20-11-2007 17:02
Положение, в котором мы находились, того требовало. Оно было ужасно. Смерть или рабство — не было средины
Зиму 1709 г. царь провел в хлопотах по организации триумфального въезда в Москву героев Полтавы. 23 ноября он прибыл в Петербург, где распорядился о постройке вельможам фундаментальных жилых палат «изрядною архитектурною работою», о создании «огородов», т. е. садов и парков, а также о сооружении в городе и на Котлине-острове гаваней и «магазейнов» — складских помещений. Все эти меры были направлены на осуществление давнего замысла — превратить Петербург в столицу империи.
Как только появился санный путь, царь отправился в Москву, но, не доезжая столицы, остановился в Коломенском, откуда руководил подготовкой к параду; туда были вызваны оба гвардейских полка, а размещенных в разных городах страны шведских пленных по царскому указу свезли в Можайск и Серпухов. Петр рапортовал «князю-кесарю» Ромодановскому о сосредоточении 22 085 шведов, плененных у Лесной и Полтавы.
21 декабря состоялось триумфальное шествие победителей. Москвичи уже успели привыкнуть к подобным торжествам — парады победителей ведут свою историю от второго Азовского похода и превратились в прочную традицию, но такого количества пленных и трофеев им видеть не доводилось. Взору толп, разместившихся вдоль улиц столицы, сначала предстали трубачи и литаврщики в красивом убранстве. За ними следовал батальон Семеновского полка, отличившегося в битве у Лесной. Его вел командир полка генерал-лейтенант Михаил Михайлович Голицын. За гвардейцами везли трофеи, взятые у Лесной: пушки, знамена, штандарты. За трофеями шли плененные в том же сражении шведские офицеры. Замыкал шествие, посвященное Лесной, второй батальон Семеновского полка.
Сценарий торжества, разработанный, как и всегда, царем, предусматривал комический эпизод, уязвлявший самолюбие побежденных. В санях, запряженных оленями, ехал сумасшедший француз Вимени. Современник об этом французе отзывался так: «Он порою разговаривал так разумно, что в его речи сказывалась тонкая наблюдательность, по занимательности не уступавшая беседе самого умного человека». Этого Вимени Петр выпросил у польского короля и назначил «королем» ненцев. За санями Вимени следовали 19 саней ненцев, одетых в шкуры оленей шерстью наружу. Шуточный король и его свита, предварявшие полтавскую часть торжеств, по замыслу царя должны были символизировать сумасбродную цель подлинного шведского короля, пытавшегося осуществить несбыточное: завоевать Россию, поделить ее на княжества и свергнуть Петра с престола.
Полтавскую часть шествия открывал Преображенский полк. За ним шли офицерские чины, плененные под Полтавой. В промежутке между колоннами пленных низших и высших офицеров везли взятую у шведов артиллерию и их знамена. Среди трофеев находились и носилки, которыми пользовался Карл XII иод Полтавой. Замыкал ряды пленных главный «трофей» Полтавской баталии — первый походный министр шведского короля граф Пипер.
Одержавший блистательную победу полководец — Петр ехал верхом на том самом коне, на котором он участвовал в Полтавской баталии. Чуть поотстав от царя, ехали светлейший князь А. Д. Меншиков и фельдмаршал Б. П. Шереметев. Все они докладывали «князю-кесарю» об одержанных победах: царь — у Лесной, Шереметев — у Полтавы, Меншиков — у Переволочны .
На новый, 1710 г. Петр возлагал много светлых надежд. Поверженный неприятель уже не мог восстановить силы и, надо полагать, должен был искать пути к миру, которого давно уже домогался победитель. Вечером состоялся грандиозный фейерверк. Это было не просто красочное зрелище, а «огненное действо» с острым политическим сюжетом, подлинное театрализованное представление на открытом воздухе, где зрительным залом являлись площади и улицы, заполненные многими тысячами людей. Сценарий новогоднего фейерверка сочинил Петр. Он придал ему характер пародии на медаль, выбитую по повелению Карла XII после заключения Альтранштадтского мирного договора. На этой медали шведский лев изображен посреди двух колонн, увенчанных коронами: одну колонну лев переломил у самого основания, и колонна упала — намек на судьбу Речи Посполитой и ее незадачливого короля Августа II; другую колонну лев успел только наклонить, но судьба ее предрешена — под колонной подразумевалась Россия. Петр использовал в фейерверке сюжет медали, но события трактовал в отличие от шведов так, как они происходили в действительности. Засветились и озарились яркими огнями обе колонны, увенчанные коронами. Лев двинулся на одну из колонн и опрокинул ее, но, как только он направился к другой, из горящего орла, символизировавшего Россию, вылетела ракета, насмерть поразившая льва.
Весна и лето нового года обнадеживали. Никогда еще небо Москвы так часто не озарялось фейерверками, как в 1710 г. Один успех следовал за другим, и каждый, казалось, приближал день заключения победоносного мира. Приятные вести были получены и из столицы южного соседа России — Стамбула.
Напомним, что с августа 1709 г., когда в русско-османских отношениях наступило охлаждение, русский посол в Стамбуле П. А. Толстой направлял в Москву тревожные сообщения об интенсивной подготовке Османской империи к превентивной войне. Сведения П. А. Толстого совпадали с информацией И. М. Тальмана, отправленной в Вену. Австрийский резидент в июле 1709 г. сообщал своему правительству, что в итоге троекратных совещаний везира с вельможами «было принято решение вооружаться на суше» и на море и направить войска на русскую границу. Донесения Тальмана за вторую половину 1709 г. пестрят сведениями о военных приготовлениях Османской империи: лихорадочно строились фрегаты, по Черному морю к границам России доставлялись военные грузы, в азиатские владения отправлялись распоряжения о закупке верблюдов и мулов для транспортных надобностей, призывались под ружье янычары.
Толстой информировал Головкина о том, что в лице Карла XII у султанского двора появился советчик, жаждавший реванша и убеждавший султана «всчать войну» против России. Шведский король уверял османов, будто «может он вновь иметь изрядного войска больше пятидесяти тысяч». Свою лепту в разжигание вражды к России вносил и Мазепа, заверявший, будто и «Украина вся с ними будет согласна». Во второй половине 1709 г. османы с большей готовностью внимали мифу шведского короля о существовании у него 50-тысячной армии и нелепым измышлениям обанкротившегося гетмана о поддержке украинским народом его предательских начинаний, чем призывам посла России соблюдать «мир и любовь». Толстому ничего не оставалось, как бить тревогу и призывать свое правительство к сосредоточению войск в пограничных с Османской империей районах.
Но столь же внезапно, как и тяга к войне, у султанского правительства наступила тяга к миру. Крутые повороты во внешнеполитическом курсе Османской империи принадлежат к парадоксам, нередко происходившим в истории. О них обычно пишут историки, располагающие всем комплексом источников и осведомленные о том, в каком направлении развивались события в дальнейшем. Поэтому надо было обладать проницательностью Толстого, чтобы, будучи современником событий, глубоко в них проникнуть и разгадать их смысл.
7 января 1710 г. Толстой отправил в Москву донесение, написанное под впечатлением от состоявшейся четыре дня назад аудиенции у султана и наполненное оптимизмом и радужными надеждами. С удовлетворением отметил посол и церемонию приема: ему было оказано «зело преизрядное почтение». Но на восьмом году пребывания в Османской империи само по себе «почтение», даже «зело преизрядное», уже не могло его ни привести в восторг, ни ввести в заблуждение. По поводу умения османов пускать пыль в глаза восточной пышностью и оказанием почестей австрийский посол Тальман как-то заметил, что «на их дружественные уверения нельзя особенно полагаться, так как многие примеры прошлого... показывают, что Турция, для того чтобы усыпить бдительность своих противников, никогда не давала больших уверений в дружбе, как именно в то время, когда она подготовляла действительный разрыв». Толстому тоже было хорошо известно коварство султанского двора. Его, человека многоопытного, с рационалистическим складом ума, интересовали не знаки внимания, не обаятельные улыбки и предупредительность, а реальные результаты аудиенции. А они свидетельствовали о том, что Петру Андреевичу вновь сопутствовала удача, что и на этот раз он одолел тех, кто подзуживал османское правительство разорвать мир с Россией.
