ARMYRU

17-11-2007 15:22

Становление парламента было очень важным за­воеванием общества

 Мы редко задумываемся о том, что первые барьеры на пути неограниченного произвола вла­стей обыкновенно ставит именно элита общест­ва

 

 Среди прочих государств Европы островной Англии традиционно принадлежало особое место. С одной сто­роны, англичане всегда любили бравировать своей обо­собленностью от материка (достаточно вспомнить их знаменитое - «туман, континент отрезан», отражающее неистребимое чувство превосходства над теми, кто остался за проливами). Они и в наши дни медленно и неохотно присоединяются к общеевропейскому дому, предпочитая «коммуналке» свою островную крепость. С другой стороны, Британия, безусловно, является неотъемлемой частью Европы, определяющей ее совре­менное лицо. Однако не только географическое поло­жение составляет специфику этой страны. Ее внутрен­нему развитию также было присуще заметное своеобра­зие, позволяющее в наши дни говорить об особенно­стях национального самосознания англичан и прису­щей ему парадоксальности.

 Англия — классический пример страны, сформиро­вавшейся в ходе ее многовековой истории в рамках еди­ного централизованного национального государства. Это был долгий процесс, в который внесли свой вклад многие племена и народы — кельты, римляне, англоса­ксы, норманны, — в разные эпохи приходившие на Британские острова и приносившие сюда свои нравы, обычаи, правовые нормы и культурные традиции. Од­нако о складывании по-настоящему сильной государст­венности в Англии можно говорить не ранее XI века. С этого столетия начинается поступательное развитие и укрепление королевской власти и становление государ­ственных институтов — армии, финансовой и судебной системы, неуклонный и триумфальный подъем колос­сального Левиафана, подчинившего себе всех и вся. Симптоматично, что сам образ Левиафана — самодов­леющего и самодостаточного государства, был продук­том английской политической мысли. Это мистическое существо, вмещающее в себя все земли с населяющими их людьми, а также политические институты, создал в своем воображении Т.Гоббс, секретарь и ученик велико­го Френсиса Бэкона, канцлера королевства. Но даже ге­ний этих искушенных политиков не мог предвидеть, до каких масштабов разрастется островной Левиа­фан в XVIII — XX столетиях, когда  Британия превратится в империю, владычицу морей, стра­ну с мощной имперской и националистической идеологией, до сих пор болезненно переживаю­щую утрату своих заокеанских доминионов. Тем не менее, даже вернувшись после Второй миро­вой войны в свои прежние, отведенные ей при­родой островные рамки, она остается великой державой и одним из признанных лидеров евро­пейского сообщества. Традиции же сильной го­сударственности и разумной централизации до сих пор сказываются на работе весьма дисцип­линированной и очень эффективной англий­ской бюрократии.

 Однако парадокс заключается в том, что на­ряду с уважением к государственной власти, па­триотизмом и законопослушанием, островитя­нам оказались присущи редкостная внутренняя свобода и трепетное отношение к правам лично­сти, которые они готовы отстаивать перед лицом бездушной государственной машины, невзирая ни на какие авторитеты, порою — с пафосом, а порой — с чисто спортивным азартом. Эту их специфическую черту давно подметили евро­пейцы: еще в XVIII веке устами Монтескье они признали, что англичане «превосходят другие нации в набожности, торговле и свободе» .

Откуда же взялись ростки свободы под пятой Леви­афана? Где искать корни такого удивительного соотно­шения сил между властью и обществом, которое позво­ляло сосуществовать сильной монархии и ее поддан­ным, верившим в то, что всякий «свободно рожденный англичанин» обладает неотъемлемыми правами, зафик­сированными в старинных нормах права, некой кон­ституции, которая при этом даже не была записана и изложена на бумаге?

  Как ни странно, поиск этих корней приведет нас в тот самый XI век, отмеченный укреплением королев­ской власти и государственности в целом.

 На первый взгляд, события, развернувшиеся в это время на берегах Альбиона, далеко не способствовали расцвету каких бы то ни было свобод. В 1066 году Анг­лия в очередной раз подверглась нашествию завоевате­лей, на этот раз ими были нормандцы — выходцы из герцогства Нормандия, потомки викингов, которые в начале X века выторговали себе кусок земли во владе­ниях французского короля. Скандинавы довольно бы­стро «офранцузились», усвоив континентальные обы­чаи и нормы феодального права. После смерти англий­ского короля Эдуарда Исповедника нормандский гер­цог Вильгельм заявил свои права на его престол, одна­ко вопреки его претензиям, англосаксы короновали мо­гущественного эрла Гаральда, который хотя и не при­надлежал к королевской династии, был талантливым политиком и военачальником.

