабря шведы подошли к слабо укрепленному местечку Терны и потребовали от жителей, чтобы они открыли ворота. Два часа население оказывало сопротивление, но силы были неравными. Ворвав­шиеся шведы вырезали свыше тысячи жителей и от местечка оставили пепел.

Характерная особенность зимней и летней кампаний 1708—1709 гг. состояла в том, что против шведов действовали не только мелкие «партии», как это было раньше, главная цель которых состояла в добывании языков, но и крупные отряды, вступавшие в сражение с значительными силами шведов. Едва ли не самым выразительным примером такой операции с участием нескольких тысяч солдат и офицеров с обеих сторон являлась акция, связанная с овладением Ромнами и обороной Веприка.

3—4 декабря в главной ставке русской армии — Лебедине состоялся воен­ный совет, наметивший план овладения Ромнами, где размещалась главная квартира Карла XII. Планируя операцию, военный совет исходил из учета неко­торых свойств характера короля-забияки: его азартности и любви к стреми­тельным атакам кавалерии, вносившим смятение в ряды оборонявшихся. На военном совете было решено демонстративным сосредоточением значительных сил в районе Гадяча сделать вид, что войска готовятся к штурму города. Суть плана русского командования «Гистория Свейской войны» изложила так: большей части войск ведено идти «добывать Гадяч, а генералу Алларту идти в Ромну... в таком намерении, что ежели король не пойдет на сикурс Гадяча, то Алларту не прибли­жаться к Ромну, но добывать Гадяч; буде же пойдет на сикурс, то от Гадяча отсту­пить, а Алларту в Ромен вступить, дабы одно из двух сделать».

План удался лучшим образом. Карл, находившийся в Ромнах, поверил в серьезность намерений русского командования овладеть Гадячем и в карьер отправился оказывать «сикурс» гадячскому гарнизону. Как только шведы оста­вили Ромны, в город тут же беспрепятственно вошли русские полки. Мазепа едва успел унести ноги. Ставка шведского короля переместилась в Гадяч. Но под носом у Гадяча, в 12 верстах от него, стояло местечко Веприк, находив­шееся под защитой русского гарнизона. Такая близость не устраивала короля, и он решил во что бы то ни стало выбить оттуда русских. Попытка овладеть Веприком с ходу успеха не принесла — гарнизон заперся в крепости и оказал отчаянное сопротивление. К тому же у шведов не нашлось штурмовых лестниц и инструментов для разрушения ворот и стен. В итоге королю пришлось за­няться делом, которого он не терпел,— осадой крепости. К ее штурму шведы приступили только утром 6 января.

Гарнизон Веприка с пользой для обороны использовал дни начиная с 27 де­кабря, когда шведы впервые появились у его стен. Защитники отремонтировали вал, а главное, многократно обливали его водой, и он покрылся слоем льда. Перед началом штурма генералы предупреждали Карла XII о трудностях овла­дения обледенелым крепостным валом и дорогой цене, которую надлежало уплатить за достижение цели. Король, однако, не внял советам: «Я буду орудиями обстреливать вал, так что неприятель и не посмеет выглянуть... Вы уви­дите, как быстро ворвутся солдаты в Веприк». Первый приступ не принес успеха — осажденные отбили штурм с большим уроном для неприятеля. Столь же безуспешными оказались и два последующих. В «Гистории Свейской войны» сказано, что защитники Веприка «отдались на дискрецию» после того, «когда уже у наших пороха не стало». По другой версии, комендант крепости Вильям Фермор сдачей крепости совершил измену 2. Крепость была сдана в ночь на 7 января. А неделю спустя, 12 января 1709 г., царь издал указ, явно навеянный случившимся в Веприке. Петр адресовал его всем комендантам крепостей, в том числе и только что назначенному комендантом Полтавской крепости Алексею Степановичу Келину. Указ требовал удерживать крепость до последнего сол­дата — сдача ее неприятелю влекла смертную казнь. Указ, кроме того, опреде­лял порядок замещения должности коменданта: в случае гибели коменданта его пост занимал помощник, в случае гибели помощника — оставшийся в жи­вых старший по званию офицер и т. д.

Овладение Веприком принадлежит к одной из самых безрассудных акций шведского короля. Надежды на то, что солдаты «быстро ворвутся» в крепость, не оправдались. Благоразумие требовало отказа от исполнения намерения, если оно влекло колоссальные жертвы. Однако король находился во власти азарта и упрямства: чем решительнее ему сопротивлялись, тем настойчивее он доби­вался своей цели. Его разгоряченную голову не могли остудить даже небыва­лые в этих краях морозы. Итог операции крайне плачевный: королевское упрям­ство стоило потери 3000 солдат и офицеров. Среди сложивших головы находи­лось немало офицеров, составлявших гордость королевской армии.

Обе армии несли потери не только в ходе военных действий, но и от не­обычайно суровой зимы. Стужа в 1708 г. охватила всю Европу и нанесла огром­ный ущерб садам и посевам. Как правило мягкая, зима на Украине в том году тоже выдалась на редкость холодной. Солдаты в лучшем случае обмораживали лицо, руки, ноги, в худшем — замерзали совсем. 22 декабря Карл Ренне доно­сил Меншикову: «Кого ни пошлешь, повредит лицо либо руки или ноги озно­бе». Обобщенные сведения о потерях русской армии от декабрьских морозов 1708 г. приводит «Гистория Свейской войны»: «В то время мороз был чрезвы­чайный, так велик, что птицы на воздухе мерли; и хотя наши большую часть дороги шли возле лесу, также ночевали около деревень, однако же со 150 человек ознобили руки и ноги и несколько десятков померло».

Неприятель нес во много крат большие потери. Экипировка шведских сол­дат, поизносившихся после выхода из Саксонии, не была приспособлена к усло­виям суровой зимы. Современники из шведского лагеря оставили немало сви­детельств, сколь много солдатских и офицерских жизней унесла зимняя стужа. Представитель Станислава Лещинского при ставке Карла XII Понятовский за­писал: «Прежде чем прийти в Гадяч, шведы потеряли три тысячи солдат, за­мертво замерзших; кроме того, всех служителей при повозках и многих лоша­дей». Другой участник похода шведского короля, Даниэл Крман, в своем днев­нике зарегистрировал некоторые подробности. Запись от 22 декабря 1708 г. (2 ян­варя 1709 г.), когда Крман держал путь к Гадячу, куда направлялся король с «сикурсом»: «Я положил еще на воз раскаленный кирпич для обогревания ног и рук... надо было преодолеть во всяком случае две мили, идущие через широчайшие степи, которые так пронзительно продувал яростный и леденя­щий скифский ветер, что некоторые из наших конных возниц окоченели на­смерть. Они были найдены бездыханными на телегах и возах, особенно те, ко­торые заснули после неумеренного поглощения горилки... На следующий день наши хирурги начали отрезать своими бритвами отмороженное и гниющее мясо

от пальцев рук и ног у некоторых солдат и приходящих для этого в нашу квартиру людей»