8 данном случае османы вели себя с Толстым не в духе правил, подмеченных Тальманом, а откровенно, что уловил и зарегистрировал Петр Андреевич: «Любовь возобновлена и утверждена между сих империй без подозрения». Подтверждением взаимного доверия служили также согласованные условия выдворения из владений султана шведского короля: для его эскорта до польских границ османское правительство выделяло 500 янычар, а по территории Речи Посполитой Карла XII должен был сопровождать такой же численности отряд русских войск. Несмотря на глубокие сомнения в том, что шведский король примет столь унизительные для него условия выезда из Бендер в Швецию, Толстой рассматривал само соглашение как выражение «любви» и оказание «чести» царю султаном .
Тальман тоже зарегистрировал наступившую перемену. 19 декабря 1709 г. он доносил в Вену: «Тем временем Турция неожиданно прекратила так ревностно продолжавшиеся как на море, так и на суше приготовления к войне и отдала приказ всем войскам, находящимся в пути, приостановить продвижение» .
«Теперь уже в одну сторону очи и мысли имеем»,— отозвался Петр на известие из Стамбула и велел его отметить так же, как отмечал победоносные сражения,- молебном и пальбой из пушек. Успокоение на юге позволило сосредоточить все усилия на севере. Первой в результате стремительного штурма 28 января пала небольшая крепость Эльбинг. Шведский гарнизон крепости насчитывал 900 человек. Его атаковали три полка пехоты под командованием генерал-майора Ностица. В «Гистории Свейской войны» это событие описано так: «И хотя шведы гораздо крепко боронились, однако помянутые наши войска, приставя к тому городу лестницы, с малым уроном в 3 часа взяли, при котором взятии вышние офицеры и солдаты великую храбрость и мужество показали, ибо оную в краткое время взяли». Впечатляют трофеи штурмовавших: было захвачено 183 медных пушки, 25 железных и 157 ручных медных мортир. Возросшее мастерство русских войск подтверждают потери в живой силе осаждавших и осаждаемых: в то время как шведы недосчитались 72 человек, русские — 32. Эльбинг примечателен еще одним событием: Петр пожаловал генерал-майора Ностица генерал-лейтенантом. Наемник отблагодарил царя так: «...выманя у эльбингского магистрата 250 тысяч злотых... яко злодей, невзирая на такую его государеву милость, без абшита ушел, которого персону после, яко изменничью, на виселице повесили» .
21 февраля 1710 г. Петр прибыл в Петербург и сразу же занялся подготовкой к овладению мощной крепостью — Выборгом, сам разработал и план операции. В марте генерал-адмирал Ф. М. Апраксин с корпусом пехоты, кавалерии и небольшим числом пушек отправился по льду от Котлина-острова к Выборгу и приступил к осадным работам. 12 апреля началась бомбардировка крепости, но оказалась малоэффективной из-за малочисленности осадной артиллерии — тяжелые пушки тащить по льду в марте не рискнули. Она протекала вяло почти месяц — до 9 мая, пока в подкрепление осаждавшим не доставили артиллерию и провиант. До этого войска адмирала Апраксина испытывали острую нужду в продовольствии, поскольку его запасы ограничились вместимостью солдатских ранцев. Именно это обстоятельство вынудило Петра отправиться в рискованный путь по воде Финского залива, еще не освободившегося ото льда. Выгрузка доставленного на кораблях груза и устройство батарей заняли весь май.
1 июня началась бомбардировка крепости с использованием всей мощи артиллерии. «...И как сперва изо всех пушек и мортир залпом выстрелили,— читаем в «Гистории Свейской войны»,— тогда в городе всех в великой ужас привело. И тако оная пушечная стрельба и метание бомб продолжались даже до 6-го числа беспрестанно и сделали такий великий брешь, что по сдаче города как входили два батальона, на оном бреше во фрунт стали». Два дня Петр тщательно обследовал крепость. Очевидец записал: «В Выборг снова послан барабанщик, чтобы царю можно было в безопасности осмотреть и исследовать крепость со стороны суши, как он осмотрел ее вчера со стороны моря». 25 мая Петр отдал приказ Апраксину: «...как бреши и прочее по моей диспозиции готовы будут, из которых стрелять надлежит не меньше недели и штурмовать». Военный совет 6 июня определил крепость штурмовать, но до этого дело не дошло — интенсивная бомбардировка и утрата надежд на помощь со стороны моря вынудили командование гарнизона обратиться с предложением о капитуляции. 14 июня Петр вошел во главе Преображенского полка в крепость и три дня изучал ее сооружения. Победу отмечали дважды — в самом Выборге, а затем в Петербурге, где гвардейцы во главе со своим полковником пронесли по улицам города шведские знамена.
Дольше всего длилась осада Риги. Она началась в октябре 1709 г. 9 ноября к осаждавшим войскам прибыл царь, направлявшийся из Мариенвердера в Петербург. 14 ноября он открыл бомбардировку Риги, которая, если верить «Гистории Свейской войны», оказалась достаточно меткой: три выстрела — три попадания; один попал в кирху, другой — в больварк, третий — в купеческий дом. Осмотрев крепостные сооружения, царь пришел к выводу, что штурм города будет стоить больших жертв, и поэтому велел фельдмаршалу «кроме тесной блокады сего города формальною атакою не добывать ради сего, первое, что время было поздно, другое, что гарнизон в нем был великий и крепость зело сильную имеет оборону, третье, что опасности от шведов никакой не было и сикурсу ждать было невозможно» 5. Для блокады Риги Шереметев оставил корпус генерала А. И. Репнина, а остальные войска отвел на зимние квартиры. Последующий обстрел города нанес осажденным существенный урон. Не сидели сложа руки и осажденные: они отвечали артиллерийской канонадой и 14 ноября даже совершили вылазку, впрочем безрезультатную: 4000 пехотинцев и конницы, обнаружив, что им не удалось подойти к русским незамеченными, предпочли не ввязываться в сражение и укрылись за стенами мощной крепости. Что касается человеческих жертв, то они были невелики: с 4 декабря 1709 по 16 марта 1710 г. потери русских от бомбардировок составили 12 убитых и 21 раненый 6.
Петру, видимо, стало известно, что Шереметеву не удалось полностью блокировать Ригу, и он, чтобы пресечь возможность получения подкреплений и провианта с моря, отправил к осаждавшим Александра Даниловича, наделив его широкими полномочиями — Борису Петровичу было велено во всем подчиняться светлейшему. Меншиков прибыл к войскам 15 апреля и распорядился «к пересечению неприятельской коммуникации» ниже Риги вбить сваи, соорудить на них мост с батареями, а реку перегородить бревнами и цепями. Меншиков оставил лагерь осаждавших 17 мая, спустя три дня после того, как были получены первые известия о начавшейся эпидемии чумы.
В те времена самым радикальным средством против распространения заразы был строжайший карантин — устройство застав, следивших за тем, чтобы в расположение войск не допускались люди из «моровых мест». Курьеров, прибывавших в случае крайней нужды в армию, надлежало окуривать дымом можжевельника. Такому же окуриванию подлежали и письма. Шереметев распорядился изолировать больных, а также удалить из войска гражданское население. Повсюду в лагере дымились костры можжевельника. Эффективность принятых мер была, однако, ничтожной. Чума буквально косила как осаждавших, так и осажденных. В русском лагере она унесла 9800 жизней. Современник, находившийся в те скорбные дни в Риге, записал: «...кажется, не хватит живых, чтобы погребать умерших». В наглухо блокированном городе стал ощущаться недостаток продовольствия. Появились дезертиры, перебегавшие в русский лагерь. Все они показали: «...в Риге скудость великую имеют в провианте». Шереметев еще 11 июня отправил к осажденным барабанщика с требованием сдать город. Генерал-губернатору Штрембергу Шереметев писал: «...довольно от войск наших рижский гарнизон утеснен, к тому же в провианте и в прочем, что на потребу людям, имеют они нужду и что тот гарнизон становится уже бессилен». Любопытен ответ Штремберга. Он запросил на размышления четыре недели и потребовал, чтобы ему было разрешено отправить курьеров в Дюнамюнде и Стокгольм для выяснения вопроса, может ли он надеяться на помощь. Шереметев, разумеется, отказал Штрембергу в том и в другом. Переговоры продолжались три недели, причем перемирия чередовались с возобновлением интенсивной бомбардировки.