 Высадка нормандского десанта в бухте Павенси (со­временный Сассекс) произошла сразу после того, как Гаральд разбил на севере Англии датских пиратов. Его измотанная дружина совершила марш-бросок на юг, чтобы отразить новую угрозу. Однако Фортуна отвернулась от англосаксов: после кровопролитной битвы при Гастингсе, в которой пал сам Гаральд, его братья и мно­жество англосаксонских эрлов, нормандцы овладели полем боя. Герцог Нормандии короновался как король Англии Вильгельм I, получив прозвище Завоеватель.

 Окончательное покорение страны растянулось на много месяцев, а взаимная ненависть англосаксов и нормандцев — на многие годы. Тем не менее Норманд­ская династия воцарилась здесь всерьез и надолго. Вра­ждебное окружение требовало от нормандских баронов и рыцарей, находившихся в меньшинстве, консолида­ции сил, безоговорочной дисциплины и подчинения королю. В таких условиях не было места никакой фео­дальной вольнице и анархии, ничему, подобному кон­тинентальному принципу «вассал моего вассала - не мой вассал». В Англии при Вильгельме Завоевателе все рыцари принесли вассальную присягу королю. Впро­чем, нормандцам это было не в новинку. На их родине в Нормандии также царили строгие порядки, отличав­шие герцогство от прочих французских земель. Герцог обладал верховной юрисдикцией в своих владениях, его бароны не имели права вести частные войны или за­ключать соглашения с другими сюзеренами, церковь также полностью подчинялась светскому властителю. Однако в то же время именно в Нормандии в наиболее законченном виде сложилась система феодального пра­ва, детально регламентировавшая отношения между сеньорами и их вассалами. Она-то и была перенесена на английскую почву и продолжала развиваться в новых условиях.

  Короли Нормандской династии (1066 — 1154) от­нюдь не были либералами, однако они прекрасно осоз­навали, что бароны и рыцарство — их единственная опора, и безудержный нажим на них или беспардонное нарушение прав может быть чревато потерей англий­ской короны. Поэтому наиболее дальновидные монар­хи Вильгельм I и Генрих I стремились к четкой фикса­ции взаимных прав и обязанностей сюзеренов и васса­лов. Эта тенденция ярко проявилась в так называемой коронационной хартии или «хартии вольностей» Ген­риха I, в которой весьма подробно оговаривалось, что может и чего не может сделать сеньор по отношению к вассалу и его землям. В ней излагались правила вступ­ления во владения феодом и наследования его, пере­числялись все законные платежи, причитавшиеся сень­ору, оговаривались права вдов и малолетних наследни­ков, находившихся под опекой, и так далее. Юристы не без оснований порой именуют эту хартию первой английской «феодальной конституцией» — деклара­цией пусть не слишком широких, но четко зафи­ксированных прав дворянства. Именно элите об­щества удалось в данных обстоятельствах добить­ся некоторых имущественных и личных гаран­тий. Последние сводились к тому, что свободного человека (читай: рыцаря или барона) нельзя бы­ло осудить на смерть без тщательного расследо­вания его преступления и процедуры суда, состав которого формировался из пэров — «равных» об­виняемому. В теоретическом плане эти положе­ния хартии Генриха I способствовали началу складывания представлений о правах личности. Это современное понятие, таким образом, во многом является результатом коллективных «со­циальных завоеваний» средневекового дворянства.

 Мы редко задумываемся о том, что первые барьеры на пути неограниченного произвола вла­стей обыкновенно ставит именно элита общест­ва. По традиции, учебники истории, по которым учились большинство из нас, всегда делали боль­ший акцент на роли народных масс и социальных низов в борьбе с феодальным государством, но эта борьба почти никогда не сказывалась ни на форме по­литической власти, ни на общих принципах ее взаимо­отношений с подданными. В этом смысле дворянство заслуживает апологии и, как это ни парадоксально, -признания его заслуг в ограничении тиранических тен­денций монархов и оформлении политических свобод. Заслуживает этого и весь период Средневековья в це­лом, хотя ему совершенно незаслуженно отказывают в каком бы то ни было вкладе в развитие европейского конституционализма и либерализма, ища их истоки лишь в эпохе буржуазных революций. По крайней мере, средневековая Англия опровергает эту точку зрения.

