ARMYRU

17-11-2007 07:21

На глазах изумленной Европы рождалась новая великая держава.

В распоряжении Петра в укрепленном лагере под Полтавой находилось 42 000 регулярных и 5000 нерегулярных войск. Кроме того, царь располагал 40-тысячным резервом, расположенным на реке Псел. Что касается численности шведской армии, то она не поддается точному учету. Если исходить из подсчета потерь шведов убитыми и плененными под Полтавой и Переволочной, а также бежавших с Карлом XII, то в шведской армии в общей сложности находилось 48 000 человек. Впрочем, численность боеспособных войск, непосредственно участ­вовавших в Полтавской битве на стороне шведов, была значительно меньше: из 48 000 следует вычесть около 3000 мазепинцев и около 8000 запорожцев во главе с Костей Гордиенко, перешедших на сторону Мазепы и Карла XII в марте 1709 г., а также около 1300 шведов, все еще продолжавших осаждать Полтаву. Король, не будучи уверенным в победе, расставил несколько отрядов вдоль реки Ворсклы до впадения ее в Днепр у Переволочны, видимо на случай возможного бегства с поля боя. Наконец, из общего числа шведов — участников сражения надлежит исключить лиц, не причастных к строевой службе: только под Переволочной было пленено 3402 «служителя», а сколько их попало в плен и полегло под Полтавой — неизвестно. В итоге в Полтавской битве могло участвовать не более 28—30 тысяч шведов. Таким образом, численное превосходство было на стороне русских войск. Русская армия располагала еще одним существенным преимуществом: ее артилле­рийский парк насчитывал 102 пушки, в то время как шведы могли противопоста­вить только 39 орудий.

Как свидетельствуют источники и русского и шведского происхождения, сражение намечалось на 29 июня. Лейтенант шведской армии Вейе записал в своем дневнике: «Для сражения Петр назначил 29 июня, день своих именин, когда, по его расчетам, должны были подоспеть калмыки, которых отправил по просьбе царя хан Аюка». Узнав об этом, король решил упредить нападение царя и атаковать русских ранее этого срока 27. Нечто похожее обнаруживаем и в «Днев­нике обороны Полтавы». Сведения о подходе калмыков, вынудившие Карла XII начать сражение раньше срока, шведскому командованию сообщил перебежчик из русского лагеря, который, кстати, выдал шведам еще одну важную информа­цию — указал место расположения в боевых порядках русских полка новобранцев и советовал нанести удар именно по этому полку. Петр, узнав о бегстве предателя-иноземца, предположил, что тот непременно сообщит шведам о слабом месте обороны, и велел поменять форму: надеть на новобранцев мундиры закаленного в боях Новгородского полка, а на новгородцев — мундиры новобранцев.

В показаниях «Дневника обороны Полтавы» вызывают сомнения два момента: рассказ о смене формы двумя полками и сведения о численности прибывавших в русский лагерь калмыков хана Аюки. Согласно «Дневнику», ожидалось прибытие 30—40 тысяч калмыков, а более достоверный источник засвидетельствовал, что хан отправил к царю лишь 3-тысячный отряд 28. Эта несуразность в показаниях источ­ников трудно объяснима: могла быть канцелярская описка (приписан лишний ноль), но мог и сознательно распространяться слух (по терминологии того времени, «эхо»), рассчитанный на панику противника. Однако, если последнее соображение соответствует истине, опять-таки неизвестно, почему оно не оговорено в источнике.

О том, что генеральное сражение намечено на 27 июня, Карл XII объявил на­кануне, 26 июня. При этом король заявил, что хотя сам и будет участвовать в битве, но вследствие ранения командовать войсками не в состоянии и вручает их фельд­маршалу графу Реншильду. Генералам Карл XII сказал: «Завтра мы будем обедать в шатрах у московского царя. Нет нужды заботиться о продовольствии для солдат — в московском обозе всего много припасено для нас» .

Петр вручил командование армией трем военачальникам: вся кавалерия в составе 24 полков отдавалась под начало Меншикову, пехота — Шереметеву, артиллерия — Брюсу. В воскресный день 26 июня царь, разъезжая по дивизиям, тоже обращался к воинам с призывами, но они коренным образом отличались от обращения короля: не сытым обедом прельщал он солдат и офицеров, а говорил о необходимости защищать родину и совершать ради этого подвиги. Петру отвечал генерал-лейтенант князь Михаил Михайлович Голицын, заверивший, что для за­щиты отечества воины не пощадят живота своего. «Ваше царское величество,— говорил князь,— изволил труд наш и верность и храбрость добрых солдат видеть на Левенгауптской баталии... ныне войско то ж, и мы, рабы твои, те ж, уповаем таков же иметь подвиг» 30.

Карл XII, рассчитывая, как всегда, на внезапность, решил под покровом ночи бесшумно подойти к русскому лагерю, атаковать его и добиться победы в скоротеч­ной рукопашной схватке. В ночь на 27 июня шведские войска были приведены в боевую готовность. «Эту ночь,— засвидетельствовал Д. Крман,— мы провели под открытым небом, без огня, без соломы, сена, еды и питья». План короля состоял в том, чтобы на начальном этапе сражения пехота, предводительствуемая Левер!-гауптом, овладела русским лагерем, а завершила дело конница: ей надлежало, дви­гаясь между редутами, разгромить русскую кавалерию и завладеть пушками. В за­ключительной фазе битвы пехота и конница должны были нанести удар по основ­ным силам русской армии. Такова была диспозиция Карла XII. Сражение, однако, протекало не в соответствии с его желанием, а по воле Петра Великого.

С обнаженной шпагой, лежа в притороченной к лошадям качалке, Карл XII, находясь в центре боевых порядков пехоты, призвал свое воинство к победе. Но осуществить свой план королю не удалось. Первая неожиданность для шведов со­стояла в том, что они не сумели подойти незамеченными к русскому лагерю: драгу­ны Меншикова уследили их передвижение и предупредили своих о грозившей опас­ности. Шведам был преподнесен еще один сюрприз — они напоролись на четыре поперечных редута, о существовании которых не подозревали. Русские встретили шведов, подошедших к редутам в три часа ночи, интенсивным ружейным и артил­лерийским огнем. Неприятель прихватил с собой всего четыре пушки: скромные размеры артиллерии объяснялись упованием на успех рукопашной схватки. Шве­дам удалось овладеть двумя недостроенными редутами, среди них раздались тор­жествующие возгласы: «Победа! Победа!» Веру шведов в победу укрепили также успешные действия их кавалерии, которая двинулась на русский лагерь за два часа до рассвета и на короткое время потеснила русских драгун. Радость, однако, была преждевременной. Мазепа изображал маскарадного полководца. Д. Крман записал: бывший гетман «утром, роскошно одетый, несся на чистокровном коне в бой, но король Карл, похвалив его, приказал вернуться к обозу ради спасения жизни, потому что и так у него было слабое здоровье».

Оказавшись без поддержки своей артиллерии и не имея гранат, шведы несли огромные потери. Пехота под командованием генерала К. Г. Рооса и кавалерия В. А. Шлиппенбаха, не выдержав губительного огня русских, отошли в Яковецкий лес. Связь этих отрядов с основными силами короля была утрачена. Конница Меншикова атаковала кавалерию Шлиппенбаха, разгромила ее и захватила в плен командовавшего ею полковника. Ту же участь разделила и пехота Рооса, пытав­шаяся укрыться в шведских укреплениях под Полтавой. На плечах бегущих пехота русского генерала Ренцеля ворвалась в укрепления и частью уничтожила, частью пленила этот отряд. Так неудачно для шведов закончился первый этап сражения: они понесли большие потери и, не выполнив возложенных на них королем задач, вынуждены были отойти за пределы досягаемости ружейного и пушечного огня.

Наступило затишье. Петр в конце шестого часа сражения велел вывести из укрепленного лагеря 42 батальона пехоты из имевшихся у него 60. На флангах рас­положились драгунские полки. В боевой порядок построилась и шведская армия, первой предпринявшая наступательные действия. Когда шведы подошли на рас­стояние пушечного выстрела, 87 стволов русской артиллерии открыли огонь кар­течью. Шведы продолжали движение вперед, но, когда приблизились на расстояние 100 шагов, раздался залп русской пехоты и драгун.