К началу декабря 1708 г. Петр считал шведскую армию настолько измо­танной и ослабленной, что допускал возможность генерального сражения, от которого ранее настойчиво уклонялся. Сохранился указ царя, обращенный к участникам военного совета, состоявшегося в главной ставке русской армии, по-видимому, 3 декабря. Указ подвел итоги кампании 1708 г., оцениваемой царем в высшей степени положительно, поскольку она обескровила шведское войско. «Понеже всегда советовано,— писал царь,— удалятися от генеральной баталии, что и чинено чрез все лето, чувствительно же великой урон неприя­телю учинен. Ныне же по всем видам едва или и весьма невозможно без гене­ральной баталии обойтиться». Два обстоятельства, по мнению Петра, благо­приятствовали тому, что именно сейчас, в зимние месяцы, следовало не укло­няться, а искать решающего сражения Северной войны. Во-первых, наступив­шая зима сковала льдом реки и болота, «все гладко стало», т. е. создавались благоприятные условия для маневра. Во-вторых, что еще более существенно, с генеральным сражением следовало поспешить, чтобы тем самым предупре­дить соединение с главной шведской армией на Украине войск Лещинского и корпуса генерала Крассау, находившегося в Польше. Резюмируя свои сообра­жения, Петр считал, что битву надо давать до наступления весны, «ибо тогда худого, а не лучшего ждать». Своим мнением о неизбежности генеральной бата­лии в зимнее время Петр поделился с Ф. М. Апраксиным. 3 декабря он писал ему: «Однако ж не чаю, чтоб без генеральной баталии сия зима прошла (понеже к весне, и без опасения есть)».

Документов об обсуждении предложения царя на военном совете 3 декабря в Лебедине не сохранилось, но, по-видимому, оно было отклонено. Если бы военный совет подтвердил необходимость дать генеральную баталию, то даже при отсутствии решения военного совета и письменных «мнений», поданных его участниками, документы той поры донесли бы до нас какие-либо признаки подготовки к генеральному сражению. Их нет. Единственное отражение опасе­ний царя относительно возможности «случения» армий Крассау и Лещинского с королем и его намерения не допустить этого «случения» находится в указе генералу на русской службе барону Генриху фон дер Гольцу от 22 декабря 1708 г. Царь предписал барону отправиться в Киев, а оттуда — в Польшу. Цель пребывания там русских войск определена с присущей царю четкостью: «...на­крепко надлежит смотреть, дабы никакими мерами неприятеля через Днепр с помощию Божией не пропустить», не останавливаясь при этом перед сражением с ним.

Относительное затишье на театре войны позволило Петру уделить время и внимание делам, не имевшим на первый взгляд непосредственного отношения к военным заботам. В Сумах, где царь находился около полутора месяцев, его можно было наблюдать за изучением печатных книг, чтением переводов, состав­лением указов об организации губерний, совершенствованием гражданского шрифта.

Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, ведавший печатным делом, прислал Пет­ру две книги: «Побеждающую крепость» Эрнеста Фридриха Боргсдорфа с изло­жением принципов обороны крепостей и «Римплерову маниру о строении кре­постей» Георга Римплера. Петр нашел, что «печать во оных книгах зело перед прежнею худа, не чиста и толста». Не удовлетворило царя и качество перепле­та — он был «очень дурен»: от неумело сделанных корешков переплетов «книги таращатся». Царь не ограничился замечаниями и давал советы, как исправить погрешности, проявив при этом вполне профессиональные познания в печатном и переплетном деле. Петр обнаружил недостатки в начертании букв «б» и «п». «Литеру «буки», также и «покой» вели переправить,— писал он Мусину-Пуш­кину 4 января 1709 г.,— зело дурно сделаны почерком, также толсты». Чтобы книги «не таращились», Петр рекомендовал их «гораздо слабко и просторно в кореню делать». В тот же день царь отправил письмо Андрею Андреевичу Виниусу, выступавшему после опалы в роли переводчика: «Также книжку огне­стрельную, которую выписку изо всех авторов о огнестрельных составах и о прочем, что к фейерверку надлежит, которую ты с голландского языка перевел в Посольском приказе лет тому назад с двенадцать, приищи ныне черную, с ко­торой ты переводил, понеже оная у нас утерялась». Это письмо еще одно из свидетельств невероятно цепкой памяти Петра.

Замечания Петра Мусин-Пушкин реализовал не сразу. Лишь в марте, когда он находился в Воронеже, царь, видимо, вновь напомнил ему о качестве пере­плетов книг, причем, надо полагать, в выражениях, вынудивших Ивана Алек­сеевича отправить несколько писем в Москву к переводчику Федору Поликарповичу Поликарпову с требованием улучшить переплеты: «Как приедет Алек­сандр Васильевич Кикин к Москве, и ты сходи к нему и посмотри книги, кото­рой переплет изволит хвалить царь, чтоб и наш переплетчик так переплетал добре» .

В усовершенствовании гражданского шрифта, который должен был заме­нить церковнославянские литеры, Петр принимал активнейшее участие, доби­ваясь более упрощенного начертания букв, сохранившегося без существенных изменений до наших дней. В новом алфавите отсутствовали буквы со сложным звуковым сочетанием «кси» и «пси», устранены были и титлы, а также вынос­ные буквы. Первые книги, напечатанные «новоизобретенными литеры», появи­лись в 1708 г. Шрифт непрерывно совершенствовался и окончательно был ут­вержден Петром в 1710 г. Просмотрев образцы литер, он внес в них последние поправки и на обратной стороне листа с азбукой написал: «Сими литеры печа­тать исторические и мануфактурные книги. А которые подчернены (вычеркну­ты.— Н. П.], тех в вышеписаных книгах не употреблять»6. Еще раньше было изменено обозначение чисел: вместо букв числа стали изображать арабскими цифрами. Первая книга с арабскими цифрами вышла в свет в 1703 г. Это был знаменитый учебник, составленный талантливым педагогом Леонтием Филиппо­вичем Магницким,— «Арифметика, сиречь наука числительная».

При Петре распространение книг достигло небывалых размеров, о чем под­робнее будет рассказано в соответствующей главе. Здесь лишь отметим, что в отличие от XVII в., когда единственная типография в Москве выпускала преиму­щественно книги церковного содержания, к концу жизни Петра в старой и новой столицах действовали шесть типографий, печатавших светские книги. Свыше двух третей книг, опубликованных с 1708 по 1725 г., было посвящено военной и военно-морской тематике. Печатались также книги юридического содержа­ния, художественные произведения, словари, календари и т. д. К новым видам печатной продукции относились царские и сенатские указы, а также реляции о победоносных сражениях русских войск. Книги и реляции богато иллюстри­ровались гравюрами иностранных и русских мастеров: Адриана Шхонебека, Петра Пикара, братьев Алексея и Ивана Федоровичей Зубовых, Алексея Ива­новича Ростовцева и др.