  Вернемся, однако, к нормандским королям и тому, как они «обустраивали Англию». Более других в этом преуспел Генрих I — талантливый администратор, соз­давший систему централизованного управления, кон­туры которой уже напоминали нам привычную государ­ственную машину: практическое управление было со­средоточено в королевской курии, опиравшейся на двух китов — финансовое ведомство — казначейство (в со­став которого входила знаменитая палата шахматной доски), и разветвленное судебное ведомство (суд коро­левской скамьи, суд общих тяжб и суд справедливости).

При Генрихе I же возникла система разъездных су­дов, циркулировавших по всем графствам и дававших любому свободному человеку возможность обратиться к правосудию короля, а не местных магнатов в любой точке королевства.

 Конечно, короли Нормандской династии не испы­тывали недостатка в желании накинуть узду на своих баронов и крупных церковных иерархов, пытаясь с большим или меньшим успехом ограничить их судеб­ную юрисдикцию или политические права. Дальше всех своих предков пошел в этом направлении внук Генри­ха I — Генрих II — основатель новой династии Плантагенетов. Благодаря наследству его отца, графа Анжуйско­го и браку короля с Элеонорой Аквитанской, Англия необыкновенно расширила свои границы: по­мимо Альбиона владения Плантагенетов вклю­чали Нормандию, Анжу, Мэн, Турень, Пуату, Аквитанию. Английские земли на континенте превосходили по размерам домен французского короля, что очень обострило отношения двух царствующих домов, а позднее привело к за­тяжной Столетней войне между Англией и Францией.

Генрих II мощной рукой правил своей анг­ло-нормандской державой, раскинувшейся на островах и континенте. Любые попытки фео­дальных смут немедленно подавлялись, а чтобы в меньшей степени зависеть в военном отноше­нии от своих своенравных вассалов, король провел реформу армии, введя особый налог -«щитовые деньги». Это явилось финансовой ба­зой для формирования наемной армии из рыца­рей, горожан и йоменов, всецело преданной королю. Он подчинил жесткому контролю ме­стную администрацию, а судебная реформа Генриха II лишила прежнего авторитета вотчин­ные суды баронов и крупных феодалов — за не­большую плату слушание любого дела можно было пе­ренести в королевский суд, превратившийся в высший апелляционный орган. При Генрихе же к Англии была присоединена значительная часть юго-восточной Ир­ландии, на которую распространились те же порядки.

 Однако впечатляющая экспансия королевской вла­сти и светского государства во всех сферах внезапно натолкнулась на препятствие, оказавшееся непреодо­лимым в тех условиях — сопротивление церкви с ее кон­цепцией превосходства духовных властей над светски­ми правителями, самостоятельными судами и финанса­ми. В своем стремлении подчинить себе все и вся Ген­рих поначалу недооценил духовенство как противника и с презрительной легкостью назначил главой церкви, архиепископом кентерберийским светское лицо, своего верного слугу и канцлера Томаса Бекета. Но, получив этот пост, Бекет неожиданно принял сторону прелатов и стал яростным оппонентом короля в споре о судьбе церковных судов, которые Генрих стремился подмять под себя, и о назначении на церковные посты в Анг­лии - в этой сфере церковь пыталась ограничить вме­шательство короля. В неравной борьбе с монархом Бекет пал. Он был заколот во время молитвы в кентер-берийском соборе наемными убийцами на глазах у монахов. Но этот шаг короля оказался его просчетом, об­щество отшатнулось от того, кто столь цинично попрал все христианские нормы. А Бекет был канонизирован и стал самым почитаемым святым английского Средне­вековья, к гробнице которого не прекращалось палом­ничество. Для власти же он по-прежнему оставался символом неповиновения и сопротивления их автори­тету: не случайно Генрих VIII, проводя церковную ре­формацию и провозгласив себя главою церкви, прика­зал разрушить гробницу Св.Томаса.

 Трагическая гибель архиепископа активизировала английскую политическую мысль, откликнувшуюся на события знаменитым «Поликратикусом» Иоанна Солсберийского и другими трактатами юристов, утверждав­шими, что истинно христианский государь должен уп­равлять своей страной не произвольно и по собственно­му усмотрению, а на основании законов. Если же он на­рушает их, подданные имеют законное право на со­противление королю-тирану.