Капитуляция гарнизона была подписана 4 июля 1710 г. Важнейшими среди ее 65 пунктов следует считать предоставление генерал-губернатору, чиновникам и служащим права при выходе из города унести принадлежавшее им имущество, а также библиотеку и архив 7.
Царь получил известие о капитуляции Риги 8 июля и тут же отправил фельдмаршалу поздравительное письмо. Он был скуп на похвалы, когда дело касалось Шереметева, но в данном случае не мог скрыть своей радости: «Письмо ваше о сдаче Риги я с великою радостию получил (и завтра будем публично отдавать благодарение Богу и триумфовать). А за труды взаемно поздравляю. И прошу огласить сие мое поздравление всем». От избытка чувств царь даже шутил: «Что же пишете, ваша милость, о Риге, что оная малым лучше Полтавы, правда, вам веселее на нее глядеть, как нам было за 13 лет, ибо ныне они у вас, а тогда мы у них были за караулом» . Это был намек на посещение великим посольством Риги в 1697 г., когда рижские власти не разрешили Петру осмотр крепости и караульный даже грозил применить оружие, если он близко подойдет к крепостной стене.
Через десять дней после капитуляции состоялся торжественный въезд Шереметева в Ригу. Триумфальное шествие открывали два офицера, за ними следовали верхом 38 пар гренадер с обнаженными шпагами, 36 лошадей, покрытых богато расшитыми чепраками, четыре коляски, запряженные цугом. В церемонии участвовали и рижане, ехавшие верхом с обнаженными шпагами. Процессию замыкала расписанная золотом карета, сопровождаемая гвардейцами. В карете восседал Борис Петрович.
Овладение Ригой позволило Шереметеву бросить часть полков из 32 осаждавших эту крепость на осаду прочих укрепленных городов Прибалтики. Комендант Дюнамюнде, «видя, что город Рига уже взят и сикурса ожидать неоткуда, а в Дюнамюнде во всем имеется скудость и изнеможение», 8 августа капитулировал, 14 августа пал Пернов. Гарнизон Пернова до морового поветрия насчитывал свыше 1000 человек, а вышло из крепости лишь 120 — остальные оказались жертвами эпидемии. Вслед за тем пал Кексгольм (древнерусская Корела). Эту крепость, располагавшую добротными природными укреплениями, как и Ригу, было решено взять осадой, а не атакой. После того как осаждавшим доставили крупнокалиберную артиллерию и начался обстрел крепости, комендант согласился сдать ее. 7 сентября были подписаны условия капитуляции, гарнизон «со всею их ливреею и верхним и нижним ружьем без знамен и полковой музыки» был выпущен из крепости, «и тако сия праотечественная крепость взята без великого урону людей». Петр настолько заинтересовался этой праотеческой крепостью, что специально приехал из Петербурга и с 17 по 23 октября внимательно изучал ее укрепления .
Кампания 1710 г. в Прибалтике завершилась овладением Ревеля (Таллинна). Подошедшие к городу русские войска начали с того, что перекрыли канал, снабжавший горожан водой. В результате жители лишились не только пресной воды, но и возможности пользоваться расположенными на канале мельницами. Вода вырытых в городе колодцев оказалась непригодной для питья, приходилось довольствоваться дождевой, собранной с крыш. «И тако как от сих причин, а паче от наброду крестьян от Риги из заповетренных деревень и от великой в городе тесноты начался в городе превеликий мор». Блокировать Ревель с моря не удалось — неприятельские корабли беспрепятственно доставили «сикурс», но горожане отказались от него и не разрешили разгружаться кораблям отчасти из-за свирепствовавшего в городе мора, отчасти из-за желания прекратить бессмысленное сопротивление: «...жители рассудили, когда Рига и Пернов уже сдались, то им одним под такой мор удержаться нельзя». 29 сентября гарнизон Ревеля капитулировал.
Успех летне-осенней кампании 1710 г. был ошеломляющим. Если бы не моровое поветрие, то семь прибалтийских крепостей (Выборг, Эльбинг, Рига, Дюнамюнде, Пернов, Кексгольм и Ревель) достались бы малой кровью. Трофеи победителей можно назвать колоссальными: около 1300 пушек разных калибров, десятки тысяч гранат, ядер, тысячи пудов пороха и прочего снаряжения. Петр подвел радостные итоги боевых действий: «И тако Лифляндия и Эстляндия весьма от неприятеля очищена, и единым словом изрещи, что неприятель на левой стороне сего Восточного моря не точию городов, но ниже степени земли не имеет» .
Подходил к концу 1710 год. Ничего будто бы не предвещало осложнений, и царь размышлял о «добром мире» со Швецией. Однако в декабре курьер доставил донесение из Стамбула. Главная новость, которую Толстой спешил сообщить русскому правительству, состояла в том, что султан принял решение «войну с нами начать ныне через татар, а весною всеми турецкими силами». В наспех написанном письме в ожидании, что с минуты на минуту в покои ворвутся янычары, чтобы отправить посла в зловонное подземелье Семибашенного замка, Петр Андреевич извещал: «...и я чаю, что уж болыпи не возмогу писать». Султанский двор упустил
самое выгодное время для военного конфликта — османы вместе с крымцами могли вторгнуться на территорию Украины в месяцы, когда находившийся там Карл XII со своей отборной армией еще не был разгромлен, а полтора года спустя опрометчиво решил иметь дело с армией, овеянной славой Полтавской виктории и сумевшей с блеском провести летне-осеннюю кампанию 1710 г.
Воинственные настроения султанского двора всеми мерами возбуждал Карл XII. Король потратил немало красноречивых слов и сил, чтобы подвигнуть османов на войну с Россией: страшил султана тем, что царь, сокрушив Швецию, не замедлит овладеть Крымом и затем поведет свои войска на Стамбул; не скупился и на территориальные уступки, тем более что щедрые обещания намеревался осуществить за счет не своих, а польских земель. Султану король обещал несколько провинций, крепость Каменец, а также 4 000 000 годовой дани. Цель усилий Карла XII была откровенно эгоистичной: Россия будет втянута в войну на юге и, следовательно, ослабит давление на севере; Швеция тем временем оправится от поражений и, быть может, восстановит свою былую военную мощь. В роли поджигателей выступали и французы. Австрийский посол доносил, что «они не перестают с величайшей наглостью натравливать Порту» на Россию. Французский посол Дезальер, сменивший на этом посту Ферриоля, по словам Тальмана, хвастал, что он более всего способствовал этому, так как якобы «вел все дело своими советами». Едва ли не самыми ярыми сторонниками нападения на Россию были крымские феодалы. До сих пор султанский двор пресекал все домогательства крымского хана Девлет Гирея организовать набег на русские земли. Теперь Порта с благосклонностью отнеслась к воинственным призывам хана. На Большом диване, заседавшем 19 ноября 1710 г., Девлет Гирею, как инициатору открытия военных действий, было предоставлено первое слово .
Все эти старания любителей загребать жар чужими руками, разумеется, остались бы безрезультатными, если бы в самой Османской империи не было сильно желание вернуть Азов и земли, утраченные по Константинопольскому мирному договору, подтвержденному всего несколько месяцев назад. Султанский двор, наблюдавший, как две воевавшие державы истощали друг друга, полагал, что войне не будет конца, и поэтому почти девять лет не вмешивался в ход событий. Разгром шведов под Полтавой склонил чашу весов в пользу России, и Порта сочла усиление своего северного соседа крайне для себя опасным.