Значительная часть печатавшихся в России книг являлась переводами с иностранных изданий. Петр и здесь не стоял в стороне, снабжая переводчиков соответствующими наставлениями. Ивану Никитичу Зотову, переводившему кни­гу Франсуа Блонделя «Новая манера укрепления городов», и Конону Зотову, пе­реводившему с французского книги о флоте, царь в феврале 1709 и в январе 1715 г. рекомендовал руководствоваться следующим правилом: сначала необхо­димо «выразуметь» смысл переводимого текста, а затем «на своем языке уже так писать, как внятнее может быть». Петра интересовала не близость перевода к оригиналу, а суть дела, возможность усвоить смысл переводимого. Поскольку книги предназначались «не праздной ради красоты, но для вразумления и на­ставления», перевод должен быть лаконичным и понятным. В качестве образца Петр отправил отредактированный им перевод книги о хлебопашестве, из кото­рого он изъял «лишние», по его мнению, сюжеты — они «время только тратят и у чтущих отъемлют» .

С конца 1708 г. Петр начал осуществлять губернскую реформу. Указ от 18 декабря извещал о намерении «для всенародной пользы учинить 8 губерний и к ним расписать города». Первоначально были учреждены Московская, Ингерманландская (переименованная в Петербургскую), Смоленская, Киевская, Азовская, Архангелогородская и Сибирская губернии. В 1714 г. из Казанской были выделены Нижегородская и Астраханская, а в 1713 г. возникла Рижская губерния. Суть реформы состояла в том, что между старинными уездами и центральными учреждениями в Москве, которым непосредственно подчинялась уездная администрация, появилась промежуточная инстанция — губернские уч­реждения. Губернии возглавляли губернаторы, наделенные всей полнотой ад­министративной, судебной, финансовой и военной власти. Губернаторами царь назначил близких ему людей, пользовавшихся его доверием. Управление Петер­бургской губернией поручалось Меншикову, в Воронежскую был назначен адми­рал Федор Матвеевич Апраксин, в Казанскую — его брат Петр Матвеевич, а в Московскую — Тихон Никитич Стрешнев. Для организации губернских учреж­дений предоставлялся годичный срок — новые учреждения должны были присту­пить к работе с 1710 г.

Проведение губернской реформы преследовало несколько целей. Одна из них связана с Астраханским восстанием и восстанием на Дону. Оба выступле­ния обнаружили слабость местной администрации, отсутствие в ее распоряже­нии необходимого контингента вооруженных сил, чтобы подавить восстания в зародыше и избавиться от необходимости вызывать полки с театра военных действий. Губернская реформа, кроме того, была нацелена на обеспечение свое­временного сбора налогов и рекрутов, а также мобилизации селян и горожан на трудовую повинность. Воинские команды, находившиеся в распоряжении областной администрации, помогали выколачивать налоги и рекрутов в уездах, население которых оказывало сопротивление.

Областная реформа принадлежит к числу едва ли не самых необдуманных административных преобразований Петра. Прежде всего не был определен прин­цип комплектования губерний — неизвестно, чем руководствовался Петр, когда приписывал тот или иной город к той или иной губернии: размерами террито­рии губернии, или численностью ее населения, или экономико-географическими соображениями и т. д. Областная реформа, далее, четко не определила место областной администрации в правительственном механизме страны, т. е. ее от­ношение к центральным учреждениям и уездной администрации. Одно из раз­рушительных следствий областной реформы обнаружилось сразу же после ее проведения — она привела к ликвидации Ратуши, поскольку одна из главных функций этого учреждения — сбор налогов был передан теперь губернской ад­министрации.

Учреждение губерний, а также царские распоряжения о развитии и усо­вершенствовании переводного, переплетного и печатного дела — все это действия царя, хотя и непосредственно не связанные с военными операциями, но косвен­но удовлетворявшие потребности войны: книги, например, обучали строительству крепостей и искусству овладения ими, а введение гражданского шрифта упрощало чтение таких книг и облегчало усвоение прочитанного. Но в течение второй половины 1708 и первой половины 1709 г. Петр, как и раньше, находил время вникать в дела совсем иного масштаба и назначения. То он наставлял Кикина об устройстве фонтанов: «Не забудь о фонтанах к весне (как я сам тебе говорил), чтоб Кинтлер поприлежнее работал»; то отправлял письмо англий­скому купцу Андрею Стейлсу, чтобы тот выписал из Англии «добрых каран­дашей», а из Вест-Индии — «пуда два добрых табачных семян»; то велел Ф. М. Апраксину прислать в Троицкое семена цветов: «Ежели еще о садовнике в Москве не писано, то изволь ныне отписать, понеже в Троицкое весьма на­добно к будущей весне отправить. И вели ему с собою взять семян всяких трав и цветов, которых там нет» .

В перечисленных случаях проявлялась страсть царя к мелочам, к заботам отнюдь не государственного масштаба. Но такова была натура Петра, и от при­вычки вникать в мелочи повседневной жизни он не освободился до конца дней своих.

Отбывая в начале февраля из Сум, Петр оставил Репнину, Шереметеву и Меншикову «меморию, что без меня чинить». На Репнина возлагалась обязан­ность укомплектовать полки рекрутами и офицерами, а также снабдить их ору­жием. Что касается военных действий, то, как и раньше, надлежало наносить урон неприятелю неожиданными нападениями «и всяко приключать оному бес­покойство»; следовать за ним «как близко возможно», однако смотреть, чтобы Карл XII не прорвался к Днепру на соединение с войсками шведского генерала Крассау и польскими отрядами Лещинского. Шереметев должен был выпол­нить одно конкретное поручение — настичь корпус шведского генерала Крейца, находившийся в стороне от основных сил Карла XII, и разгромить его. Судя по всему, Петр не исключал возможности движения шведских войск внутрь Рос­сии. В этом случае Шереметеву надлежало преследовать войска, оставленные королем на Украине. Уже находясь в Воронеже, царь еще раз обязал своих гене­ралов уклоняться от генерального сражения. «А ежели неприятель захочет ба­талии, то до моего прибытия не давать главной баталии»,— писал он Менши­кову 29 марта .

Петру не терпелось перед расставанием с армией встретиться с Меншиковым. 26 января он писал своему фавориту из Лебедина: «Зело б изрядно было, чтоб ваша милость сюда, хотя на малое время, побывал, а ежели теперь нужду имеете, то хотя на Воронеж приезжайте, ибо необходимая нужда с вами видеть­ся и определить». Александр Данилович имел «нужду», но оставить армию ни­как не мог — как раз в те дни Карл XII, не дождавшись подкреплений от Ле­щинского и Крассау, начал свой поход в Слободскую Украину. Поэтому 28 ян­варя князь отвечал царю: «Буде изволите на Воронеж идти, не изволите ль заехать в Ахтырку для осмотрения того места, куда и я мог до вашей милости, смотря по случаю, прибыть». Что для Меншикова наступили горячие дни, яв­ствует из двух операций, осуществленных в районе Опошни и в самой Опошне. В первой из них, закончившейся равными потерями с обеих сторон, неприя­тельскими войсками командовал сам король. Во второй шведы, как доносил свет­лейший, «хотя были и малолюдны, однако же зело жестоко держались и не вдруг сдались, пока их к тому наши огнем и гранатами не принудили» .