 Плантагенеты, однако, не вняли предостереже­ниям ученых монахов и легистов. Очередной кри­зис в отношениях между авторитарным государем и его подданными разразился в правление Иоанна Безземельного в начале XIII века. Иоанн, который вел безуспешную войну с Францией, лишившись в конечном итоге множества владений на континенте, за что и был прозван «Безземельным», беззастенчиво вымогал деньги у собственных подданных. Аресты баронов, казни и конфискации следовали непрерывно, а налоговый нажим короны был так тяжел, что восста­новил против власти все общество: в оппозицию встали и крупные магнаты, и рыцарство, и города. В результа­те разразившейся в стране гражданской войны и пора­жения короля родился удивительный документ, кото­рый принято считать краеугольным камнем не только английской правовой системы, но и европейской демо­кратии вообще, — Великая хартия вольностей.

                       Великая хартия вольностей и парламент

 Пожалуй, ни один документ в истории не вызывал таких противоречивых оценок специалистов и столько дифирамбов либералов, как грамота, подписанная Иоанном Безземельным 15 июня 1215 года. Парадокс, однако, заключался в том, что в реальных обстоятельст­вах того времени она была не чем иным, как весьма консервативным и даже реакционным документом, символизировавшим триумф феодальной вольницы над королевской властью (в которой мы, воспитанные в византийской традиции уважения к государству, при­выкли видеть воплощение прогрессивных тенденций). Бароны зашли так далеко, что потребовали для себя права объявлять королю войну и исторгли у Иоанна подпись под этим пунктом. Они учредили для себя осо­бый суд «пэров» — равных, отменили судебную рефор­му Генриха II и создали собственный комитет для конт­роля за действиями монарха. Это ли не торжество анар­хии?

Однако, если рассматривать Великую хартию в абст­рактно-теоретическом аспекте, с точки зрения ее вклада в развитие политической и правовой мысли, окажет­ся, что в ней впервые в истории западно-европейского общества были провозглашены принципы, которые легли в основу современного понимания прав лично­сти, впервые обеспечивались гарантии личной безопас­ности индивида и его собственности от незаконных по­сягательств. Было провозглашено, что ни одного под­данного нельзя казнить и лишать имущества без предъ­явления обвинения, без расследования и вынесения приговора в соответствии с законами страны. Немало­важной была и декларация, что любые налоги и сборы будут отныне собираться лишь «с общего согласия сове­та королевства», а не произвольно.

 Впервые в европейской практике эти нормы были четко зафиксированы на бумаге. И

хотя вскоре король нарушил все подписанные им договоренности, и гражданская война разразилась с новой силой, авторитет Великой хартии вольностей не упал. Напро­тив, со временем она превратилась в своеобразный миф, легендарный документ, который зажил в созна­нии англичан собственной жиз­нью. На хартию начали ссылаться люди, не относившиеся к элите, никогда не видевшие ее текста, но слышавшие, что существует некая Хартия, защищающая их личные и имущественные права от королев­ских чиновников. В XV - XVI ве­ках мы неоднократно сталкиваем­ся с тем, что купцы, протестующие против запретов на вывоз их това­ров из английских портов, апелли­руют к Великой хартии, якобы разрешавшей им беспрепятствен­но распоряжаться собственно­стью, в том числе и товарами.

 Одним из важнейших последствий войн и противо­стояния короля и его подданных стало рождение анг­лийского парламента — старейшего в Европе, «колыбе­ли» парламентаризма. Англичане законно гордятся тем, что «экспортировали» нормы парламентской демокра­тии и в Новый Свет, и в Индию, и в Австралию и Новую Зеландию. Их «дар» стал в наши дни неотъемлемой ча­стью политической культуры. Тем любопытнее взгля­нуть на обстоятельства и новый расклад политических сил, при которых возник английский парламент.

 Это произошло в эпоху гражданских войн и барон­ских свар, когда общество было нацелено на ограниче­ние произвола монархов. И, что чрезвычайно важно, английский парламент возник по инициативе оппози­ции. Впервые собрание представителей всех сословий королевства созвал лидер баронов Симон де Монфор. Поэтому в отличие от подобных учреждений других стран — французских Генеральных Штатов или испан­ских кортесов, английский парламент не был покор­ным и не ограничивался только вотированием налогов. Он достаточно смело вторгался в сферы экономическо­го регулирования, в дела церкви, престолонаследия

и другие столь же важные стороны жизни, требуя от мо­нархов «добрых законов» в обмен на деньги налогопла­тельщиков.

К тому времени как дальновидные короли, подоб­ные Эдуарду I, начали перехватывать инициативу у оп­позиции и сами созывать парламент, в обществе уже сложилось представление о том, что парламент - это особый совет, представляющий интересы всех общин королевства и доносящий их чаяния до короля, без ко­торого нельзя решать ни серьезные финансовые, ни по­литические вопросы. Довольно рано в парламентской практике утвердился принцип: «То, что касается всех, должно быть одобрено всеми».