Как реагировал Петр на полученные от Толстого известия? Война на два фронта его конечно же не радовала. Если достигнутые ранее военно-дипломатические успехи в конфликте с северным соседом могли предвещать близкий мир, то теперь окончание Северной войны отодвигалось на неопределенное время. Петр предпринимает попытки избежать изнурительной, стоившей огромного напряжения народных сил борьбы с двумя неприятелями. Он обращается к османскому султану с предложением восстановить мир, прибегает к посредничеству Англии и Голландии для заключения мира со Швецией на следующих условиях: за Россией останутся лишь земли, «наследие к короне Российской издревле принадлежащие», т. е. Ингрия и Корела, а также Нарва; за часть Финляндии Швеция получит компенсацию; Лифляндия с Ригой перейдут к союзнику России — Речи Посполитой. Однако ни та, ни другая инициатива Петра не встретила поддержки.
Как и всегда, чем сложнее и опаснее становилась обстановка, тем энергичнее и напористее действовал Петр. Убедившись в том, что путей к миру нет, он велел двинуть на юг расположенные в Прибалтике войска, а Шереметеву указал: «...самому тебе остаться в Риге на время и трудиться, чтоб собрать провианту на рижский гарнизон на семь тысяч человек на год». Следовательно, армия отправилась в путь ранее своего командующего примерно на месяц. Царь пристально следил за продвижением войск к новому театру военных действий, заботился о снабжении их продовольствием и снаряжением, хлопотал о пополнении армии рекрутами и об их обучении. Из Петербурга, где в это время находился Петр, один за другим спешили курьеры к Шереметеву, М. М. Голицыну, Ф. М. Апраксину. Азовскому губернатору Апраксину царь поручает привести в боевую готовность флот, изготовить струги для донских казаков, привлечь калмыков и кубанских мурз для отпора крымским татарам. Фельдмаршалу Шереметеву велит двинуть войска из Прибалтики в район Слуцка и Минска, а оттуда на юг. Зная медлительность Шереметева, Петр то и дело понукает его, требует расторопности, убеждает. Начал он его торопить еще в январе, когда Борис Петрович находился в Риге, причем необходимость «идти с поспешением» была вызвана стремлением держать пехоту в постоянной близости от кавалерии, «понеже ежели пехота не поспеет, а неприятель на одну конницу нападет, то не без великого страху». Петр внушал военачальникам, что надлежит «учить драгун огнем, как конных, так и пеших, а палашам покой дать, ибо с турками зело инако надлежит воевать, и больше с пехотою утверждаться с рогатками» .
Когда приготовления в основном завершились и никаких надежд на улаживание конфликта не осталось, Петр обнародовал манифест с объявлением войны с Османской империей. Манифест был зачитан в присутствии царя в воскресный день 25 февраля в Успенском соборе. После молебна Петр в качестве полковника Преображенского полка, обнажив шпагу, сам повел этот полк, отдавая честь проходившим вельможам. В тот же день оба гвардейских полка отправились в путь, чтобы соединиться с армией, двигавшейся в Валахию .
Сведений о том, как и с какой скоростью русская армия совершила грандиозный переход на юг, документы не сохранили, зато имеется такой бесценный источник, как «Военно-походный журнал» Шереметева, в который изо дня в день заносились сведения о всех перемещениях фельдмаршала. Поскольку армия вышла из Риги в январе 1711 г., можно предположить, что обозы и артиллерия на начальном этапе воспользовались санным путем. Что касается самого Шереметева, покинувшего Ригу 11 февраля, то в пути ему довелось пересаживаться из кареты в лодку и с лодки вновь в карету. Причина тому — необычайно рано наступившая весна и половодье. Дороги пришли в совершенную негодность: приходилось ехать либо по целине, либо ночью, когда морозец на время ослаблял таяние снега. В конце февраля «Военно-походный журнал» пестрит такими записями: «Великая теплота; и снег, и' дождь». Наконец снегопады и дожди прекратились, но наступило столь бурное половодье, что во многих местах единственным средством передвижения были лодки. Это задержало фельдмаршала в Минске на 15 дней. Царь выехал из Москвы к армии 6 марта. Этому предшествовали два важных события: одно — государственного масштаба, другое — личное.
Указом 2 марта 1711 г. Петр учредил Сенат — высшее правительственное учреждение, которому суждено было стать одним из его самых долговечных административных начинаний. Сенат существовал свыше двух столетий, но, создавая его, Петр, по-видимому, не предполагал пользоваться услугами этого учреждения длительное время. Создавался Сенат в спешке, без четких представлений о его правах, обязанностях и месте в правительственном механизме. Это явствует из последовательности издаваемых царем указовАСначала, 22 февраля, был обнародован указ о составе Сената. Он начинается фразой, не оставлявшей сомнения относительно временного характера создаваемого учреждения: «Определили быть для отлучек наших Правительствующий сенат». Следуя букве указа, Сенат должен прекратить существование, как только царь возвратится из «отлучки», т. е. из похода к южному театру военных действий. Из структуры указа явствует, что он был навеян сиюминутными потребностями: отсутствует элементарная систематизация в порядке расположения пунктов; не все пять, а только три пункта указа имеют непосредственное касательство к Сенату, а именно пункт о наличном составе Сената, об упразднении Разрядного приказа и передаче его функций разрядному столу Сената и об учреждении при Сенате двух комиссаров от губерний, осуществлявших связь областной администрации с Сенатом. Два пункта указа не имели к Сенату непосредственного отношения: Василий Ершов назначался московским губернатором, а вместо Петра Голицына управлять Архангелогородской губернией назначался Алексей Александрович Курбатов, отправлявший до этого должность обер-инспектора Ратуши.
В список сенаторов царь заложил новый принцип комплектования высшего органа правительственного механизма. В отличие от Боярской думы, насчитывавшей до сотни членов, в Сенат было назначено лишь девять человек. От членов Боярской думы члены Сената отличались отсутствием деления на чины: если в Боярской думе сидели бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки, то из указа не видно, чтобы кто-либо из девяти членов Сената пользовался какими-либо преимуществами — все они являлись сенаторами. Самое существенное отличие Сената от Боярской думы состояло в том, что при комплектовании древнего учреждения цари руководствовались породой, принадлежностью боярина к древнему аристократическому роду, в то время как Петр породе предпочитал служебную годность: из девяти сенаторов только три относились к титулованной знати, а остальные не могли похвалиться своим родословием. Тихон Никитич Стрешнев и Иван Алексеевич Мусин-Пушкин хотя и имели боярские чины и являлись руководителями приказов, но относились к новой знати. Что касается М. М. Самарина, Н. П. Мельницкого, Г. А. Племянникова, то они в чиновной иерархии не занимали высоких постов.
Второй указ — от 28 февраля — возлагал на Сенат одно частное и разовое поручение: набрать в распоряжение адмирала Ф. М. Апраксина 5000 человек из числа людей боярских, подьячих, ямщиков и монастырских служек.
Создание нового учреждения венчает несколько указов, обнародованных 2 марта 1711 г. Важнейшим из них является так называемый Указ о послушании Сенату. Он обязывал духовных, военных, земских высших и нижних чинов быть послушными сенатским указам «так, как нам самому, под жестоким наказанием или и смертию, по вине смотря». Сенату, таким образом, предоставлялись столь же безграничные права, как и права царствующего государя. Единственное различие состояло в том, что царские указы, как и сам царь, считались безгрешными, в то время как Сенат мог совершить «неправедный» поступок. Но и такой указ надлежало выполнять безоговорочно и «возвестить нам» после возвращения.
Следующий указ определял круг обязанностей Сената, являясь своего рода продолжением указа от 28 февраля, и включал девять пунктов. Хотя он имел три редакции, лично составлялся и совершенствовался царем, его тоже трудно отнести к вершинам правовой мысли тех времен, ибо его составитель руководствовался не нормативными, а сиюминутными надобностями. В указе нетрудно обнаружить генеральную идею, сформулированную в присущем Петру образном и лаконичном стиле: «Денег, как возможно, сбирать, понеже деньги суть артериею войны». Заботе о деньгах и финансах посвящены статьи, обязывавшие рационально расходовать поступавшие в казну доходы, упорядочить откупа, увеличить доходы от эксплуатации соляной регалии и содействовать развитию китайского и персидского торгов. Две статьи указа являются чужеродными и никак не связаны с остальными: одна из них обязывала Сенат «суд иметь нелицемерный и неправедных судей наказывать отнятием чести и всего имения», а вторая поручала ему «дворян собрать молодых для запасу в офицеры».