Движение шведов на восток было очередным тактическим промахом коро­ля, ибо тем самым он усугублял и без того критическое положение своей армии, лишая ее возможности получить подкрепление из Речи Посполитой. Карл XII, как известно, не отличался ни благоразумием, ни осмотрительностью. На уго­воры генералов воздержаться от реализации рискованного плана он ответил:

«Нет, отступление за Днепр походило бы на бегство; неприятель станет упорнее и высокомернее. Мы прежде выгоним из казацкой земли русских, укрепим за собою Полтаву, а между тем наступит лето, и тогда оно покажет нам, куда напра­виться».

Единственным человеком, который не только поддержал намерение короля не уходить за Днепр, но и горячо убеждал в бесспорной необходимости претво­рить его план в жизнь, был Мазепа. Но, выступая в роли главного консуль­танта короля по «казацким делам», бывший гетман руководствовался только своекорыстными интересами. Мазепа великолепно понимал, что уход шведов за Днепр означал крах его надежд на сохранение власти над гетманщиной. Зная отношение к себе украинского народа, он сознавал, что без шведов ему не удер­жать булавы.

Поход Карла XII на восток продолжался недолго: 13 февраля король достиг самого восточного пункта, куда ступала нога шведского солдата,— Коломака. Не доезжая до него, состоялся знаменитый разговор Карла XII с Мазепой. Ста­раясь выказать любезность, бывший гетман сказал королю, что до границы меж­ду Европой и Азией осталось восемь миль. «С этим не согласятся географы»,— возразил король. Однако во время очередной остановки для отдыха он велел позвать генерал-квартирмейстера Гилленкрока и заявил ему: «Мазепа сказал, будто отсюда недалеко до Азии». Гилленкрок: Ваше величество, шутите. Король: Я никогда не шучу. Ступайте и узнайте у Мазепы.

Гилленкрок отправился к Мазепе и растолковал ему, что такого рода шутки с королем весьма опасны, так как он ради эфемерной славы готов двинуться туда, где этой славы никогда не обретет.

От Коломака Карл XII круто повернул на запад. Это решение короля от­носится к труднообъяснимым. Что его заставило изменить план: запоздалое признание его несостоятельности или начавшееся половодье, превратившее сте­пи Украины в сплошь покрытое водой пространство? Поклонник военных даро­ваний короля так и написал, что план Карла XII «был разрушен силами при­роды». Но приведенное суждение А. Стилле не выдерживает ни малейшей кри­тики, ибо разлив рек от преждевременного таяния обильных снегов происходил с такой же интенсивностью на востоке от Коломака, как и на западе от него. Как бы то ни было, но небольшие ручейки действительно превращались в без­брежные реки, и неприятельская пехота, повернув на гетманщину, шла по воде, негде было просушиться. Движение шведов сопровождало зарево пожаров — они предавали огню все, что встречали на своем пути и что не успели сжечь при движении на восток.

В один и тот же день, 14 февраля, когда Карл вступил в Коломак, Петр прибыл в Воронеж. Там он находился почти два месяца — до 10 марта. Во вре­мя пребывания в Воронеже царь «во всех почти трудных работах был предначинатель и указатель доброго мастерства». Затишье на театре войны позволило Меншикову отправиться в Воронеж. Перед тем как отбыть туда, он оставил Ше­реметеву «пункты моего мнения не в указ», т. е. рекомендации, исполнение которых было бы желательно, но не обязательно. «Мнение не в указ» — это по сути программа действий войск фельдмаршала на ближайшее время, которая обнаруживает в ее авторе широту взгляда на возможный ход военных опера­ций.

Меншиков исходил из возможности двух неприятельских акций: либо шве­ды попытаются прорваться к Днепру и форсировать его, чтобы соединиться с поляками Лещинского и корпусом Крассау, либо останутся «весновать» на Украине, сконцентрировав свои силы в междуречье Ворсклы и Сулы. В первом случае Меншиков рекомендовал Шереметеву «знатной промысел учинить» над арьергардом в тот момент, когда основные силы неприятеля переправятся на противоположный берег Днепра. Во втором случае светлейший советовал «не­приятелю докучать» мелкими «партиями». И в том и в другом случае следовало держаться поближе к шведам, не упускать их из виду. Петр высоко оценил стратегические способности светлейшего, наложив резолюцию на его «мне­нии»: «Зело изрядные» и.

Более чем двухнедельное пребывание князя в Воронеже не оставило следов в источниках. Известно только, что он прибыл туда 14-го, а выехал 29 марта. В день отъезда из Воронежа Меншиков испросил у царя резолюции на постав­ленные перед ним вопросы. Главный из них состоял в определении плана дейст­вий на случай, если «по слитии вод при первой траве неприятель пойдет на нас и будет искать баталии». Царь дал на него предельно четкий ответ. На время своего отсутствия он ограничивал действия русской армии нападениями на про­тивника «знатными партиями», чтобы ему «всяко, по возможности, вредить». Вооружившись планом действий, Меншиков отправился к армии, а Петр, про­ведя в Воронеже еще около двух недель, 10 апреля отбыл по Дону в Азов, где пришвартовался 22 апреля.

Долгое время считалось, что царь отправился в недавно завоеванную кре­пость на Азовском море с мощным флотом, созданным на Воронежской верфи, чтобы удержать Османскую империю от объявления войны России, т. е. что это путешествие преследовало исключительно внешнеполитические цели. Флот дол­жен был отрезвляюще подействовать на сторонников агрессивной политики в султанском дворце. Теперь, однако, доказано, что попавшие в свое время на страницы научных трудов сведения «Дневника пребывания царя в Воронеже» о 241 корабле различных классов, среди которых будто бы насчитывалось 29 крупных боевых кораблей, входивших в состав воронежского флота, не отно­сятся к достоверным: с царем в Азов отправилось всего-навсего два корабля; иными словами, ни о какой демонстрации военно-морских сил России не могло быть и речи. Остается гадать, как и почему на страницы «Дневника» попало названное выше число кораблей, тем более что Феофан Прокопович, современник царя и автор «Истории императора Петра Великого», тоже писал, что Петр «по­ехал рекою Доном в Азов на двух русских бригантинах и на скампавеях ита-лианских» .

Предположение, что русское командование специально, как тогда было при­нято, распространяло слух об армаде, двигавшейся из Воронежа к Азову, чтобы удержать султанский двор от призывов графа Пипера и Мазепы принять участие в войне на стороне шведов, сомнительно уже потому, что в таком случае в «Днев­нике» было бы сказано о подлинной цели распространения этого слуха. Поэтому следует признать более достоверной версию А. П. Глаголевой, считавшей, что слух о движении огромного количества кораблей к Азову и планах Петра завое­вать не только Крым, но и Османскую империю распространяли шведы. На этот счет у них были серьезные резоны — поссорить Россию с султанским двором и привлечь его на свою сторону. Но и эта интерпретация факта вызывает вопрос, остающийся без ответа: почему о ложности слуха не сказано ни слова в «Днев­нике», в то время как его составителю была хорошо известна подлинная числен­ность кораблей.