В девятом часу утра начался решающий этап битвы. Реляция описывает его так: «И как войско наше, таковым образом в ордер баталии установясь, на не­приятеля пошло, и тогда о 9-м часу пред полуднем атака и жестокой огонь с обеих сторон начался, которая атака от наших войск с такою храбростию учинена, что вся неприятельская армия по получасовом бою с малым уроном наших войск (еже при том наивяще удивительно), как кавалерия, так и инфантерия, весьма опро­вергнута, так что шведская инфантерия ни единожды потом не остановилась, но без остановки от наших шпагами, багинетами и пиками колота». Неся огромные потери, основные силы Карла XII продолжали попытку просочиться сквозь реду­ты. В это время вновь отличился Меншиков. Его 10-тысячная кавалерия ринулась на неприятеля. Шведские батальоны, укрывшиеся в лесу, сдались в плен. Вслед за тем светлейший атаковал резервный корпус и почти полностью уничтожил его. Один за другим были пленены шведские генералы. Под Александром Даниловичем было убито две лошади.

Посмотрим на ход сражения глазами лиц, находившихся в шведском лагере. Крман: «Пока длилось сражение, мы слышали такую сильную ружейную пальбу и грохот пушек, какой нельзя себе представить, если бы не слышали его собствен­ными ушами. Ядро разнесло одну из жердей носилок короля. Его пересадили на лошадь, которая тут же была убита, затем на вторую, наконец, на третью. С боль­шим трудом его вывели из местности, со всех сторон окруженной неприятелем, король чуть-чуть не попал в его руки» 32. В обозе ему полтора часа перевязывали рану, открывшуюся в результате многократных падений. Любопытно свидетельство другого участника сражения — лейтенанта Вейе. Его перу принадлежат саркастич­ные слова о поведении мазепинцев в часы Полтавской баталии: «Что касается до казаков гетмана Мазепы, то я не думаю, чтобы из них полегло за все время боя более нежели трое, ибо, пока мы сражались, они находились в тылу, а когда дове­лось бежать, то они оказались далеко впереди. Но они оказали нам одну услугу, а именно показали путь к обозу» .

Откуда у Мазепы появились казаки? Напомним, что с изменником через

Десну переправилась горстка обманутых людей, большинство из которых, узнав истинные намерения гетмана, поспешили его покинуть. Тем не менее под Полтавой отряд мазеповских казаков насчитывал, видимо, 8000—10000 человек.

Приток казаков к Мазепе начался в марте 1709 г., и его стимулировал не кто иной, как сам Петр. Если в войне «перьями» на Украине успех сопутствовал царю, то в Запорожской Сечи торжествовал победу Мазепа. Там изменнику удалось привлечь на свою сторону кошевого атамана Константина Гордиенко, а вместе с тем и пополнить армию шведского короля несколькими тысячами сечевиков. Причины успеха Мазепы крылись в укладе жизни запорожских казаков. В со­циальном строе и общественных отношениях запорожских и донских казаков было много общего: отсутствовало помещичье землевладение, существовало самоуправ­ление; запорожцы, как и донцы, не занимались земледелием — источником их су­ществования были рыбная ловля и пчеловодство. Свои жизненные ресурсы за­порожцы пополняли денежным жалованьем, ежегодно доставляемым в Сечь цар­скими уполномоченными, а также набегами на крымских татар, сопровождав­шимися угоном скота и захватом ясыря. Более того, беспокойное и неуправляемое товарищество, как называли себя запорожцы, совершало нападения на купеческие караваны, посольства и даже поселения соотечественников.

Одно из таких нападений на караван греческих купцов запорожцы совершили в самом начале XVIII в. Разграбление каравана и претензии, предъявленные Рос­сии султанским правительством в связи с этим инцидентом, в иные времена скорее всего остались бы без внимания: русское правительство выдвинуло бы встречные претензии за разбой крымских феодалов, из года в год наносивших урон русскому и украинскому населению своими набегами, угоном скота и захватом пленных. Но теперь Россия вела тяжелую войну со Швецией, и всякое дипломатическое ослож­нение с Османской империей могло закончиться нежелательным для России на­падением на ее южные границы. Поэтому Петр согласился удовлетворить иск гре­ческих купцов, но за счет жалованья, ежегодно выдаваемого запорожским казакам: купцы его будут получать «дотоле, покамест наградится им вся шкода». Однако купцы предъявили иск на 30 000 рублей, а сумма ежегодного жалованья запорож­цам составляла 2400 рублей, следовательно, купцы имели возможность полностью возместить понесенный убыток только через 12 с половиной лет.

Условия погашения иска не устраивали османское правительство по двум при­чинам: греческие купцы, лишившись товаров и кредитоспособности, оказались вме­сте с семьями в тюрьме, а их кредитором объявил себя сначала один везир, затем сменивший его другой. «Те греки,— доносил русский посол при султанском дворе Петр Андреевич Толстой, — были должны прежде бывшему везиру многим числом левков, и нынешний везир желает те деньги взять себе». Скорее всего претензии везиров являлись актом произвола над беззащитными греческими купцами, но от этого русскому правительству легче не становилось — османские дипломаты на­стойчиво требовали разовой уплаты всей суммы. «А без того,— заявляли они,— дружба в крепости содержатися не может, понеже-де те греки многим здесь должны и все-де те вопиют к Порте непрестанно». В феврале 1703 г. Толстому было предо­ставлено право заявить о согласии русского правительства уплатить всю сумму, но при условии, что султан тоже удовлетворит все претензии русского населения, ограбленного крымцами. Цель уступки четко определил Толстой: «Сие дело чинит­ся не для удовольствования греков, но дабы состояние мира было невредимо. Того ради подобает и удовольствовать Порту, а не греков». За этот «разбой из казны государевой,— засвидетельствовал Феофан Прокопович,— (по настоянию Порты) сто тысяч ефимков заплачено» .

В 1707 г. султанский двор предъявил новую претензию. На этот раз запорож­цы ограбили греческих купцов, доставлявших товары не на Украину, а из нее — во

владения Османской империи. Чем закончился иск — неизвестно, но Толстой усомнился в его основательности, ибо в составленном купцами списке утраченных товаров находились такие, «каких им в малороссийских городах и купить было невозможно» .

Мы остановились на этих инцидентах с целью подчеркнуть мысль о насторо­женном отношении правительства Петра к запорожским казакам. Впрочем, в бли­жайшие месяцы после измены Мазепы запорожцы проявляли лояльность. Первое обращение Петра к Запорожскому войску было направлено одновременно с грамо­тами, адресованными духовным иерархам Украины, полковникам и всему населе­нию края, 28 октября 1708 г. Петр призывал запорожских казаков, «дабы на пре­лесть и измену сего изменника, бывшего гетмана, не смотрели, но при стороне наших всероссийских войск против тех неприятелей стояли». Через два дня обраще­ние к кошевому атаману Константину Гордиенко — «дабы от прелести сего бого­отступника и изменника Мазепы остерегались и не слушали». Царские грамоты удержали запорожцев от перехода к Мазепе и шведам. Во всяком случае в начале ноября товарищество ориентировалось на царя и отклонило призыв Мазепы при­мкнуть к нему. Лазутчик, наблюдавший за поведением запорожцев, дал основания полковнику Ахтырского полка Федору Осипову донести 24 ноября Г. И. Головкину: «...и по той присылки (от Мазепы.— Н. П.) сбиралось войско в раду многажды, и всем войском приговорили и тем посыльным его, мазепиным, отказали».

Петр попытался закрепить верность запорожцев обещанием выдать сверх обычного жалованья на каждый курень по 1500 золотых. Однако, когда царские стольники Гавриил Кисленский и Григорий Теплицкий доставили в Сечь царскую грамоту от 12 ноября и государеву казну (500 червонцев для кошевого атамана, 2000 — для старшин и 12 000 — для рядовых казаков), запорожцы отобрали у цар­ских послов деньги, а их самих стали ругать и бесчестить. Это был первый симптом неустойчивости запорожцев и показатель усилившегося влияния Кости Гордиенко, с самого начала готового переметнуться на сторону Карла XII, но тщательно скрывавшего свои истинные цели. Этот авантюрист по складу характера походил на Мазепу — был человеком скрытным, двуличным и коварным. Кстати, Мазепу в Запорожской Сечи называли хитрым лисом и «Махиавелем». Сам Костя люто его ненавидел, однако был намерен действовать заодно с этим «Махиавелем» и склонял казаков примкнуть к бывшему гетману.