В канун отъезда из Москвы, 5 марта 1711 г., Петр издал еще один указ Сенату. Он определил порядок обсуждения дел в Сенате: «...голосы иметь равные и у вся-
них указов подписывать всем своими руками». Но главное значение указа от 5 марта состояло в учреждении нового, дотоле в стране не существовавшего института — фискалов 14. Обстоятельный рассказ о фискальной службе ожидает читателя в главе «У истоков бюрократии».
Создание Сената и введение фискалов открывали реформу центрального аппарата.
Другое действие Петра, предпринятое в день отъезда из Москвы, касалось его семейных дел. 6 марта совершилось тайное венчание царя — у него появилась законная супруга Екатерина Алексеевна. Петр встретил Екатерину в 1703 г., когда она еще называлась Мартой или Екатериной Васильевской. Судьба уготовила бывшей служанке роль наложницы, а затем супруги незаурядного человека. Красивая, обаятельная и обходительная, она быстро завоевала сердце Петра.
А что сталось с Анной Монс? Связь царя с нею продолжалась свыше десяти лет и прекратилась не по его вине — фаворитка чувствовала себя столь уверенной в безграничном влиянии на царя, что позволила завести себе любовника. Когда об этом стало известно царю, тот будто бы сказал: «Чтобы любить царя, надлежало иметь царя в голове» — и велел содержать Анну под домашним арестом . Поклонником ее был прусский посланник Кейзерлинг. Любопытно описание встречи Кейзерлинга с Петром и Меншиковым, во время которой посланник испрашивал разрешения жениться на Анне Монс. В ответ на просьбу Кейзерлинга царь, по словам посланника, сказал: «...он воспитывал девицу Монс для себя, с искренним намерением жениться на ней, но так как она мною (Кейзерлингом.— Н. П.) прельщена и развращена, то он ни о ней, ни о ее родственниках ни слышать, ни знать не хочет». Меншиков при этом добавил: «Девица Монс действительно подлая, публичная женщина, с которой он сам (Меншиков.— Н. П.) развратничал столько же, сколько и я». Слуги Меншикова избили Кейзерлинга и спустили его с лестницы 16. В 1711 г. Кейзерлингу все же удалось жениться на Анне Монс, но через полгода он умер. Бывшая фаворитка пыталась еще раз выйти замуж, однако смерть от чахотки помешала этому.
От Анны Монс Екатерина отличалась богатырским здоровьем, позволившим ей без труда переносить изнурительную походную жизнь и по первому зову Петра преодолевать многие сотни верст бездорожья. Екатерина, кроме того, обладала незаурядной физической силой. Камер-юнкер Берхгольц занес в свой дневник красноречивый эпизод. Однажды царь велел своему денщику Бутурлину поднять на вытянутой руке большой маршальский жезл. Тот этого сделать не смог. «Тогда его величество, зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол свой жезл. Она привстала и с необыкновенной ловкостью несколько раз подняла его над столом прямою рукою, что всех нас немало удивило» .
Екатерина сделалась необходимой Петру, и письма царя к ней достаточно красноречиво отражают взлет его привязанности и уважения. «Приезжайте на Киев, не мешкав»,— обращается царь к Екатерине из Жолквы 6 января 1707 г. «Для Бога, приезжайте скорей, а ежели за чем невозможно скоро быть, отпишите, понеже не без печали мне в том, что ни слышу, ни вижу вас»,— пишет он ей из Петербурга. Новый этап во взаимоотношениях Петра и Екатерины наступает после того, как она стала его супругой. В письмах после марта 1711 г. фамильярно-грубоватое обращение «Здравствуй, матка!» заменяется нежным и ласковым: «Катеринушка, друг мой, здравствуй!» Изменяется не только форма обращения, тональность цидул, но и их содержание: на смену лаконичным письмам-повелениям, похожим на команду офицера своим подчиненным, вроде «как к вам сей доноситель приедет, поезжайте сюды, не мешкав», приходят письма с выражением нежных чувств к близкому человеку. В одном из них Петр советует при поездке к нему проявлять осторожность: «...для Бога, бережно поезжай и от батальонов ни на
ста сажень не отъезжай». Супруг не упускал случая доставить ей радость дорогим подарком либо заморскими лакомствами.
Сохранилось 170 писем Петра Екатерине. Только очень немногие из них носят деловой характер. Однако в них царь не обременял свою супругу ни поручениями что-либо выполнить или проверить выполнение задания кем-либо другим, ни просьбой дать совет; он лишь ставил ее в известность о случившемся — о выигранных сражениях, о путевых впечатлениях, о своем здоровье. Одним словом, Екатерина пользовалась любовью и уважением Петра.
Сочетаться браком с безвестной пленницей и пренебречь невестами боярского рода, принцессами западноевропейских дворов было вызовом обычаям, отказом от освященных веками традиций. Но Петр позволял себе и не такие вызовы. Объявляя Екатерину супругой, он не забывал о будущем прижитых с ней внебрачных дочерей — Анны и Елизаветы: «...еже я учинить принужден для безвестного сего пути, дабы, ежели сироты останутся, лучше бы могли свое житие иметь».
Екатерина была наделена внутренним тактом, тонким пониманием характера своего вспыльчивого и сурового супруга. Когда царь находился в состоянии ярости, а это случалось не так уж и редко, никто не решался подойти к нему. Кажется, она одна владела тайной успокаивать царя, могла без страха смотреть в его искаженные гневом глаза. Блеск двора не затмил в ее памяти воспоминаний о происхождении, но с ролью супруги царя она справлялась легко и непринужденно, будто к этой роли ее готовили с детства. «Царь,— писал современный наблюдатель,— не мог надивиться ее способности и умению превращаться, как он выражался, в императрицу, не забывая, что она не родилась ею. Они часто путешествовали вместе, но всегда в отдельных поездах, отличавшихся — один величественностью своей простоты, другой своей роскошью. Он любил видеть ее всюду. Не было военного смотра, спуска корабля, церемонии или праздника, при которых бы она не являлась». Другой иностранный дипломат тоже имел случай наблюдать проявление Петром внимательности к супруге: «После обеда царь и царица открыли бал, который продолжался около трех часов; царь часто танцевал с царицей и маленькими царевнами и много раз целовал их; при этом случае он обнаружил большую нежность к царице, и можно сказать по справедливости, что, несмотря на неизвестность ее рода, она вполне достойна милости такого -великого монарха».
Далее дипломат дает единственное дошедшее до нас описание внешности Екатерины, вполне совпадающее с ее портретным изображением: «В настоящую минуту (1715 г.— Н. П.) она имеет приятную полноту; цвет лица ее весьма бел с примесью природного, несколько яркого румянца, глаза у нее черные, маленькие, волосы такого же цвета длинные и густые, шея и руки красивые, выражение лица кроткое и весьма приятное» |8.
Екатерина действительно не забывала о своем прошлом. В одном из писем супругу она в шутливой форме напоминала, что в свое время была прачкой: «...хотя и есть, чаю, у вас новые портомои, однако ж и старая не забывает». «Любил его величество женский пол»,— отметил близко наблюдавший царя Андрей Константинович Нартов. Он же записал рассуждения Петра на этот счет: «Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, нежели быть пленником на войне: у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны» 19. Екатерина снисходительно относилась к мимолетным связям супруга и даже сама поставляла ему «метресишек». Находясь в Карлсбаде, Петр в ответ на ее шутливый упрек за его связи с другими женщинами писал: «А что шутить о забавах, и того нет у нас, понеже мы люди старые и не таковские». В 1717 г. царь извещал супругу: «...во время питья вод домашней забавы доктора употреблять запрещают, того ради я метресу свою отпустил к вам». Екатерина ответила в том же духе: «А я больше мню, что вы оную (метресишку.) изволили за ее болезнью отправить, в которой она и ныне пребывает, и для лечения изволили поехать в Гагу; и не желала б я, от чего Боже сохрани, чтоб и галан той метре-сишки таков здоров приехал, какова она приехала» .