Как бы то ни было, но слух о пополнении азовского флота новыми кораб­лями и прибытии в Азов царя донесли до Стамбула греческие купцы, чем вызва­ли там панику. 10 июня 1709 г. русский посол П. А. Толстой доносил Г. И. Голов­кину, что султанский двор считает эту акцию царя показателем намерения Рос­сии «ныне начать войну с турками». Слухи «так возмутили здешний народ несказанно, что, ежели бы подробно все доносить, мало бы было и целой дести бумаги к написанию всего». И все же некоторые подробности паники в столице Толстой сообщил: «...многие турки начали было из Константинополя бежать в Азию, и по улицам, и по торжищам явно уже кричали, что будто флота морская Московская пришла уже во Фраческое гирло и мало-мало что не воздвигнулась превеликая рабелия (бунт.—Я. Я.) на султана, и на везира, и на прочих на­чальников, также и на мене». Прибытие царя в Азов «такой превеликой страх сим варваром учинило, что беспаметно все, яко безумные, поколебались и врознь было побежали... а потом помалу усмирились, и ныне с помощию Вышняго все успокоилось» . Паника улеглась, но османы еще долго находились под ее впе­чатлением и требовали от Толстого, чтобы русское правительство либо продало им корабли, либо уничтожило их. Кстати, азовский флот серьезной угрозы не представлял, ибо значительная часть кораблей успела превратиться в труху.

Царь прибыл в Азов 26 апреля, осмотрел Азов и Троицкое и поделился впе­чатлениями об увиденном. Они были неоднозначны. 3—4 мая он писал Ф. М. Ап­раксину о состоянии крепости, которым был явно не удовлетворен: «О здешнем объявляю вкратце, что, кроме Азовского главного валу, и то опрочь реки, ничего в совершенстве не обрел, но в древнем хаосе... Флот здешний большою частию сгнил... Гаван вчерась осматривали, которой конечно надлежит выкопать так, как я говорил...» Виной всему явилось, по мнению царя, «разноначалие», отсут­ствие согласованных действий приказной администрации и губернатора. По-иному Петр оценил работы в Троицком. Меншикова он извещал: «...сие место, которое пред десяти летами пустое поле видели (чему сами сведомы), ныне, с помощию Божиею, изрядной город купно с гаваном обрели (и хотя где долго хозяин не был и не все исправно, однако ж есть что смотреть)» .

Гордиться увиденным основания у царя имелись, но выбранное для этого время нельзя считать удачным — надвигалась решающая схватка с противни­ком. К тому же для инспектирования крепости и гавани было достаточно не­скольких дней, а царю почему-то понадобился целый месяц. Остается одно — не исключать внешнеполитическую цель из поездки царя к берегам Азовского моря. Что дело обстояло именно так, явствует из многочисленных донесений русского посла в Стамбуле Петра Андреевича Толстого о переполохе в султан­ском дворце, вызванном пребыванием царя в Азове.

Но у царя была еще одна цель продолжительного пребывания в Азове. Речь идет об излечении Петра от какого-то недуга. О том, что он прибыл в Воронеж больным, есть его прямое свидетельство. В день приезда Петр отправил Менши-кову письмо с извещением, что «в пути великую нужду принял для беспутицы», и требованием, «не мешкав», выслать к нему доктора Дунеля, в котором он имел «нужду для себя» .

В Азове и Таганроге царь проходил курс лечения, принимал лекарства, эффективно действовавшие в теплом климате. 4 мая 1709 г. Петр писал Меншикову: «О себе объявляю, что я с первого числа сего месяца начал принимать ле­карство, которое зело сильно действует, понеже здешней воздух жаркой оному помогает». Письма ближайших дней тоже содержат сведения о лечении недуга. 5 мая: «...лекарство мое зело действует, только я от него, как ребенок, без силы стал, однако, чаю, когда выду из лекарства, то сие безсильство, с помощию Бо­жиею, в пользу будет». 9 мая: «О себе объявляю, что я от жестоких лекарств и заключения семидневного свободился вчерась (и почал примать легкия ле-карствы, которых, дохтур сказал, еще десять дней примать надлежит), которые, слава Богу, хотя зело хорошо действовали, однако ж так стал безсилен, как ребенок».

Пока Петр пребывал в Воронеже и Азове, фактическое командование ар-

мией находилось в руках Меншикова. Его главенствующая роль на театре военных действий определялась прежде всего положением царского фаворита, а так­же тем, что он командовал кавалерией — самым мобильным родом войск. Алек­сандру Даниловичу принадлежит честь первым разгадать планы Карла XII еще в те дни, когда король повернул от Коломака на запад. 15 февраля, т. е. задолго до того, как шведы предприняли осаду Полтавы, Меншиков завершил свое по­слание царю догадкой, полностью потом подтвердившейся: «И по сему призна­ваем, что правитца не инуды куды, точию к Полтаве, а болыпи, чаю, ради запо-рожцов».

Что привлекало шведского короля в Полтаве, какими соображениями он руководствовался, когда проявлял настойчивое желание во что бы то ни стало овладеть этим городом?

Современники из шведского лагеря единодушны в утверждении, что мысль об овладении Полтавой подсказал Карлу XII Мазепа. Согласно показанию од­ного из пленных, расчет Мазепы был прост: «если оную (Полтаву.— Н. П.) добудет, может всю к себе приклонить Украину» 16. Мазепа полагал, что, если шведы овладеют Полтавой — крупным административным центром гетманщи­ны, молва об этом быстро распространится по Украине, население убедится в неодолимости сил шведов и в его отношении к ним произойдет перелом: украин­ское население не только прекратит сопротивление, но и станет активно помо­гать бывшему гетману и его новому покровителю. В этих рассуждениях Мазепы, возможно, был известный резон, и Карл XII, быть может, и поддался уговорам изменника. Но аргументы Мазепы ничего бы не стоили, если бы сам король не оценил преимущества, которые он мог получить в случае, если бы Полтава ока­залась под его контролем. Во-первых, приток Днепра — Ворскла, на которой стояла Полтава, была удобной артерией, связывавшей город с Днепром. Пере-волочна, находившаяся в устье Ворсклы, открывала широкие возможности для переправы войск Лещинского и Крассау, а также запорожских казаков, пере­шедших на сторону Мазепы. Во-вторых, Карл XII все еще не расстался с эфемерной надеждой на вступление в войну против России Османской империи и ее вассала — крымского хана. Овладение Полтавой открывало благоприятные условия для соединения шведов с силами нового союзника.

И тем не менее обладание Полтавой не было сопряжено с преимуществами, которые могли бы оказать решающее влияние на ход войны. И если Полтаве, а не какой-либо другой крепости Украины суждено было стать городом, у стен которого разыгрался трагический финал шведской армии, то в этом немалую роль сыграли личные качества короля, причудливые свойства его характера.

У Полтавы произошло то же самое, чему мы были свидетелями у стен Веприка, с той лишь весьма существенной разницей, что Веприк занял место печального эпизода Северной войны, в то время как Полтаве суждено было стать городом, где прекратила существование шведская армия. При овладении Пол­тавой, как и Веприком, король проявил крайне пагубное для своего дела упрям­ство. У Веприка оно в конечном счете принесло победу, купленную, правда, ценой потери 3000 человек. С полтавской эпопеей, длившейся почти три меся­ца, связаны еще большие потери при отсутствии каких-либо успехов, ибо шве­дам так и не удалось сломить сопротивление славных защитников города.