Первые известия о событиях в Сечи царь получил в январе 1709 г. Поначалу они были обнадеживающими. 14 января царь писал Меншикову: из Сечи поступили «добрые ведомости, что они конечно сбираются и идут служить к нам». Но уже в письме, отправленном светлейшему неделю спустя, 20 января, видна тревога царя: «Вчерашнего дня получили подлинную ведомость, что запорожцы конные пришли уже давно и кошевого ждут с пехотою вскоре». Петр опасался за судьбу Богородицкой крепости, в пяти верстах от которой был назначен сборный пункт запорожцев. «Того ради,— повелевал царь Меншикову,— зело потребно, дабы Ингерманландский полк в удобном месте поставить и на сей их поход око иметь». Отправляя в район Сечи войска, Петр не исключал возможности предотвратить переход запорожских казаков на сторону Мазепы мирным путем. 1 марта царь, находясь в Воронеже, велел Александру Даниловичу назначить командиром войск, направляемых в Сечь, кого «поумнее, ибо там не все шпагою, но и ртом действовать надлежит». Командиру следовало «учинить запорожцев добром», т. е. уговорами, но в случае «если оные покажут противными и добром сладить будет невозможно, то делать с оными, яко с изменники» .

Исполнились худшие опасения царя. 11 марта кошевой Костя Гордиенко во главе тысячного отряда запорожских казаков отправился к Переволочной. Там бы­ла созвана рада, обсуждавшая универсал Мазепы. В его содержании преобладали те

же клеветнические измышления, что и в универсалах, обращенных к украинскому народу. Мазепа, например, стращал запорожцев намерением царя переселить их за Волгу и мародерством русских солдат. Запорожцы решили примкнуть к Мазепе. Петр вполне оценил пагубные последствия возможного соединения казаков Гордиенко с армией шведского короля. 8 марта он писал Шереметеву: «...зело над­лежит вам смотреть на воровство кошевого и дабы конечно не допустить оного в совокупление к шведам». Здесь же угроза: «А ежели допустите и по сему не учи­ните, тогда собою принуждены будете платить». 21 марта царь повторил свое по­веление: «...я как пред сим, так и ныне подтверждая, пишу, что не допускайте запорожцев в случение к шведам, чему будете сами виновны» 37. Предотвратить «случение» не удалось.

Во исполнение постановления рады от 13 марта 1709 г. Гордиенко отправил к Карлу XII депутацию из 80 человек с поручением известить короля о переходе запорожцев на службу к нему. 19 марта в резиденции Карла XII в Великих Буди-щах состоялась его встреча с запорожцами. Вслед за депутацией в Великие Будищи отправился и кошевой атаман. В пути отряд Гордиенко внезапно атаковал русское войско под командованием бригадира Кампеля и достиг успеха — изрубил около 100 драгун и 90 захватил в плен. Этот успех способствовал росту отряда кошевого: он прибыл к Диканьке, где был встречен Мазепой, имея, по одним данным, около 15 000, по другим — около 8000 человек. В приветственной речи, обращенной к запорожцам, Мазепа вновь не удержался от лжи, утверждая, что Меншиков во главе многочисленного войска двинулся на Украину, чтобы схватить его, Мазепу, полковников и прочих должностных лиц и отправить их в Сибирь. От Мазепы не отставал и Гордиенко, уверявший рядовых казаков, что он идет воевать не царя, а «только за бесчинность москвитян» .

Сечь после ухода Гордиенко обезлюдела. Появилась возможность сменить его другим кошевым атаманом. Этот совет дал царю гетман Скоропадский. Царь со­гласился с рекомендацией, но затруднялся осуществить ее. «...Как оное сделать, того способу искать надлежит»,— делился Петр с Меншиковым. Выборы нового кошевого атамана не оправдали надежд царя. Кошевым стал Сорочинский. Петр считал его надежным человеком: «А что на кошу выбрали Сорочинского, и оной доброй человек: я его знаю, был на Москве он» .

«Доброй человек» подвел царя и тоже примкнул к мазепинцам. Тогда Петр, считавший «сечинское дело» самым важным, велел Меншикову разорить Сечь. Русские полки под командованием полковника Петра Яковлева были посажены на суда в Киеве и отправлены вниз по течению. Казаки оказали сопротивление в Переволочне, у Кодака. 11 мая Яковлев подошел к Сечи и попытался избежать кровопролития, но вскоре убедился, что в то время, когда казаки вели переговоры, кошевой Сорочинский отправился в Орду просить о помощи. 14 мая начался штурм позиций казаков. Отчаянно сопротивлявшаяся горстка казаков отбила штурм, но подоспела помощь русских драгун под командованием полковника Галагана, быв­шего мазепинца, пришедшего к царю с повинной. Он много лет жил в Сечи и хорошо знал ее укрепления. В итоге Сечь была стерта с лица земли, а ее защитники уничто­жены. В ответ на извещение Меншикова о разгроме Сечи царь писал ему 23 мая: «Сего дня получили мы от вас письмо, в котором объявляете о разорении прокля­того места, которое корень злу и надежда неприятелю была, что мы, с превеликою радостию услышав, господу, отмстителю злым, благодарили с стрельбою» .

Именно в этой резне и разгроме Запорожской Сечи, вызвавшей у царя чувство радости и удовлетворения, и следует искать объяснений, почему Мазепа, презирае­мый украинским народом и запорожцами, неожиданно обрел сторонников. Такой «подарок» изменнику преподнес сам Петр, всегда в период социальных катаклиз­мов предпочитавший из всех средств их преодоления единственное — действовать не «ртом», как он писал, не убеждением, а «шпагой», т. е. жестоким насилием. Плоды этого насилия царю и довелось пожинать.

Еще не подсчитаны трофеи, еще не известны потери, свои и неприятельские, еще не ясно, что сталось с королем и где он, «с нами ль или с отцы нашими обретает­ся», а разгоряченный сражением Петр, не чувствуя усталости после нескольких бессонных ночей, берется за перо, чтобы известить «о зело превеликой и нечаемой виктории». После завершения сражения в шатер царя приводили одного за другим пленных генералов и министров шведского короля, принесли разбитые ядром носилки Карла. Петр допытывался: «Неужели не увижу сегодня брата моего Карла?» Царю не довелось встретиться с поверженным королем ни в этот памят­ный день, ни позже. Тщетно искали живого или мертвого Карла на поле боя — он с остатками разгромленной армии, Мазепой и мазепинцами после семичасового отдыха во всю прыть мчался к Днепру.

В третьем часу дня Петр устроил обед для генералов и старших офицеров, участвовавших в сражении. На обед были приглашены взятые в плен шведские министры и генералы. Царю сообщили о хвастливой речи короля, обещавшего своим офицерам обед в шатре русского царя. С иронии по этому поводу и начал речь Петр:

— Вчерашнего числа брат мой король Карл просил вас в шатры мои на обед, и вы по обещанию в шатры мои прибыли, а брат мой Карл ко мне с вами в шатер не пожаловал, в чем пароля своего не сдержал. Я его весьма ожидал и сердечно желал, чтоб он в шатрах моих обедал, но когда его величество не изволил пожало­вать ко мне на обед, то прошу вас в шатрах моих отобедать.

За этим же обедом царь в шутку произнес известный тост за здоровье швед­ских учителей в ратном деле. Первый шведский министр граф Пипер бросил от­ветную реплику:

— Хорошо же, ваше величество, отблагодарили своих учителей!

Приглашением шведских министров и генералов на обед Петр проявил рыцар­ское отношение к побежденным и уважение к противнику — качества, которых был лишен его «брат Карл». Великодушие царь выразил и фельдмаршалу Реншиль-ду — «пожаловал шпагу свою и позволил ее носить».

Возникает вопрос: почему царь вместо преследования в панике бежавших шве­дов занялся пиром? Для того чтобы привести конницу в боевой порядок, понадоби­лось бы несколько часов, а погоню за беглецами царь организовал только к вечеру, о чем сообщает «Гистория Свейской войны»: «Того же числа к вечеру за достальным неприятелем вслед посланы генерал-поручик и полковник от гвардии князь Голицын с гвардиею да генерал-поручик Боур с драгунскими полками». О том, что царь дал возможность королю уйти с остатками разгромленной армии, сообщает и находившийся при короле Понятовский: «Я не знаю, был ли неприятель удивлен своей неожиданной победой, но он удовольствовался тем, что предоставил королю спокойно уходить и забрать свой обоз; несколько эскадронов лишь скакали вокруг, но не нападали».