Петр отправился в Прутский поход вместе с супругой. Меншиков был оставлен охранять «Парадиз» и только что завоеванные города в Прибалтике. В день отъезда между патроном и его фаворитом произошла первая размолвка. Поводом к ней послужила ненасытная алчность Меншикова. Лишенный знатных предков, он с лихорадочной поспешностью стремился восполнить пробел своего родословия. Каких только чинов и званий он не нахватал. Утолив непомерную жажду к славе, он с таким же усердием начал удовлетворять жажду к богатству. Светлейший брал без зазрения совести все, что плохо лежало. Датский посол Юст Юль заметил, что Меншиков «во всем, что относится до почестей и до наживы, является йена-сытнейшим из существ, когда-либо рожденных женщиною». Оценка Меншикова датским послом совпадает с той, которую Петр высказал Екатерине: «Меншиков в беззаконии зачат, и во гресях родила мать его, а в плутовстве скончает живот свой»
Вспомним, что вначале Меншиков еще позволял себе демонстрировать царю честность и неподкупность. Позже от такой щепетильности он освободился совершенно. А так как перед всесильным фаворитом заискивали все, начиная с аристократов, вынужденных подавлять свою спесь перед выскочкой, и кончая людьми такого же, как и он сам, незнатного происхождения, то недостатка в поводах для вымогательств и добровольных подношений не было. Известный прибылыцик Алексей Курбатов, пользовавшийся покровительством князя, в письме царю аттестовал своего патрона «избранным от бога сосудом, единственным человеком, который без порока перед царем» 22. В действительности светлейший был одарен талантами не меньше, чем пороками. Главный из них — алчность не раз ставила карьеру князя под удар. Меншиков повторял извечную ошибку подавляющего большинства фаворитов — вместо того чтобы оставаться в тени, он демонстрировал свою силу и влияние, а главное, использовал это влияние в корыстных целях.
6 марта 1711 г. Петр послал Меншикову два письма. В первом из них, отправленном из Преображенского, написана приятная для князя фраза: «Ныне посылаю к вашей милости в презент кафтан здешнего сукна; дай Боже на здоровье носить». Подарок свидетельствовал о расположении царя к фавориту. Второе письмо Петр отправил из Москвы после того, как к нему обратился прибывший незадолго до этого польский посол Волович. От имени вдовы великого гетмана литовского Григория Огинского, преданнейшего сторонника сближения Речи Посполитой с Россией, он подал жалобу на Меншикова, который в бытность свою в Речи Посполитой в 1709 г. воспользовался финансовыми затруднениями гетмана и купил у него за бесценок староство Езерское. Ссора со сторонниками России в Речи Посполитой противоречила внешнеполитическим интересам русского правительства, и царь велел Меншикову немедленно возвратить староство вдове. Письмо царя содержит внушение князю: «И николи б я того от вас не чаял, хотя б какой и долг на них был».
В пути Петру довелось выслушать новые жалобы жертв княжеского стяжания и произвола. Если в первый раз царь лишь слегка пожурил своего фаворита, то в письме, отправленном 11 марта, звучат нотки недовольства и даже угрозы: «В чем зело прошу, чтобы вы такими малыми прибытки не потеряли своей славы и кредиту. Прошу вас не оскорбиться о том, ибо первая брань лучше последней, а мне, будучи в таких печалех, уже пришло не до себя и не буду жалеть никого». Меншиков не отпирался, но считал инцидент не заслуживающим внимания. Петр, однако, придерживался диаметрально противоположного мнения: «А что, ваша милость, пишешь о сих грабежах, что безделица, и то не есть безделица, интерес тем теряется
во озлобление жителей: Бог знает, каково здесь от того, а нам жадного прибытку
нет» .
Почти месяц Петр не удостоивал Меншикова письмами, только ходатайство находившейся рядом Екатерины сделало свое дело. Следы размолвки уже отсутствуют в письме, отправленном из Слуцка 9 апреля. Царь уведомлял светлейшего, что тяжело болел «скорбью такою, какой болезни от роду» ему «не бывало», что «весьма жить отчаялся», но дело пошло на поправку, и он учится ходить. Меншиков отвечал: «Об оной вашей болезни весьма мню, что не от иного чего, но токмо от бывших трудов вам приключилось, и того ради прилежно прошу, дабы изволил себя в том хранить». Меншиков был близок к истине — на пути в действующую армию царю и сопровождавшим его лицам довелось пережить немало невзгод. Екатерина в письме Меншикову из Слуцка объясняла задержку ответа «злым путем, который... до здешнего места имели, так и за болезнию господина контра-адмирала». Болезнь «контра-адмирала», т. е. Петра, по заключению медиков, «случилася от студеного воздуха и от трудного пути». То же самое сообщал и А. В. Макаров Ф. М. Апраксину, но уже о следующем отрезке пути. Кабинет-секретарь, как и Екатерина, оказался неисправным корреспондентом «ради двух причин: первое, что от злого пути нимало себе не имели времени, ибо от Слуцка до Луцка с 60 миль ехал, и не было такова дни, в которой бы по горло в воде на переправах не были»; вторая причина — болезнь царя .
Заступничество Екатерины сыграло свою роль. «И доношу вашей светлости,— писала она князю в первой половине мая,— дабы вы не изволили печалиться и верить бездельным словам, ежели с стороны здешней будут происходить, ибо господин шаутбейнахт (Петр.— И. П.) по-прежнему в своей милости и любви вас содержит». Меншиков и сам принимал меры, чтобы потрафить царю. Он известил Петра, что ко дню его именин, отмечаемому 29 июня, заготовил подарок — фрегат «Самсон». Подарок, как говорится, пришелся ко двору — Петр после Полтавы считал комплектование балтийского флота крупными кораблями важнейшей задачей и главным средством принудить Швецию к миру. «Самсон» был первым кораблем, купленным за границей, и открывал серию приобретений военно-морских судов в Англии и Голландии. Оценить качество подарка Петр тогда, разумеется, не мог — он находился в походе, но в апреле следующего года, будучи на борту «Самсона», писал светлейшему: «При сем пили за здоровье, кто сей корабль подарил, понеже зело хорош на ходу» .
Чем занимался Петр во время своего долгого пути из Москвы в действующую армию, т. е. с 6 марта по 12 июня, когда он прибыл в лагерь русских войск? Это были месяцы напряженной работы, интенсивность которой нисколько не уменьшилась от того, что она протекала в условиях походной жизни. Даже в дни тяжелой болезни Петр не прерывал обычных занятий, и если бы не его собственное свидетельство, что он был болен, то по потоку распоряжений, указов, советов и дипломатических поручений трудно догадаться, что в эти самые дни хворь приковала его к постели и он настолько ослабел, что должен был учиться ходить.
Первоочередная задача состояла в концентрации войск на двух флангах предстоящего театра военных действий: у Азова на востоке и у Днестра на западе. Требовала внимания и Прибалтика, ослабленная уводом на юг самых боеспособных частей русской армии: здесь надо было пополнить рекрутами поредевшие гарнизоны крепостей. Надлежало укреплять отношения с союзниками — Речью Посполитой и Данией, добиваясь от них более весомого вклада в войну со шведами.
Отправляя армию к южным границам, Петр, как отмечалось выше, не имел детального плана кампании. Составление его стало предметом забот конзилии, состоявшейся в Слуцке 12 — 13 апреля 1711 г. На военном совете присутствовали кроме Петра два военачальника — Шереметев и генерал Алларт и два гражданских
лица — канцлер Головкин и посол в Речи Посполитой Григорий Долгорукий. В соответствии с принятым планом Петр велел Шереметеву не позже 20 мая достичь Днестра, располагая при этом трехмесячным запасом продовольствия. Указ Петра заканчивался словами: «Сие все исполнить, не отпуская времени, ибо ежели умедлим, то все потеряем».