Полтаву называли крепостью. Но с крепостью у нас ассоциируются мощ­ные кирпичные или каменные стены с бойницами, наполненными водой рвами и прочими оборонительными сооружениями. При упоминании слова «крепость» вспоминаются кремлевские стены в Москве, Казани, Астрахани, Шлиссельбур­ге, Нарве или на Соловках. Ничего этого в Полтаве, как и во множестве осталь­ных украинских крепостей, не было. Очевидец Даниэл Крман оставил лаконичное описание Полтавы: «Мы увидели небольшой городок, расположенный на холме, окруженный с двух сторон невысокими холмами и укрепленный двой­ными насыпями и такими же валами».

Впервые неприятельская «партия» — не более 300 человек — появилась под Полтавой 1 апреля 1709 г. Шведы не рассчитывали столь малочисленным отря­дом овладеть городом. Они преследовали более скромную задачу — разведать силы гарнизона. С этого времени не проходило ни одного дня или ночи, чтобы шведы не предприняли каких-либо акций против крепости и ее защитников. 3 апреля, например, шведы — уже численностью 1500 человек — попытались овладеть городом штурмом. Затея не удалась. Штурм повторили под покровом ночи, а также 5 апреля. После того как неприятель убедился, что город с налету ему не взять, он приступил к осадным работам: рытью траншей и подкопов. 14 апреля рекогносцировку крепости произвел сам король. Он обнаружил, что один из ее валов был достаточно низким, и велел штурмовать именно этот вал. Штурм стоил неприятелю 500 человек убитыми. Возобновив осадные работы, шведы особые надежды возлагали на подкоп с заложенными в него бочками с порохом. На 23 апреля намечалось разрушение вала и ворот. Но взрыва не по­следовало. «Осажденными,— записал в дневнике Д. Крман,— был унесен порох, вложенный в подкоп, в тот самый час, когда шведы были уверены, что ворота с укреплениями взлетят на воздух». Не подозревая об этом, шведы подожгли фитиль, изготовились для атаки, чтобы «по взорвании взбежать в крепость», но им пришлось ни с чем отступить на исходные рубежи 17.

Первое известие о намерении шведов овладеть Полтавой Петр получил в начале мая от Шереметева. 5 мая царь, извещая Меншикова о сообщении фельд­маршала, будто шведы «хотят доставать Полтаву», просил у князя подтвержде­ний: «...изволь нас уведомить, правда ли то и довольно ли во оной Полтавской крепости провианту и прочего, что ко осаде потребно». Меншиков отвечал 11 мая: «...в той крепости, как к нам от 5-го дни пишет комендант Келин, нужды никакой нет». Комендант, продолжал светлейший, не сидит сложа руки, а со­вершает вылазки. В одну из них ему удалось напасть на шведский обоз, пору­бить «многих шведов» и «несколько от обозов их лошадей» оторвать, из кото­рых Келин прислал к нему «зело изрядную лошадь». Мажорный тон письма не успокоил царя. Он писал Александру Даниловичу: «...в осаде Полтавской гораздо смотреть надлежит, дабы оная, с помощию Божиею, конечно освобоже-на или по крайней мере безопасна была от неприятеля». «Сие место зело нужно» — так оценил Петр значение Полтавы. Он предлагал облегчить оборону крепости и положение гарнизона двумя способами: либо организовать диверсию на Опошню и тем отвлечь силы короля от Полтавы, либо расположить войска так близко к Полтаве, чтобы было «всегда возможно в город людей прибавли-вать и амуниции» .

Цитированное письмо царя датировано 9 мая. На это обстоятельство сле­дует обратить внимание, ибо мысль светлейшего работала в том же направле­нии, что делает честь как Петру, так и Александру Даниловичу. В начале мая князь созвал военный совет для обсуждения вопроса, как помочь Полтаве, «оной крепости отдых учинить». Все участники совета были единодушны в призна­нии необходимости «учинить неприятелю какую диверсию» .

«Диверсия» была осуществлена 7 мая, причем объектом стала та самая Опошня, на которую рекомендовал напасть и царь. Операция началась с того, что Меншиков велел соорудить на виду у шведов мост через Ворсклу близ Опош-ни. Неприятель, привыкший к тому, что русские не проявляли наступательной инициативы, не придал этому никакого значения. Между тем русские полки, перейдя через мост, напали на окопавшихся шведов численностью 600 — 700 человек, частично уничтожили их, частично захватили в плен. Стоявшие в Опош-не шведы не рискнули вступить в сражение и укрылись за стенами замка. Убе­дившись в том, что замок с налета не взять, русское командование решило отвести свои полки на исходные рубежи. Когда о событиях у Опошни доложили Карлу XII, стоявшему у Полтавы, тот немедленно с 7000 кавалерии ринулся на помощь опошнинскому гарнизону. Но к тому времени основные силы русских переправились через Ворсклу, и королю пришлось довольствоваться лишь напа­дением на арьергард, не успевший перейти на противоположный берег.

В этом эпизоде бросается в глаза деталь, свидетельствующая о возросшем мастерстве русских войск: они не дрогнули, не поддались панике, а, напротив, оказали наседавшим шведам организованное сопротивление: «...остановясь, дали по ним из пушек и из всякого ружья несколько добрых залпов, отчего они, шве­ды, принуждены с уроном отступить к Опошне». Итог диверсии: неприятель потерял несколько сот солдат и офицеров, захвачено две пушки, пленены во­семь офицеров и 170 рядовых, освобождено из плена несколько сот граждан­ских лиц, которых шведы «в непрестанной жестокой работе держали». И хотя Карл XII не задержался в Опошне, но, в очередной раз предав ее огню, на - следующий же день возвратился к Полтаве, диверсия, как увидим позже, ока­зала помощь осажденному гарнизону и вызвала у царя радость. «Мы зело обра­довались» и отметили удачу «обыкновенною стрельбою», писал царь в ответ на извещение о сражении.

Следующую диверсию наши войска совершили десять дней спустя, 17 мая. По своим масштабам она была намного скромнее первой и все же достойна упо­минания, ибо являла пример координированных действий полтавского гарнизона и полевых войск. Вылазка гарнизона оказалась весьма эффективной: ее участ­ники атаковали неприятеля «с толикою храбростию», что выбили его из шанцев «и до берега реки прогнали», и организованно отошли под защиту крепостных валов лишь после того, как обнаружили, что к шведам подходит под­крепление.

Во время этой вылазки стряслась беда с бригадиром Алексеем Федоровичем Головиным, женатым на родной сестре Меншикова. Накануне, 15 мая, бригадир возглавил «сикурс», направленный светлейшим в Полтаву. Под покровом тем­ноты отряд из 900 человек продрался через кустарник, переправился через три речки и болото и благополучно вошел в Полтаву, пополнив силы его защитни­ков. Головин был, видимо, человеком темпераментным и настолько углубился во время вылазки в боевые порядки шведов, что его, «сбив с лошади в болото, взяли в полон». Находясь в плену, он тоже проявил характер. Князь Борис Иванович Куракин сообщил любопытную деталь пребывания Головина в плену: «...по взятии оного бригадира Головина получили ведомость, что оной был с гонором трактован. Однако ж сам неосторожно себя повел и хотел уйти, за что был посажен в клетку с ругательством».