Объяснений столь странного поведения Петра после одержанной победы источ­ники не содержат. Напомним, что точно таким же образом Петр вел себя и после победы у Лесной. Тогда он тоже не направил крупные силы, чтобы преследовать разгромленного Левенгаупта и лишить его возможности привести оставшееся вой­ско в ставку шведского короля.

Вероятнее всего, промедление с преследованием противника объясняется огромной нервной нагрузкой, пережитой армией и царем в дни, предшествовавшие сражению, а также во время битвы. «Я от полтавской игрушки с лишком две недели был болен,— писал Петр Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину полтора месяца спустя после сражения,— но ныне, слава Богу, оздравел и позавтрее поеду в Польшу». Приняв решение, хотя и запоздалое, о преследовании шведов, царь действовал с присущей ему напористостью и энергией. Он не ограничился отправкой в погоню Голицына и Боура и в тот же день привлек к делу киевского воеводу Дмитрия Михайловича Голицына и генерала Генриха Гольца, корпус которого находился в Речи Посполитой. Голицыну царь писал: «...объявляю, дабы вы тотчас, гарнизон черниговский также, оставя малых людей в Киеве, Нежине и Переяславле, пошли сами на берег Днепра к Переволочне, и смотреть, где разбитые шведы побегут, не перепускать». Иная задача была поставлена Гольцу: его царь обязал разослать по всем дорогам, ведущим к турецким границам, легкое войско «для пересечения пути королю и разбития остатков при нем находящихся войск» 42. Забегая вперед, отме­тим, что ни Д. М. Голицыну, ни Гольцу не суждено было участвовать в операции по разгрому остатков войск Карла XII. Эту задачу с блеском выпол­нил Александр Данилович Меншиков, отправленный в погоню на следующий день — 28 июня.

Остаток дня 27 июня и всю ночь команды очищали поле сражения от трупов, подбирали раненых. Насчитали 1345 убитых русских солдат и офицеров, в то время как шведов полегло свыше 8000. В 6 часов утра 28 июня в присутствии Петра со­стоялось торжественное захоронение погибших русских воинов. Над двумя брат­скими могилами был насыпан высокий холм, его венчал деревянный крест.

В тот же день Петр совершил триумфальный въезд в освобожденную Полтаву. Выяснилось, что ее героический гарнизон располагал всего лишь полутора бочками пороха и восемью ящиками патронов; ядер не было и в помине, пушки заряжали камнями и картечью, изготовленной из нарезанных кусочков железа.

28 июня под Полтавой появился шведский генерал Мейерфельд и заявил, что прибыл по поручению короля, чтобы выразить восторг царю по поводу его дарова­ний полководца. О миссии Мейерфельда в «Гистории Свейской войны» сказано следующее: «В 28-й день приехал в Полтаву шведский генерал-майор Мейерфельд от короля шведского под видом некоторого будто комплимента. Только за благо рассудили его задержать и поставить с другими пленниками, ибо он от короля не токмо кредитиву, но ни паспорта не имел». Подозрительность, с которой встретили в русском лагере королевского порученца, была вполне оправданной. Благодаря «Дневнику» Д. Крмана мы теперь точно знаем подлинные цели миссии шведского генерал-майора: «Король Карл, вряд ли как-либо испуганный такой большой опас­ностью и несколько взбешенный, помог себе затем хитростью, послав к царскому величеству генерала Мейерфельда, чтобы тот похвалил бы от имени своего короля мужество царя, то, что он вынудил короля начать битву и занял поле сражения, и одновременно попросил бы милостивого разрешения похоронить погибших в бою, а также составить список пленных и убитых. В действительности же он поехал с той целью, чтобы привести в растерянность победителя и подольше задержать его, находящегося под впечатлением неожиданной победы, от преследования побеж­денных».

Однако вряд ли можно было положиться на успех хитроумной миссии Мейер­фельда — 28 июня., когда он прибыл в лагерь под Полтавой и расточал комплимен­ты царю, гвардейские полки и драгуны уже преследовали бежавших шведов. Стремление «подольше задержать» победителей от погони скорее всего являлось побочной целью визита генерал-майора, а главная задача, которую поставил перед ним король,— выведать у царя, на каких условиях он мог пойти на мир с побежден­ными. В связи с этим полезно вспомнить недавнее прошлое: царь множество раз предлагал мир королю, но тот не только не соглашался заключить договор, но и отвергал какие-либо разговоры о мире. Теперь Карл по своей инициативе отправил к Петру парламентера. Царь изложил условия мира и в июле отпустил Мейерфель­да к королю. Ответа не последовало .

Деталей того, как протекало преследование шведов, бежавших к Переволочне, источники не сохранили. Имеется лишь два документа, исходивших от Меншико-ва. Оба они близки по содержанию и крайне скупо отразили погоню. 29 июня Александр Данилович извещал супругу: «О себе доношу, что сего часу прибыли мы с кавалериею в Кобыляк в добром здоровье и речку Кобылячку переправливаемся, где от неприятеля с нашими была и стрельба небольшая — не хотели наших пере­пустить. Однако же мы, с Божией помощию, чуть не все перебрались, и как пере-бралися, то, с Божиею помощию, следовать будем, чтобы не перепустить их за Днепр». Донесение царю, отправленное одновременно, в 8 утра, дословно повторяет письмо Дарье Михайловне, но содержит одну дополнительную фразу: «Король ныне почивал в Кобыляке и из Кобыляка пошел и спрашивал разных дорог за Днепр» .

Из текстов явствует, что шведы бежали без оглядки, показывая преследователям спины. Лишь единственный раз они отважились повернуться к ним лицом, пытаясь воспрепятствовать их переправе через речку Кобылячку, но робкое сопротивление тут же было сломлено. Участник этих драматических событий Константен де Тур-виль, служивший в личной гвардии шведского короля, вспоминал о них так: «...русские преследовали нас по пятам. Отступление осуществлялось в хорошем по­рядке, но постоянно с большой стремительностью... Осталось от армии около 16 000 человек, из которых свыше 5000, больные и израненные, еле тащились, а не маршировали, чтобы как-нибудь ускользнуть от русских, которые могли теперь отомстить за жестокости, которые были совершены над их согражданами...» 29 июня шведы и мазепинцы достигли Переволочны — местечка у впадения Вор-склы в Днепр. Лихорадочные поиски средств переправы не увенчались успехом — их заблаговременно уничтожили. Рядом не оказалось леса, и для сооружения плотов шведы разобрали старую церковь, но бревна разнесло быстрым течением Днепра. Безысходность положения шведской армии понимали все, кроме короля, к которому вернулась его прежняя самонадеянность. «Пусть только увидят меня солдаты верхом на лошади,— хвастливо заявил он,— станут они сражаться так же храбро, как и прежде». «Нет, ваше величество,— возразил Гилленкрок,— если неприятель явится, то многие наши солдаты или положат оружие, или бросятся в воду, чтобы спасти свою честь».

Мазепе не стоило большого труда уговорить Карла XII бежать, причем не в Крым — достаточно продолжительный путь туда таил опасность быть настигну­тым погоней, а в Очаков, где можно было укрыться на пятый день бегства. Измен­ник даже не стал ждать короля и, проявив не свойственную его возрасту прыть, поспешил переправиться на другой берег, благо казаки где-то обнаружили лодки. «Оставшиеся же конные,— свидетельствовал А. Ригельман,— все пустились вплавь и, сгрудившись вместе, благополучно переплыли; кои же на плаву оном уже поотстали или от волнения кто поплыл как особо, так равно и те, кои, будучи пешие, за королем плыть помешкались, те все по обширности реки и волнения пере­тонули» 46. Несколько часов спустя через Днепр переправились король, Понятов-ский, 23 офицера, 80 драбантов, 620 солдат и 6 человек из королевской канцеля­рии. Командование покинутой армией Карл XII оставил Левенгаупту.