План кампании был одобрен всеми, кроме фельдмаршала. В особом мнении, поданном царю, он заявил: «...к указным местам мая к 20-му числу, конечно, прибыть я не надеюсь, понеже переправы задерживают, а артиллерия и рекруты еще к Припяти не прибыли и обозы полковые многие назади идут». Фельдмаршал обращал внимание царя на то, что армия после Полтавской виктории, осады Риги и прочих крепостей, а также после продолжительного марша изнурена и испытывает острую нужду в вооружении, обмундировании, лошадях, телегах и особенно в провианте. В связи с этим Шереметеву пришлось ломать голову, где заготовить трехмесячный запас провианта на 40-тысячную армию. По обыкновению продовольствие добывали в районах, где дислоцировалась армия, либо в местах, но которым она маршировала. В данном случае источником снабжения армии провиантом и фуражом должна была стать Украина, но ее ресурсы оказались ограниченными: недород предшествовавшего года и массовый падеж скота привели к тому, что «у многих крестьян,— доносил киевский губернатор князь Дмитрий Михайлович Голицын,— ни хлеба, ни соли не обретается» .
Петр настоял на своем. Его резолюция на докладные пункты Шереметева гласила: «Поспеть к сроку, а лошадей, а лучше волов купить или взять у обывателей». Как «поспеть к сроку»? У царя был ответ и на этот вопрос: «А стоять долго нигде не надобно ни недели». Куда и почему спешил Петр? Какая нужда того требовала?
Ответы на эти вопросы тоже можно обнаружить в указах царя: надо было достичь Дуная раньше османов. В этом случае к русским войскам присоединятся валашский господарь Брынковяну и молдавский господарь Кантемир, армия получит вооруженную помощь, а главное, продовольствие, в котором так нуждалась. Дальнейший ход событий Петру представлялся так: первыми «с войски нашими совокупятся и весь народ свой многочисленный побудят к восприятию оружия против турков» валахи; «на что глядя и сербы (от которых мы такое же прошение и обещание имеем), також и болгары и иные христианские народы против турка восстанут и оные к нашим войскам совокупятся, иные же внутрь их, турской, области возмущение учинят, что, увидя, турской везир за Дунай пойтить не отважится, и большая часть от войск его разбежится, и, может быть, что и бунт учинят». Столь радужные перспективы, упование на помощь народов, томившихся под османским игом, возможность одержать относительно легкую победу стоили того, чтобы спешно двигаться вперед. У Петра, медленно оправлявшегося от болезни, в мае,появилось бодрое настроение. Правда, Меншикову он писал 21 мая, что ему «не без гру сти, ибо от обоих флотов лишен» . Но Петр умел в интересах дела жертвовать всеми увлечениями, вместе взятыми.
Фельдмаршал хотя и не был согласен с планом, разработанным военным советом и утвержденным Петром, но, как умел, стал его выполнять. От него царь требовал «поспешать». В свою очередь Шереметев требовал того же от подчиненных генералов. «Поспешать» стало едва ли не самым употребительным словом, чаще прочих встречавшимся в указах Петра и распоряжениях Шереметева. Царь не уставал твердить: «...как, наискорее поспешать в указное место», «для Бога, не медлите в назначенное место». Но Шереметев оставался самим собой — столь же медлительным, сколь и основательным. Продвижение на юг шло со скоростью, явно срывав шей намеченные сроки прибытия «в указное место». И тогда царь решил прибегнуть к мере, которая, как ему казалось, уже однажды принесла успех. Вспомним, как в 1706 г. Петр приставил к Шереметеву сержанта Щепотева и поручил ему стимулировать расторопность фельдмаршала в его движении к мятежной Астрахани. Теперь царь приставил к Шереметеву Василия Владимировича Долгорукого, того самого гвардии подполковника, который отличился в подавлении восстания на Дону. Главная задача Долгорукого, как сказано в данной ему инструкции,— понукать фельдмаршала двигаться к цели «в три или четыре дни».
Долгорукий, как доложил он царю, прибыл в ставку Шереметева в местечке Немиров 12 мая и потребовал от фельдмаршала, «чтоб немедленно марш восприял в назначенный наш путь и ничем не отговаривался». Но присутствие Долгорукого мало что изменило. Шереметев все равно запаздывал. Срок прибытия его войск к Днестру (20 мая) не был выдержан — армия переправилась через Днестр с опозданием на десять дней. В итоге стряслось то, чего так опасался Петр: османы успели перейти Дунай и двигались навстречу русским войскам. «И ежели б по приказу учинили,— попрекал царь Шереметева,— то б, конечно, прежде турков к Дунаю были, ибо от Днестра только до Дуная 10 или по нужде 13 дней ходу. А ныне старые ваши песни в отговорках». Досталось и Долгорукому, не выполнившему возложенного на него поручения. «Зело удивляюсь,— укорял его Петр,— что вы так оплошно делаете, для чего посланы. Ежели б так сделали, как приказано, давно б были у Дуная». Далее следовали жесткие слова выговора: «Я зело на вас надеялся, а ныне вижу, что и к тебе то ж пристало», т. е. нерасторопность Шереметева.
Теперь трудно судить, требовал ли Петр от Шереметева невозможного, или все-таки вся вина за несвоевременное прибытие русской армии к Дунаю лежала на старом и медлительном фельдмаршале. Столь же трудно ответить и на второй вопрос, вытекающий из первого: не могла ли русская армия, достигнув Дуная, оказаться в более тяжелом положении, чем у берегов Прута?
Опоздание Шереметева развеяло в прах многие надежды Петра. Помощь валашского и молдавского господарей оказалась в значительной мере эфемерной. Правда, молдавский господарь организовал в Яссах дружественную встречу войскам Шереметева и перешел на сторону России, но реальный вклад его в борьбу с османами был значительно скромнее того, на что рассчитывал царь. Приведенные Кантемиром отряды оказались не полностью укомплектованными, и, кроме того, ему не удалось организовать продовольственные магазины в Яссах. Справедливости ради отметим: невыполнение обязательств Кантемиром было обусловлено не опозданием Шереметева, а жестоким неурожаем, постигшим страну. Что касается валашского господаря Брынковяну, то он, как подданный Османской империи, вынужден был держать сторону османов, раньше русских пришедших на подвластную ему территорию. Освободительная борьба славянских народов против османского владычества не приобрела размаха, способного оказать существенное влияние на ход кампании. Развертывание этой борьбы находилось в прямой зависимости от присутствия русских войск на Дунае, но Шереметев упустил время. «О замедлении вашем зело дивлюсь»,— выговаривал Петр фельдмаршалу. 12 июня османская армия уже навела мосты через Дунай и готова была форсировать реку, а русские войска только еще начинали строить переправу через Днестр.
Уже в это время армия Шереметева испытывала недостаток в продовольствии. Если в весенних документах самым употребительным словом было «поспешать», то в июне спешить уже было некуда — все равно опоздали — и в переписке царя с фельдмаршалом и генералами то и дело встречались слова «провиант», «хлеб», «мясо». 12 июня царь писал Шереметеву: «Сего моменту пришли мы с полками к Днестру... Только хлеба почитай нет. А у Алларта уже 5 дней как ни хлеба, ни мяса... Извольте нам дать знать подлинно: когда до вас дойдем, будет ли что солдатам есть?» В тот же день царь полушутя, полусерьезно писал фельдмаршалу: «О провианте, отколь и каким образом возможно, делайте, ибо когда солдат приведем, а у вас не будет что им есть, то вас оным в снедь дадим». Но Шереметеву было
не до шуток. 16 июня он отвечал царю: «Я в провианте с сокрушением своего сердца имел и имею труд, ибо сие есть дело главное». Все надежды были на молдавского господаря, но хлеба не было и у него. Кантемир снабдил русские войска только мясом, предоставив 15 000 баранов и 4000 волов. «Оскудения ради хлеба начали есть мясо... Також зело имею великую печаль, что хлеба взять весьма невозможно, ибо здешний край конечно разорен»,— писал фельдмаршал царю
Недостаток продовольствия не единственное испытание, выпавшее на долю армии Шереметева. Его «Военно-походный журнал» за май — июнь изобилует записями типа «зело жаркий день». Жара выжгла траву, лишив корма лошадей. То, что не успели сделать палящие лучи солнца, довершала саранча. В итоге — гибель лошадей, усложнившая продвижение вперед. Войска, кроме того, страдали от недостатка воды. Вода была «однако ж самая худая: не токмо что людям пить, но и лошадям не мочно, ибо многий скот и собаки, пив, померли тут». Запоминающуюся картину страданий нарисовал датский посол Юст Юль со слов Петра: «Царь передавал мне, что сам видел, как у солдат от действия жажды из носу, из глаз и ушей шла кровь, как многие, добравшись до воды, опивались ею и умирали, как иные, томясь жаждою и голодом, лишали себя жизни». Подтверждение словам датского посла находим в «Гистории Свейской войны»: «Сей марш от Днестра был зело труден от безводицы, и у многих солдат идучи кровь гортанью от зною и жажды шла так, что от того, падши, помирали, а иные отворением жилы спасались, понеже жары великие были» .