До сих пор речь шла о более или менее крупных акциях, предпринятых русскими войсками. Что касается действий мелких «партий», то они были на­столько обыденными и совершались так часто, что не привлекли к себе внима­ния современников. Еще в начале мая, подойдя с кавалерией к Полтаве, Меншиков писал царю: «Мы, будучи здесь, праздно стоять не будем, но, при помощи Божий, всякого поиску искать потщимся». Александр Данилович в точности выполнил свое обещание. Тот самый современник Б. И. Куракин нарисовал обоб­щенную картину повседневных лихих налетов «партий» как регулярной, так и главным образом нерегулярной конницы: «И непрестанно на неприятельскую сторону партии легкой кавалерии отправляли, как волохов, казаков донских, калмыков, которые всегда неприятелю алярм (тревогу.— Н. П.) делали и лошадей отгоняли и одним разом больше семисот лошадей от обозу неприятельского отогнали, также и многих языков брали» .

Убедившись в бесплодности попыток взять Полтаву оружием, шведы 2 июня попытались достичь желаемого предложением сдать ее без боя на условиях, которые будут угодны самим осажденным, но в случае отказа капитулировать угрожали истребить всех защитников крепости. Комендант Алексей Степано­вич Келин, человек долга, незаурядной выдержки и отваги, дал достойный ответ парламентеру: «Мы уповаем на Бога, а что объявляешь, о том мы чрез прислан­ные письма, коих 7 имеем, известны, тако же знаем, что приступов было 8 и из присланных на приступе более 3000 человек при валах Полтавских положили. Итак, тщетная ваша похвальба: побить всех не в вашей воле состоит, но в воле Божией, потому что всяк оборонять и защищать себя умеет». Между тем двух­месячная осада не могла не сказаться на положении гарнизона и жителей города. Поэтому Петр 4 июня, в день своего прибытия в лагерь русских войск под Полтавой, поспешил отправить собственноручное послание Келину с обе­щанием принять меры к освобождению города от блокады. Коменданту царь предложил изложить нужды гарнизона. Тот затребовал 50 пудов пороха. В тот же день его стали перебрасывать в бомбах. Гарнизону недоставало не только пороха, но и продовольствия. Келин 8 июня доносил Меншикову, что удалось наскрести провиант гарнизону только на текущий месяц, а «впредь, будущий месяц, провианту не будет и на три дня; не только солдатам, но и всем будет нужда» .

Ознакомившись с обстановкой, Петр решил, что настал час для генераль­ной баталии. 7 июня он писал Ф. М. Апраксину: «Сошлись близко с соседьми и, с помощию Божией, будем конечно в сем месяце главное дело... иметь». На следующий день царь известил об этом намерении Г. Ф. Долгорукого: «Объяв­ляем вам, что мы здесь намерены неприятеля всеми силами атаковать, с Божиею помощию». Тут же предостережение Григорию Федоровичу: «Секретно сие держи». Однако не терпящей отлагательства задачей, которую следовало решить до генеральной баталии, Петр считал прорыв блокады Полтавы. Эту операцию он намечал осуществить 13 июня. Накануне царь отправил Келину указ, чтобы защитники Полтавы одновременно с ударом, наносимым главными силами, совершили вылазку из крепости. План сорвала погода: сильный дождь поднял уровень воды в Ворскле настолько, что операцию пришлось отменить. 13 июня Петр сокрушенно писал по этому поводу Г. Ф. Долгорукому: «Объяв­ляем вам, что сего дня намерение наше для вчерашних дождей не исполнилось, о котором, как могли, трудились чрез болоты, но не могли» 23.

Сорванная непогодой операция была компенсирована успешной атакой Ста­рых Сенжар. Оказавшийся в плену подполковник Юрлов тайно известил рус­ское командование, что в Старых Сенжарах, где содержались русские пленные, «неприятель не зело люден». Туда 14 июня был направлен во главе драгун ге­нерал-лейтенант Генскин, совершивший «изрядное дело». Драгуны штурмом взяли город, освободили около 1300 невольников, уничтожили 700 неприятель­ских солдат и офицеров. В числе трофеев оказались шведская казна — 200 000 талеров и восемь знамен. Незначительные потери русских войск — 80 убитых и 150 раненых — показатель высокой боевой сноровки и знаменательный симп­том утраты этого качества шведами — атака произошла за две недели до Пол­тавы 24. Петр не прекращал энергичной подготовки к генеральной баталии. Ее необходимость подтвердил военный совет, созванный 16 июня.

Этот день, 16 июня, примечателен еще одним событием — Карл XII был ранен в ногу. Существует на этот счет две версии. Согласно одной из них, зарегистри­рованной «Гисторией Свейской войны», король вместе со свитой, проверяя

посты, случайно оказался за пределами расположения своих войск и наткнулся на группу сидевших у костра казаков. Соскочив с коня, он застрелил одного казака и ускакал, но шальная пуля другого попала, ему в ногу. Несколько по-иному это событие запечатлели современники из шведского лагеря.

Д. Крман в дневнике под 16 июня записал: «Когда он (король.— Н. П.) услышал, что не­сколько калмыков перешли реку, то, захватив с собой несколько драбантов, пошел им навстречу, убил нескольких неприятелей и остальных обратил в бегство. И когда он уже возвращался в свой лагерь, неожиданный выстрел из московского ружья ранил его в ногу, которую он раньше сломал в Польше. Пуля, проникнув через ступню, завязла под пальцами». Близко к Крману изложил об­стоятельства ранения Карла XII человек, бывший рядом с ним,— граф Понятовский: король, объезжая на заре посты, натолкнулся на казачий пикет, обратил его в бегство и гнал до самого берега реки, достигнув которой казаки бросились вплавь. «Московские войска, находившиеся на той стороне, вели частый огонь; направленная оттуда из нарезного карабина пуля пронзила ногу короля от пятки до конца пальцев, перебив все кости ноги. Вместо того чтобы подумать о своей болезненной ране, король в течение более двух часов объезжал все посты своего лагеря и отда­вал все необходимые, на его взгляд, приказания. До сих пор никто не замечал его раны, хотя кровь из нее текла в изобилии, но когда он вернулся в свою палатку и пожелал ступить на землю, то пал навзничь, потеряв сознание».

Оба современника почти одинаковыми словами отметили самообладание и выдержку короля во время операции. Крман: «Операция длилась целый час, затянувшись потому, чтобы случайно не повредить нервы и жилы пальцев. Но король не обнаружил ни единого признака боли и, сохра­няя веселое выражение лица, побуждал лекарей, чтобы они взяли ножи и, не боясь, резали, и как следует резали, мясо на раненой ноге». Понятовский: «Он сам подбадривал хирургов, чтобы они не жалели и вырезали, что было нужно».