Шведская армия, оставшаяся на левом берегу Днепра, пребывала в подавлен­ном состоянии. 30 июня, когда рассвело, взору шведов представилась устрашаю­щая картина — на них готово было двинуться великое множество драгунов Мен-шикова. Чтобы создать у неприятеля видимость, что ему противостоит многочис­ленное войско, М. М. Голицын велел своим драгунам спешиться и расставить лошадей на большой площади. В действительности Меншиков располагал 9000 че­ловек, в то время как у шведов насчитывалось свыше 16 000. В тот момент светлей­ший не располагал более или менее исчерпывающими данными о численности шведских войск. Быть может, эта неосведомленность была даже полезной, ибо давала основание князю действовать решительно и напористо. Он знал, что армия неприятеля деморализована поражением под Полтавой и утомлена трехдневным бегством, что она не располагала ни артиллерией, ни порохом, ни запасами про­довольствия и фуража. Все это, вместе взятое, давало ему основания потребовать от Левенгаупта немедленной капитуляции. Но вместе с тем Александр Данилович не исключал и возможности сражения с противником, причем его суждения о мо­ральном состоянии шведов обнаруживают в нем довольно тонкого психолога. У шведов, считал Меншиков, не было третьего пути — отступления: они могли либо капитулировать, либо сражаться, причем сражаться с отчаянием обреченных. В этом случае русские войска тоже могли понести немалые потери. Вот почему Александр Данилович использовал все рычаги воздействия, чтобы избежать сражения и принудить неприятеля к капитуляции.

Левенгаупт лихорадочно искал выход из критического положения, в котором оказалась армия, оставленная ему королем. В русский лагерь он отправил парла­ментеров во главе с генералом Крейцем и поставил перед ними троякого рода цель: разведать подлинные силы Меншикова; выторговать самые льготные условия пере­мирия; затягивать переговоры, чтобы дать возможность королю и его спутникам удалиться от Переволочны.

Меншиков, надо полагать, догадывался о тайных надеждах неприятеля и не оставил ему никаких шансов, подтвердив свое требование о безоговорочной капиту­ляции с выдачей всего оружия.

Левенгаупт собрал всех офицеров, командовавших полками, и изложил им требование Меншикова. О том, как развивались дальнейшие события, расскажут нам два его участника. Лейтенант Вейе из шведского лагеря:

«После продолжительного совещания он (Левенгаупт.— Н. П.) велел каждому из присутствую­щих отправиться в свои полки и спросить у солдат, желают ли они сражаться или капитулировать. Солдаты поначалу давали неопределенные ответы: одни ссылались на то, что не все обеспечены оружием, другие говорили, что им безразлично, третьи — если понадобится, то они выполнят свои обязательства, и только один майор Гольде от имени ободянских всадников надавал большие обеща­ния. Поэтому Левенгаупт не пожелал принимать решение, но велел еще раз полковым командирам, чтобы каждый из них спросил у солдат, желают ли они сражаться или нет, и хотят ли кавалеристы и драгуны атаковать вражескую пехоту, так как пехоты у них мало. Полковник Поссе первым ответил, что его люди желают сдаться, ибо их осталось очень мало. То же самое подтвердили и другие коман­диры пеших полков. Правда, некоторые конные полки, не участвовавшие ранее в бою, заявили, что хотят сражаться, но большинство хотели сдаться, ссылаясь на то, что без пехоты ничего не смогут сделать».

Левенгаупту ничего не оставалось, как принять условия капитуляции, продик­тованные Меншиковым. А. Ригельман по этому поводу записал: «Шведы в иное б время никогда сего не учинили, но, будучи без пороха и снарядов, а паче от голода, ибо, сколько шед до сего места, почти ничего не едали, положили ружье свое и шпаги» .

Послушаем героя Переволочны Александра Даниловича Меншикова. 30 июня, когда шведы сдавали оружие, он доносил царю:

«Сего числа мы неприятеля здесь, в Переволочне, настигли, который стал уже перебираться, а именно: король сам с драбантами и с Мазепою перебрался прошедшей ночью, а на сей стороне остался Левенгаупт, который против нас в ордер баталию построился. А как мы усмотрели, что не в малом числе обретаются, а именно что по последней мере будет у него войска около восьми тысяч, того ради, рассудили мы, что если с таким не бессильным и отчаянным неприятелем в бой вступить, то не без великого урона у нас было бы, и для того я, построя своих людей против оного неприятеля в ордер баталию, послал к нему, Левенгаупту, своего генерал-адъютанта с таким предложением, что понеже они спасению своему никакого иного способа не имеют, то хотят ли сдаться на аккорд или нет. На что отповедью прислан к нам генерал Крейц, и хотя от оного и были к их пользе некоторые запросы, однако с малою им пользою тот аккорд учинен, и всех их, как генералов, так и прочих офицеров и рядовых, со всею амунициею через тот аккорд мы приняли, которые сего числа пришли и все строем кладут оружие, и наш караул к ним приставлен. Также и пленные наши, сколько их в неприятельских руках было, все выручены, меж которыми и зять мой, и иные многие офицеры» .

Вырученный из плена «зять мой» не кто иной, как бригадир Алексей Федорович Головин, схва­ченный неприятелем во время вылазки из Полтавы 17 мая.

Итак, Меншиков сообщил царю, что шведов у Переволочны было около 8000. В тот же день, 30 июня, светлейший поделился радостью в связи со счастливым исходом операции с супругой. Дарье Михайловне он сообщал, что «бегучего от нас неприятеля здесь мы сего числа настигли и только что сам король и с изменником Мазепою в малых людях уходом спаслись, а достальных шведов всех живьем на аккорд в полон побрали, которых будет числом около десяти тысяч, между которы­ми генерал Левенгаупт и генерал-майор Крейц. Пушки, всю амуницию тоже взя­ли» . Как видим, здесь фигурирует иное число взятых в плен — уже не 8000, а 10 000. Каково же было удивление князя, когда, по уточненным данным, оказа­лось, что в плен сдались 16 275 шведов. Именно такая цифра пленных приводится в русских источниках.

Случившееся у Переволочны подтверждает удачный выбор царя, остановивше­гося на кандидатуре Меншикова. Петр правильно учел особенности характера князя, которому в известной мере были свойственны и невероятная напористость, и способность действовать очертя голову, и элементы авантюризма. Именно так и надо было поступить с деморализованным противником. Расчетливость Шере­метева и осторожность Боура вряд ли могли быть полезными в той ситуации. Таким образом, к полтавской славе Александра Даниловича Переволочна добавила новые лавры.

Трофеями русских войск оказались все оружие, снаряжение, артиллерия, 400 000 рублей шведской казны и 4300 рублей мазепинской. Значительная доля награбленного за девять лет непрерывных побед в Польше, Курляндии и Саксонии попала к русским. Среди пленных были рижский генерал-губернатор Левенгаупт, генералы Крейц, Круз, графы Дугласы и другие высшие офицеры.

Что случилось со шведской армией? Почему в ее действиях исчезла прежняя самоуверенность? Почему остатки этой армии во главе с прославленным полковод­цем, выигравшим десятки сражений, стали искать спасения в постыдном бегстве? Неужели отвага покинула Карла XII и его войско?

Ответы на эти вопросы следует искать не в шведском, а в русском лагере. Шведское войско и его полководец остались прежними: солдаты, как и раньше, продолжали верить, хотя, быть может, в меньшей мере, в счастливую звезду своего короля, а сам король не допускал даже мысли, чтобы какая-либо армия могла пре­восходить шведскую. Карл XII с неподражаемым упрямством продолжал жить в мире, навеянном первой Нарвой, ставшем теперь иллюзорным. Что же тогда изменилось? Изменилась русская армия. Раньше ее боевая выучка выдерживала сравнение с крымцами и османами. Теперь она поднялась до уровня лучших в Европе регулярных армий. Раньше инициатива боевых действий исходила от шведов, теперь — от русских. Раньше свою волю противнику навязывал Карл XII, теперь свою волю диктовал Петр Великий. Участвовавшие в Полтавской битве владимирские, тверские, рязанские, нижегородские, воронежские, вологодские крестьяне и горожане имели за плечами долгие годы ратного труда: они прошли путь от Нарвы до Полтавы. Вместе с ними прошел ратную подготовку и полководец, овладевший вершинами военного искусства. Защита родной земли от иноземных поработителей воодушевляла русских воинов на подвиги и самопожертвование. Источники, однако, не донесли до наших дней описания их героических по­ступков.

Полтава

Пленение остатков шведского войска у Переволочны позволило Петру заявить: «...вся неприятельская, толь в свете славная, армия его царскому величеству и руки досталась, ибо от иной, кроме немногих сот, которые с королем чрез Днепр перешли, никто не убежал».

В часы, когда велись переговоры о капитуляции, а затем и подсчеты пленных и трофеев, кареты с беглецами — Карлом XII и Мазепой — двигались по безлюд­ной, безводной и знойной степи. Томимые голодом и жаждой, беглецы приблизи­лись к Бугу лишь на седьмой день пути.