Становление парламента было очень важным за­воеванием общества, сделанным на волне борьбы с властью; он стал барьером на пути развития безгра­ничной тирании и в то же время опорой и помощни­ком тех королей, которые проводили дальновидную и взвешенную политику. Не удивительно, что именно в английском парламенте рождается такое понятие, как импичмент — вынесение обвинения высшему долж­ностному лицу королевства, уличенному во взяточ­ничестве, казнокрадстве или иных злоупотреблениях.  Закономерно и то, что английский парламент впервые в истории дерзнул начать судебный процесс над королем и отправил последнего на плаху в соот­ветствии с законным приговором.

 Практика средневекового английского парламен­та дала нам еще несколько чрезвычайно важных нов­шеств, поначалу имевших узкое значение, но со вре­менем они приобрели более широкую трактовку и легли в основу современного понимания политиче­ских прав и свобод. Прежде всего, это «свобода сло­ва», которую спикеры парламента стали испрашивать у короля в начале XVI века. Первым политиком, обра­тившимся к государю с просьбой не карать депутатов за критические или излишне горячие речи в парламенте, был знаменитый писатель-гуманист Томас Мор, спикер в 1523 году. К особым правам парламентариев как пред­ставителей «всего народа Англии» добавились также свобода доступа их делегаций к королю и «депутатская неприкосновенность» — свобода от ареста на время пар­ламентской сессии. Таким образом, многовековая пар­ламентская практика внесла свою лепту в выработку представлений о правах индивидов, в данном случае тех подданных короля, которые представляли перед его ли­цом всю нацию.

Еще важнее было быстрое развитие теоретических взглядов на природу английского государства, которое во многом стимулировалось парламентской практикой. Уже в XIV — XV веках в умах англичан — теоретиков-юристов, парламентариев, просто образованных дворян и горожан, регулярно участвовавших в парламентских выборах, прочно укоренилась мысль, что Англия пред­ставляет собой так называемую смешанную монар­хию - по сути, конституционную, где верховный суве­ренитет принадлежит «королю в парламенте», то есть он разделен между государем и представителями под­данных. При этом король должен был, по их мнению, править в согласии и соответствии с законами (значи­тельной частью которых были статуты того же парламента). Если же король проявлял склонность к тирании, его поддан­ные полагали, что имеют законное право на сопротивление.

 Эти идеи оказались чрезвычайно устойчивыми. В XVI веке, когда в Европе повсеместно складывались абсолютистские режимы, англича­не, противопоставляя себя Фран­ции, утверждали, что если там, за проливами, у французов действи­тельно абсолютная монархия, то у них в Англии она — ограниченная, «правомерная». В наши дни они на­звали бы ее «правовым государст­вом».

 Не удивительно, что уже в конце XVI — начале XVII веков именно на английской почве возникает поня­тие «гражданское общество» наряду и в противовес внушительному об­разу Левиафана. В своих рассужде­ниях о гражданском обществе и Бэкон, и Гоббс, опираясь на политический опыт и тради­ции Англии, утверждали, что государство не есть боже­ственное установление, оно создается людьми и в их интересах, поэтому общество первично по отношению к государству. При этом английские мыслители были сторонниками сильного государства и выступали за беспрекословное подчинение законам и властям, ибо и за качество самих законов, и за несовершенства прави­телей общество несет ответственность, поскольку это именно оно создало дурные законы. Однажды делеги­ровав свои права Левиафану-государству, далее все во имя общего блага должны соблюдать дисциплину. И все же главной идеей выдающихся английских мыслителей рубежа XVI - XVII веков была мысль о приоритете со­общества граждан перед государственным колоссом.

 Оглядываясь назад, на многовековой путь, проде­ланный средневековой Англией с XI столетия, путь, на котором встречалось все - и тирания правителей, и анархия подданных, и неуемная жажда обладания как своими, так и чужими землями, нельзя не удивиться то­му, как обществу все же удалось добиться оптимального баланса сил с государством. Эффективнее многих сосе­дей англичане сумели воспользоваться преимущества­ми сильного централизованного государства, не утра­тив при этом своих прав. Их вклад в развитие политиче­ской культуры Европы невозможно переоценить — это парламентаризм в практической сфере и понятия граж­данского общества и правового конституционного го­сударства в теории.