Пристальное внимание к версиям ранения королевской ноги вызвано не толь­ко желанием прояснить истину и определить более достоверную из них (пред­почтение следует отдать очевидцам), но главным образом тем, что в этом инци­денте его королевское величество предстает во всей неприглядной наготе чело­века столь же безответственного, сколь и легкомысленного. В самом деле, Карл XII привел свое воинство за тридевять земель от родных берегов Сканди­навии и оказался на чужой территории в таком катастрофическом положении, что ему, казалось бы, впору было думать о том, как унести ноги самому и слепо верившим в его счастливую планиду солдатам, а не бравировать личной отва­гой. Между тем Карл, пренебрегая опасностью, нередко безмятежно расхажи­вал под пулями русских солдат, посылаемых с противоположного берега Ворск-лы. Ему, похоже, доставляло удовольствие подвергать опасности жизнь и своих генералов, например Левенгаупта, с которым он отправился на рекогносциров­ку и под которым была убита лошадь. Напоминаний о предосторожности Карл не признавал и еще более распалялся, когда ему пытались внушить, что без­рассудно находиться на виду у неприятеля и подставлять свой лоб под его пули. Слово «рисоваться» к нему не подходит, ибо он всерьез рисковал жизнью. Вряд ли также справедливо предполагать, что он сознательно искал шальной пули, чтобы свести счеты с жизнью в украинских степях. Скорее всего здесь имело место проявление нескольких черт его характера.

В личной отваге Карлу XII не откажешь — ее он подтверждал своим каждо­дневным поведением. Вместе с тем нельзя не заметить и его безграничную веру в божественное происхождение своей власти и спасительную силу рока, обере­гающего его королевскую жизнь. Наконец, имел значение и фактор поведения предводителя похода, личный пример короля. То обстоятельство, что король на­ряду с солдатами переносил все тяготы походной жизни, что он рисковал собой так же, как и простой смертный, оказывало сильное воздействие на моральный дух всех участников походов, от рядового солдата до генерала.

Шведские историки из числа поклонников Карла XII связывали трагический конец его армии с пресловутым ранением короля. Это, конечно, глубокое заблуж-

дение, полное игнорирование реальной обстановки. Шведская армия была обречена на гибель задолго до ранения Карла XII. Никто не мог знать только одного — где она обретет свой бесславный конец: то ли у Гадяча или, скажем, Венрика, то ли у~валов Полтавы. Ход событий опрокинул все расчеты самонадеянного короля. Карл XII полагал, что окружил Полтаву и что ее гарнизон угодил в мышеловку. В действительности он сам со своей армией находился в стратегическом окружении, и к лету 1709 г. уже исчезла возможность вырваться из него.

Заключительный акт трагедии шведской армии под Полтавой начался 15 июня. В этот день часть русских полков переправилась через Ворсклу, до этого разделяв­шую две неприятельские армии. Когда Реншильд донес об этом королю, тот пере­дал через адъютанта: пусть фельдмаршал действует по своему усмотрению. Эта реплика обнаруживает новые черты в поведении Карла XII. Ранее в трудных ситуа­циях он сохранял бодрость духа и не проявлял безразличия к происходившему, но со времен Лесной его одолевали приступы черной меланхолии.

По русским источникам, сопротивление шведов во время переправы не было упорным: «Неприятель паки с немалым числом конницы и пехоты приступил в том намерении, чтоб с оных мест сбить и делу транжементов воспрепятствовать, но от войска царского величества с великим уроном прогнан». 19 — 20 июня на противо­положный берег вместе с основными силами армии переправился и Петр. Царь знал о критическом положении полтавского гарнизона и населения города. В то же время он не был уверен, что в ближайшие дни удастся освободить Полтаву от бло­кады. Если попытка прорвать блокаду окажется неудачной, писал царь Келину 19 июня, то надлежало, «усмотря время (в день или ночью), выйти вон за реку, куды удобнее, и тамошних жителей вывесть мужеска полу», эвакуированный город под­жечь, пушки разорвать или бросить в колодцы, а знамена сжечь 25. К счастью, вос­пользоваться рекомендациями Петра Келину не пришлось — гарнизон, используя последние ресурсы, продолжал сопротивляться осаждавшим и продержался до ге­неральной баталии. Подготовка к ней в неприятельских лагерях протекала по-разному.

Карл XII, придерживавшийся наступательной тактики, не проявлял интереса к инженерной подготовке будущего поля сражения. Главная забота короля состояла в том, чтобы обезопасить свой тыл, т. е. лишить полтавский гарнизон возможности сделать вылазку в тот момент, когда шведы будут увлечены сражением с главными силами русских. Но для этого надо было овладеть Полтавой. Покорение крепости представляло еще одну выгоду — освобожденные от осады войска могли быть ис­пользованы в генеральном сражении. 21 июня шведы предприняли отчаянную попытку войти в город: опять сделали подкопы, заложили бочки с порохом, но, как и раньше, взрыва не последовало — порох благополучно изъяли осажденные. Шведы ночью 22 июня повторили штурм, едва не закончившийся успехом: «...во многих местах неприятель на вал всходил, но комендант показал несказанную храбрость, ибо он сам во всех нужных местах присутствовал и сикурсовал». В критический момент в защите города участвовало все население: «Жители пол­тавские все были на валу; жены, хотя в огне на валу не были, токмо приносили каменья и прочее» 26. Штурм не удался и на этот раз: понеся большие потери, шведы так и не приобрели гарантий безопасности своего тыла.

Русские войска соорудили укрепленный лагерь у места переправы — деревни Петровки, расположенной в восьми верстах севернее Полтавы. Осмотрев местность. Петр велел передвинуть армию поближе к расположению шведов. Царь счел, что открытая местность у Петровки предоставляла огромные преимущества шведской армии, отличавшейся высокой маневренностью и умением перестраивать боевые порядки в ходе сражения. Исходя из опыта битвы у Лесной, царь знал, что это преимущество неприятель утрачивает в условиях, когда ему навязывают сражение на пересеченной лесистой местности, ограничивавшей маневрирование. Именно этим требованиям удовлетворяло пространство у деревни Яковцы. Здесь, в пяти километрах от шведов, русские войска 25 июня приступили к сооружению укреп­ленного лагеря. Он был усилен воздвигнутыми впереди лагеря шестью редутами, преграждавшими путь шведам к основным силам русской армии. Редуты отстояли один от другого на расстоянии ружейного выстрела. Осмотрев их, Петр 26 июня велел дополнительно соорудить четыре редута, расположенные перпендикулярно к первым шести. Устройство дополнительных редутов, прикрывавших лагерь рус­ской армии, являлось новшеством в инженерном оборудовании поля сражения. Не преодолев их, невозможно было вступить в непосредственный контакт с основ­ными силами армии. В то же время наступавшие, овладевая редутами, в каждом из которых располагалась рота солдат, должны были нести огромные потери от ружейного и артиллерийского огня. Атака редутов должна была захлебнуться еще и потому, что преодоление их расстраивало боевые порядки наступавших.

Каковы были силы сторон в канун генеральной баталии? Почему Петр, ранее всеми способами уклонявшийся от генерального сражения, теперь счел, что настало время помериться силами на поле брани? Тому было несколько причин. Одна из них состояла в том, что шведы утратили преимущества, которыми ранее располагали: соотношение сил на театре военных действий стало не в пользу противника.