Петр вновь опоздал с организацией погони. В Переволочну он прибыл 1 июля, а отряд для поимки короля и бывшего гетмана был отправлен только два дня спустя. Быть может, в эти дни над сознанием царя и Меншикова доминировало чувство радости и восторга по поводу того, что армия, грозившаяся лишить Россию сувере­нитета, перестала существовать, а ее предводитель позорно уносил ноги в безвест­ность. Быть может, для снаряжения отряда и снабжения его запасами продоволь­ствия и фуража требовалось время. Быть может, опасались отправкой погони осла­бить силы Меншикова, необходимые для охраны плененных шведов. Быть может, на­конец, пришлось потратить много времени для переправы на тот берег 6000 дра­гун, выделенных во главе с генералом Волконским для поимки Карла XII и Мазепы.

Отряд Волконского начал трудную погоню только 3 июля, т. е. четыре дня спустя после бегства Карла XII и Мазепы. Уже 4 июля Волконский доложил Меншикову из Кременчуга, что после одного дня погони стало «много усталых лоша­дей» и давал о себе знать недостаток провианта. Как явствует из донесения Вол­конского Меншикову от реки Буга 9 июля, трудности нарастали изо дня в день. Из Кременчуга он выехал 4 июля «и шел за неприятелем денно и ночно с поснсшением», но догнать его не мог, «для того что он упредил свой марш предо мною четырьмя днями от Днепрова». Через Буг король и Мазепа, доносил Волконский, переправились «за день до моего приезду». Генерал счел, что ему у Буга делать нечего, и решил возвратиться в Кременчуг, потому что «у драгун провианту ничего нет, а пять дней хлеба не едали, а достать было нигде невозможно для того, что от Кременчуга до Очакова деревень не было, все шли степью».

В то время как отряд князя Григория Волконского скакал по следам Карла XII и Мазепы, Меншиков, исполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получении сего сделайте тотчас манету серебреную весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Июду, на осине повесившегося, и внизу тридесят Серебреников лежащих и при них мешочек, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Июда, еже за сребролюбие давится». И к той манете, сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это был орден Иуды, специально учрежденный для предателя Мазепы. Петр не терял надежды, что изменник будет схвачен на пути в Османскую империю или выдан османами. Получить «награду», весившую вместе с цепью около пяти килограммов, Мазепе не довелось по случаю своей смерти, но орден Иуды все же обрел владель­ца — им оказался царский шут князь Юрий Федорович Шаховской. Он изредка появлялся в обществе царя с «манетой» и массивной цепью на шее, по своему весу более напоминавшей вериги, чем орден.

Неудача, постигшая Волконского, объяснялась не только тем, что он отправил­ся в путь на четыре дня позже, но и тем, что он дважды сбивался с пути и терял драгоценное время, пока вновь нападал на след беглецов. 18 июля царь отправил Меншикову указ, чтобы Волконский стерег Карла XII на пути его в Венгрию. Однако слух о намерении короля покинуть Бендеры оказался ложным — на чуж­бине ему пришлось коротать почти четыре года. Хотя в ставке царя еще не знали, куда бежал незадачливый завоеватель и его союзник Мазепа, одновременно с по­пытками пленить беглецов русское правительство предпринимало и дипломатические шаги по поводу их выдачи. В реляции о Полтавской победе, отправленной Г. И. Головкиным П. А. Толстому в Стамбул 28 июня, посла на всякий случай предупредили, чтобы он домогался от султанского двора отказа в гостеприим­стве Карлу XII и согласия изловить и держать под стражей изменника Мазепу.

27 июля Толстой потребовал от османского правительства выдачи того и друго­го. Это было требование с запросом. Но в Москву посол сообщил, что, по его мне­нию, султан никогда не выдаст короля, в лучшем случае вышлет его из своих вла­дений. Что касается Мазепы, то «боюсь,— писал Толстой,— чтобы оный, видя свою конечную беду, не обасурманился». Если такое случится, то «никакими делы не отдадут его по своему закону». Спустя неделю Толстой получил грамоту царя для передачи ее султану. Петр требовал если не по закону, то по «дружбе» выдачи Карла XII и Мазепы. На худой конец Россия могла бы довольствоваться и тем, что султан не выпустит короля из своих владений до окончания войны. Мазепу же, как царского подданного, надлежало выдать всенепременно. Но султанскому двору не по душе пришлись оба требования. Дело в том, что с августа 1709 г. в русско-османских отношениях наступил новый этап. В донесениях Толстого вместо обыч­ных утешительных сообщений о том, что в Османской империи «ничего не слышит­ся», «ничего не является», появились тревожные вести об интенсивной подготовке империи к войне.

Крутой поворот во внешнеполитическом курсе Османской империи был обус­ловлен несколькими причинами. Одна из них — деятельность Карла XII, жаждав­шего реванша и убеждавшего султана «всчать войну» против России. Толстой считал, что отныне миролюбивые заявления османского правительства выглядят подозрительно. Приведем полностью знаменитое рассуждение Петра Андреевича, которым он поделился с Головкиным. Оно как нельзя лучше высвечивает такие ка­чества русского дипломата, как ум, проницательность, умение анализировать меняв­шуюся ориентацию османского правительства и угадывать ее новое направление. «Не изволь тому удивлятися,— писал Головкину Толстой,— что я прежде сего, когда король шведский был в великой силе, доносил, что не будет от Порты против­ности к стороне царского величества. А ныне, когда шведы разбиты, усумневаюся. И сие мне усумневание от того приходит, понеже турки видят, что царское вели­чество ныне есть победитель сильного короля шведского и желает вскоре совер­шить интерес свой в Польше, а потом уже, не имев ни единого препятия, может всчать войну и с ними, турками». Султанский двор действительно стал поспешно готовиться к превентивной войне, что тут же было замечено Толстым. В его донесе­нии от 8 августа 1709 г. есть пророческие слова: «...здесь ныне чинятся великие приуготовления воинские с великим поспешением ни в которую иную сторону, токмо ко границам российским».

Кто знает, чем бы закончились домогательства царя о выдаче Мазепы, если бы этот узел не был разрублен самим изменником — 22 сентября 1709 г. он умер. Обстоятельства его смерти в точности неизвестны. По одним данным, он умер, так сказать, естественной смертью, по другим — отравился, опасаясь выдачи царю и ожидаемого возмездия. Народная молва, зарегистрированная А. Ригельманом, объясняла смерть Мазепы не покидавшими его ни на один миг тяжкими думами об ожидаемой каре: «Сего злодея съела вошь, понеже, при напавшей на него печали о лишении всей надежды своей, такая вошь напала, что не мог он, переменяючи рубашку на каждый день поутру и ввечеру, освободиться от нее и тем, или тою болезнью, исчез. А иные объявляют, что ядом отравил себя». Такой неприглядный конец жизни изменника сохранила народная память.

Неслыханная в свете виктория, как называл царь Полтавскую победу, доставила ему множество приятных хлопот. Отдыху он отдает лишь часть короткой ночи, остальное время читает донесения, составляет «Обстоятельную реляцию», редактирует десятки писем, в том числе и коронованным особам, о разгроме армии Карла XII, отдает распоряжения.

Подсчитаны пленные, убитые и раненые, уточнены собственные потери, взя­ты на учет трофеи: знамена и штандарты, пушки и телеги, лошади и оружие. Судя но трофеям, шведская армия не испытывала недостатка в боевых знаменах и штандартах — их взято 137 под Полтавой и 142 и под Переволочной, в холодном лег­ком и огнестрельном оружии. Маловато у шведов было только пушек, пороха и особенно ядер: 102 русским орудиям шведы могли противопоставить 39 пушек, из которых в Полтавском сражении участвовало только четыре, а прочие «оставлены были в обозе» 52. Превосходство русской артиллерии обеспечили пущенные во вре­мя войны новые предприятия: на стволах мортир, гаубиц и пушек стояли клейма олонецких, уральских и тульских заводов. В реляции Петр подчеркивал, что победа досталась «легким трудом», т. е. сравнительно небольшими потерями: согласно «Обстоятельной реляции», было похоронено 8619 шведов, в то время как русских было убито 1345 солдат и офицеров. Обращал он внимание читателя и на другой немаловажный факт: «...из нашей пехоты токмо одна линия, в которой с десять тысяч обреталось, с неприятелем в бою была, а другая до того бою не дошла, ибо неприятели, будучи от нашей первой линии опровергнуты, побежали и тако поби­ты ».

Петр располагал численным превосходством над войсками Карла XII, но не воспользовался им, ибо было достаточно даже передовой линии, чтобы сокрушить неприятеля. Потеря королем армии означала утрату могущества Швецией. Теперь уже Петр не сомневался в прочности своих приобретений в Прибалтике. Петербург обрел безопасность, о чем царь в шутливой форме известил «князя-кесаря» Ромода-новского: «...ныне уже без сумнения желание вашего величества, еже резиденцию вам иметь в Петербурге, совершилось чрез сей упадок конечной неприятеля». Царь спешит развить успех, нанести новые удары, на этот раз по шведским гарнизонам, расположенным в прибалтийских крепостях, и тем самым принудить упрямого ко­роля к миру. У Петра уже готов план новой кампании, он поглощен будущим. Еще не распределены награды за участие в баталии, еще не решено, как увековечить память о блестящей победе, а Петр занялся приготовлениями к новому походу. 8 июля он извещает Августа II, что «мы в середине сего месяца со всею армиею на­шею, для совершения наших общих интересов, особою своею в Польшу идем, а кавалерия наша сего 9 июля туда поход свой восприемлет» .

После Полтавы Петр раздал щедрые награды: графа Гавриила Ивановича Головкина возвел в канцлеры, Петра Павловича Шафирова — в вице-канцлеры; Репнину, Брюсу и другим генералам пожаловал орден Андрея Первозванного, генерал-лейтенантам Голицыну и Боуру — деревни. Многие генералы и офицеры были повышены в чинах. Петр не оставил без наград солдат и остальных офицеров: солдатам было выдано двухмесячное, а офицерам — трех- и шестимесячное жало­ванье. Была учреждена солдатская наградная медаль, на лицевой стороне которой изображен Петр в лавровом венке, доспехах и мантии с лентой ордена Андрея Первозванного через плечо. Такая же серебряная медаль, но большего размера (49 мм вместо 42 мм) выдавалась урядникам. На самой почетной памятной медали, диаметром 68 мм, на лицевой стороне на фоне сражения изображен Петр на коне, на обратной — Геркулес с львиной шкурой. Заслуживают внимания надписи на этой медали: на лицевой стороне по кругу на латинском языке — «Нам позавидуют в сей славе»; на обратной — «Полтава славна чудесным поражением», «Все швед­ское войско истреблено 27 июня», «Великая победа сил доставляет Петру надежное торжество» .

Самыми щедрыми наградами были отмечены заслуги Меншикова. Светлейшего царь пожаловал чином второго фельдмаршала (первым был Шереметев), а также

городами Почеп и Ямполь. И без того грандиозные владения князя увеличились на 43 362 души мужского пола. По числу крепостных он стал вторым после царя душевладельцем России. Столь существенными пожалованиями Александр Дани­лович был обязан своей близости к царю, но справедливости ради отметим, что все самые яркие страницы истории Северной войны в предполтавский и полтав­ский периоды: Шлиссельбург, Нарва, Калиш, Батурин, Полтава, Перевод очна — написаны при активнейшем участии Меншикова. Никого из соратников Петра нельзя поставить на одну доску со светлейшим по вкладу, лично внесенному в разгром шведов.

Царь намеревался увековечить память о Полтавской победе и монументаль­ными сооружениями. Спустя две недели после битвы он отправил Монастырскому приказу повеление основать на месте сражения «в знак и вечное напоминание преславной той виктории» мужской монастырь, построить каменную церковь и воз­двигнуть памятник. Он должен был выглядеть так: «А пред церковию сделать пи­рамиду каменную с изображением персоны нашей в совершенном возрасте на коне, вылитую из меди желтой, и под нею бой самым добрым художеством. А по сторонам той пирамиды на досках медных учинить подпись с объяснением всех действий, от вступления в Украину того короля шведского и с получением сей баталии» .

В обстановке праздничной атмосферы, царившей в лагере под Полтавой, а затем в Решетиловке, куда армия перебазировалась 13 июля, «понеже у Полтавы, ради духу от мертвых тел и долговременного стояния двух армий великих, долее стоять было невозможно», Петр счел, что его личные заслуги в разгроме шведов тоже должны быть отмечены. «Господин фельдмаршал,— обратился 4 июля 1709 г. полковник Питер к Шереметеву,— прошу, дабы вы рекомендовали государям на­шим (обоим) о моей службе, чтоб за оную пожалован был чином рыр-адмиралом (контр-адмиралом.— Н. П.) (или шаутбейнахтом), а здесь в войске ранг, а не чин старшего генерал-лейтенанта. И о первом, как к нам с Москвы указ послан будет, тогда б и к адмиралу о том моем чине указ послан был же от их величества». Чело­битная сочетает шуточное с серьезным. «Государи», к которым по просьбе чело­битчика должен был обратиться с представлением Шереметев,— это «князь-кесарь» Федор Юрьевич Ромодановский и судья Земского приказа Иван Иванович Бутурлин. «Государи» не заставили себя упрашивать. Отвечал царю «князь-кесарь»: «...за ваши храбрые кавалерские подвиги и в делах воинских мужествен­ного искусства, иным таким же подвизателям во образ, вашу милость из прежнего полковничья чина повышением чинов у морского флота царского величества флота адмиралом, а на сухом пути у лейб-регимента Преображенского ранг иметь старшего генерал-лейтенанта удостоили и учинили» . В духе сложившихся отно­шений между членами «компании» царь свою признательность «князю-кесарю» формулировал так: «И хотя я еще столько не заслужил, но точию ради единого вашего благоутробия сие мне даровано, в чем молю господа сил, дабы мог вашу такую милость впредь заслужить».

Мы нарочито обстоятельно воспроизвели хлопоты царя о присвоении ему званий, чтобы еще раз подчеркнуть двоякое назначение этой акции. Игра в «князя-кесаря» имела свой смысл, ибо позволяла царю не самому возлагать на себя награды, а через компетентных лиц: Петр обратился с «ходатайством» к главнокомандую­щему, а тот — к «князю-кесарю», и награда, таким образом, являлась признанием царских заслуг вышестоящими инстанциями. Хлопоты, кроме того, преследовали воспитательно-педагогическую цель: царь получал чины не за то, что он царь, а за подлинные боевые заслуги — «иным таким же подвизателям во образ».

Из Решетиловки Петр отправил армию выполнять новые планы. Шереметеву во главе пехоты и части кавалерии царь повелел двигаться к Риге для ее блокады,

а Меншикову с большей частью кавалерии — держать путь в Речь Посполитую, соединиться там с корпусом генерала Гольца и изгнать шведские войска под командованием Крассау, а вместе с ними и ставленника шведского короля на тро­не — Станислава Лещинского. Обе армии выступили из Решетиловки 15 июля: Меншиков — в Киев, а Шереметев — на север. Вслед за Меншиковым в Киев при­был и царь. Здесь он услышал удивившую его проповедь.

Проповеди с амвонов царю доводилось слушать многократно. Плавно текли витиеватые, мало понятные слушателям речи церковных иерархов. Традиция схоластических, оторванных от действительности поучений в духе общих сентен­ций о добре и зле складывалась столетиями. Проповедь, которую царь слушал в Софийском соборе, поразила его необычным началом. Проповедник обращался к нему, живому человеку, и говорил о живом деле. «Пресветлейший и великодержав-нейший всероссийский монарх и преславный войск свейских победитель! Кое иное дать тебе приветствие и что большее в дар гостинный имамы принести тебе?» — патетически вопрошал оратор. Далее следовал рассказ о Полтавской битве, об изме­не Мазепы, о пленении шведов у Переволочны. Царю, бесспорно, импонировали оценки событий, произнесенные с амвона: «Супостат, воистину таковый, от яко-вого не побежденну токмо быти великая была бы слава,— что ж такого победити, и победити тако преславно и тако совершенно!» Ласкали слух царя обращенные к нему слова: «Ты не только посылал полки на брань, но сам твоим лице с супоста­ту стал еси, на первые мечи, и копия, и огни устремился еси» . Проповедь пре­фекта Киевской академии Феофана Прокоповича настолько понравилась царю, что он велел ее немедленно напечатать на русском и латинском языках.

Феофан Прокопович — блестящий оратор и не менее блестящий публицист — принадлежал к числу едва ли не самых образованных людей своего времени. Он окончил Киевскую аГкадемию, затем учился в Кракове, Львове и Риме. Слушая похвальное слово Прокоповича в честь Полтавской виктории, Петр обнаружил в монахе не только симпатии к себе, но и горячую приверженность своим делам. Это и решило судьбу киевской знаменитости — в 1716 г. Петр призывает Прокоповича в Петербург, и тот становится ближайшим помощником царя в церковной реформе и пропагандистом петровских преобразований.

В Речь Посполитую царь отправился пожинать дипломатические плоды воен­ной победы. Европейским дворам к тому времени были уже известны результаты баталии под Полтавой. Об этом позаботился сам Петр, отправив грамоты и реляции о Полтавской виктории Голландским Штатам, прусскому королю, венецианскому дожу, австрийскому императору и Августу II. Однако понадобилось время, чтобы в Европе поверили, казалось бы, невероятным известиям о полном разгроме швед­ской армии и позорном бегстве с поля боя Карла XII. Шведы распространяли в прозе и стихах ложные сведения о том, что произошло под Полтавой. «Слухи о том, что король разбит и перешел Днепр, совершенно ложны»,— читаем в одном из инспирированных шведами сообщений. Впрочем, стараниями почитателей Карла XII и наемных писак невозможно было долго скрывать подлинные размеры катастрофы. Навстречу Петру, овеянному славой победителя, спешили бывшие союзники. В Люблине царя приветствовал обер-шталмейстер Августа II и от имени курфюрста пригласил его в Торунь.

Весть о том, что на территорию Речи Посполитой вступила конница Меншикова, а вслед за нею и Петр, внесла коренные изменения в политическую и военную обстановку в этой стране. Шведский генерал Крассау, не дожидаясь встречи с русской армией, поспешил ретироваться из Речи Посполитой. Меншиков доносил царю 29 сентября: «...неприятель ушел в Померанию, настичь его невозможно, того ради мы поход свой оставили». Вслед за шведскими войсками покинул страну ставленник Карла XII Станислав Лещинский. Петр иронизировал: «Лещинский бороду отпустил (ходит в трауре.— Н. П.) для того, что корона его умерла» . Так, без единого выстрела, Август 11 вновь стал королем Речи Посполитой. Один за другим к нему являлись перебежчики из лагеря Лещинского с просьбами о покровительстве.

Свидание Петра I с Августом 11 состоялось в Торуни, куда 26 сентября царь прибыл по Висле на специально сооруженных судах. При въезде царя в Торунь его в миле от города встречали польский король и сенат Речи Посполитой. Сенаторы приветствовали Петра как «спасителя польской свободы и восстановителя закон­ного короля» 59. Август II при встрече пережил неприятные минуты. Поздравляя его с восстановлением прав на польский престол, Петр миролюбиво говорил ему, что готов забыть о прошлом, ибо понимает, что Август действовал вопреки собствен­ным интересам и не но своей воле. Но король, слушая утешительные слова царя, не спускал глаз с его шпаги. То была шпага, которую Петр подарил в знак дружбы Августу, но она оказалась у Карла XII, который оставил ее на поле боя под Полта­вой. Царь и здесь проявил великодушие: простив Августу II крупное предательство во время заключения Альтранштадтского мира, он оставил без последствий и проявление этой мелкой слабости.

9 октября 1709 г. в Торуни был подписан новый наступательный и оборони­тельный трактат между Россией и Саксонией. В союзном договоре было записано: «Соизволяют оные со обеих стран все, еже до сего времени междо ими противное учинилося, под каким бы именем оное ни было, вечному забвению нредати, и от всех из того происходящих споров и укоризн удалитися и отрешитися, и оной амнистии и на своих министров распространенной быти хотят». Специальная статья договора была посвящена делу Паткуля, ибо выдачей его шведам царю была «великая обида учинена». Август II обязался по поводу своих министров, причаст­ных к заключению Альтранштадтского договора и выдаче Паткуля, дать царю «сатисфакцию». Получив ее, Петр проявил милосердие, оговорив, что они подле­жат амнистии. Договор обязывал царя оказывать курфюрсту помощь в укреплении его на престол* Речи Посполитой «как войском, тако и добрыми средствы». Дого­ворившиеся стороны обязались воевать до победы и «никакого партикулярного миру без другого соизволения не чинити». Торуньский договор заглядывал в будущие отношения между двумя странами и вносил два существенных новшества: трактат не предусматривал выдачи Россией субсидий Августу II; тайный артикул предусматривал передачу Августу II как саксонскому курфюрсту Лифляндии.

К Петру в Торунь камергер Фридриха I. В свое время прусский король не откликнулся на просьбу о посредничестве при заключении мира со Шве­цией, теперь он сам искал встречи с царем. В Торунь прибыл также чрезвычайный посол датского короля, чтобы поздравить счпобедой и заодно домогаться заключения оборонительного и наступательного союза, рее эти торжественные встречи, артил­лерийские салюты, высокопарные слова, подобострастные взгляды не произвели на Петра особого впечатления. Несмотря на европейскую славу и всеобщее признание его полководческих дарований, он остался самим собой, сохранил ту же простоту поведения и обыкновение решать дела в не/принужденной обстановке. Екатерине Алексеевне он писал из Торуни 30 сентября: «Мы сюда четвертого дни приехали, слава Богу, здорово и здесь с королем Августом виделись... Мешката нам здесь зело докучает; однако ж для интересу принуждены не скучать».

Из Торуни Петр отправился в Мариенвердер для встречи с Фридрихом I. Прусский посол в Москве Г. И. Кейзерлинг вел о ней переговоры, когда царь еще находился в Киеве. «Гистория Свейской войны» описывает торжественную встречу царя близ Мариенвердера 15 октября. К берегу Вислы, куда причалили суда с Петром и его свитой, Фридрих I отправил кареты, а в полумиле от города сам встретил царя. Въезд в город сопровождался пушечной стрельбой, в замке пехотный полк и несколько эскадронов кавалерии салютовали троекратным залпом. Но переговоры не оправдали надежд Фридриха I. Он рассчитывал на то, что царь согласится на присоединение к Бранденбургу шведской Померании и Эльбинга, а ему пришлось довольствоваться меньшим — Петр пообещал только Эльбинг. В итоге был заключен лишь оборонительный союз. Фридрих I обязался не пропус­кать через свою территорию корпус Крассау, если тот попытается вторгнуться в Речь Посполитую. Петр подарил своему союзнику шпагу, которая была при нем во время Полтавского сражения. Рослый царь носил длинную шпагу, не испытывая неудобства. Фридриху она затрудняла передвижение, и его придворный заметил: «Она была до того массивна, что я постоянно боялся за моего доброго короля, как бы он не упал с нею» 61.

Успешнее протекали переговоры о восстановлении русско-датского союза в Копенгагене. Василий Лукич Долгорукий начал переговоры до Полтавской победы, и тогда русская сторона соглашалась на выдачу Дании колоссальной субсидии (до 500 000 руб. на первый год) и отправку 20-тысячного вспомогательного корпу­са. Полтава внесла в переговоры существенные коррективы. Она настолько упро­чила международное положение России, что позволила Долгорукому отказать Да­нии и в субсидии, и во вспомогательном корпусе. Но эта же победа так насторожила морские державы, что они стали всячески противиться восстановлению русско-датского союза. По словам Долгорукого, английский и голландский послы в Копенгагене «двигали землю и небо», чтобы удержать Данию от войны со Швецией, запугивая датского короля тем, что усиление России опасно не только для Дании, но и для всей Европы. Вопреки сопротивлению морских держав русско-датский договор был заключен 11 октября. Россия обязалась начать военные действия в Прибалтике и Финляндии, а Дания — объявить войну Швеции и открыть военные действия против нее на море и на суше.

Итоги дипломатической миссии царя следует признать успешными: распав­шийся Северный союз был восстановлен и Россия вновь обрела союзников. Теперь при европейских дворах уже не сомневались ни в мощи России, ни в таланте пол­ководца, сумевшего разгромить «непобедимых шведов». Герцог Луи Сен-Симон, вельможа французского короля Людовика XIV и автор 20-томных мемуаров, запи­сал: 1709 год «принес полное изменение положения на севере: упадок, чтобы не сказать уничтожение, Швеции, которая так часто приводила в трепет весь север и не раз заставляла дрожать Империю и австрийский дом, и необычайное возвышение другой державы, доселе известной лишь по названию и никогда не влиявшей на другие страны, за исключением своих ближайших соседей».

На глазах изумленной Европы рождалась новая великая держава.