Что было делать? Возвращаться ни с чем или продолжать поход? Большинство участников военного совета высказалось за движение к Пруту. Рассчитывали на продовольствие, которое щедро сулил Брынковяну, но он своих обещаний не выполнил. Надеялись на овладение провиантскими магазинами самих османов. На решимость двигаться вперед и искать встречи с противником оказал влияние слух, пущенный Брынковяну, якобы везир имеет указание от султана вступить в переговоры с русскими: раз противник ищет перемирия, следовательно, он слаб. Петр, принимая решение двигаться к Пруту, был уверен в благополучном исходе операции. Это было самонадеянное решение: расчеты не на собственные силы и продовольственные ресурсы, а на помощь извне не оправдались.
5 июня 1711 г. армия Шереметева подошла к Пруту. На военном совете было решено медленно идти вниз по течению реки «и вдаль не отдалятись». На принятие такого решения, повлияло сообщение Кантемира о том, что османы уже переправились через Дунай. Шереметев правильно счел, что двигаться им навстречу было крайне рискованно: вокруг маршировавшей армии маячила крымская конница, постоянно тревожившая обозы и препятствовавшая работе фуражиров. Кроме того, войска Шереметева представляли примерно треть армии, находившейся в походе. Дивизии Вейде, Репнина, а также два гвардейских полка, сопровождавшие царя, вследствие затруднений с продовольствием и фуражом находились в разных местах. Собраться в кулак армию заставили полученные 7 июля сведения о том, что войска везира находятся в шести милях от лагеря Шереметева и что конница крымских татар уже соединилась с османами. Тогда последовала команда всем дивизиям подойти к Шереметеву. 8 июля пленный татарин сообщил, что везир наметил сражение на 10 июля. Военный совет, учиненный для решения вопроса, «что в таком печальном случае делать», положил «ретироваться от неприятеля, пока возможно всем случиться, и в удобном месте с оным дать баталию».
Стычки, однако, начались 8 июля. С высот, окружавших русский лагерь, казалось, что достаточно небольших усилий — и он станет добычей янычар и крымцев. Действительно, русская армия занимала крайне неудобные позиции, и она под покровом ночи «ради тесного места отступила». Османы и крымцы сочли отступление бегством и предприняли «многие набеги», от которых русские отбивались ружейным и артиллерийским огнем. Пройдя милю, армия остановилась в долине реки Прут, «где место пространнее». «Турки тем временем множились и следовали за войском нашим». С утра 9 июля арьергардные бои в течение пяти часов вел Преображенский полк. Баталия началась в тот же день после полудня. «Гистория Свейской войны», видимо, точно указала численность русских войск — 38 246 человек, но численность войск противника увеличила не менее чем вдвое: 120 000 конницы, 100 000 пехоты, 50 000 крымцев, итого — 270 000. Но если неприятель имел даже 100 —120 тысяч, то и в этом случае он располагал тройным превосходством.
Накануне сражения в османский лагерь прибыли из Бендер уполномоченные шведского короля генералы Шпар и Понятовский. Они обратились к везиру с запросом о его намерениях. Махмет-паша заявил, что будет атаковать «неприятеля, который уходит». Шведские генералы долго уговаривали везира, «чтоб он того не чинил, но непрестанно кругом войско российское велел обеспокоивать и на переправах держать, и таким-де способом без бою сие голодное и утомленное войско будет все... в руках» его. Этому разумному в интересах османов совету Махмет-паша не внял, ответив: «...их немного, можно нам их побить». Шведские генералы продолжали убеждать везира: «...не надобно смотреть, что мало, ибо они их знают, что войско регулярное и что турки огня их преодолеть не могут и боле сердце потеряют и ничего сделать не смогут». Однако везир настоял на своем и велел часа за три до захода солнца атаковать русский лагерь.
Генерал Понятовский оставил описание сражения 9 июля: «Янычары... продолжали наступать, не ожидая приказов. Испуская дикие вопли, взывая, по своему обычаю, к Богу многократными криками «алла!», «алла!», они бросились на неприятеля с саблями в руках и, конечно, прорвали бы фронт в этой первой мощной атаке, если бы не рогатки, которые неприятель бросил перед ними. В то же время сильный огонь почти в упор не только охладил пыл анычар, но и привел их в замешательство и принудил к поспешному отступлению. Кегая (помощник великого везира) и начальник янычар рубили саблями беглецов и старались остановить их и привести в порядок. Наиболее храбрые возобновили свои крики и атаковали во второй раз. Вторая атака была не такой сильной, как первая, и турки снова вынуждены были отступить». По свидетельству «Гистории Свейской войны», османы могли добиться успеха, «ежели б по своему людству фрунтом везде атаковали», но они нападали только с одной стороны, что позволяло русскому командованию маневрировать своими силами и перебрасывать резервы в опасное место. Османы несли огромные потери: каждый ружейный и пушечный выстрел русских опустошал их толпы.
Утром 10 июля везир приказал возобновить атаку, однако «янычары более не хотели (понеже вчерашним огнем довольно острашены были), но только жестоко продолжали стрельбу пушечную». В это же утро по решению военного совета в неприятельский лагерь был отправлен парламентером гвардейский унтер-офицер Шепелев. Обращаясь к везиру, Шереметев писал, разумеется, с одобрения Петра: «...сия война не по желанию царского величества, как чаем, и не по склонности сул-танова величества, но по посторонним ссорам». Шереметев предлагал «сию войну прекратить возобновлением прежнего покоя, который может быть ко обеих стран пользе и на добрых кондициях», и угрожал: «Буде же к тому склонность не учините, то мы готовы и к другому, и Бог взыщет то кровопролитие на том, кто тому причина...» Прошло несколько часов томительного ожидания, а ответа все не было — в шатре везира велись бурные споры. Непримиримую позицию занял крымский хан — никаких переговоров, только атака. Хана поддерживал генерал Понятовский, представлявший интересы шведского короля.
Затем в расположение неприятеля отбыл вице-канцлер Петр Павлович Шафи-ров. В русском лагере на тот случай, если везир откажется от переговоров, шла
лихорадочная подготовка к генеральному сражению, ибо «ретироваться более было невозможно, а и стоять для голоду как в провианте, так и в фураже нельзя, но пришло до того: или выиграть, или умереть». Шафиров сначала донес, что османы не склонны к перемирию, но затем сообщил о начале переговоров, и пальба к вечеру утихла. Однако османы всю ночь возводили укрепления, «в то время как от наших же ничего не делано, но токмо наши стояли во фрунте с великою готовностию» .
Вторые сутки в русском лагере не смыкали глаз ни солдаты, ни генералы. Петр своевременно предложил царице оставить армию и отправиться в Речь Посполитую, где можно было, не терпя лишений, ожидать конца похода, но Екатерина наотрез отказалась это сделать. О поведении Петра в эти напряженные часы имеются два исключающих друг друга свидетельства. Одно из них исходит от датского посла Юста Юля: «Как рассказывали мне очевидцы, царь, будучи окружен турецкой армией, пришел в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Большинство окружавших его думало, что с ним удар. Офицерские жены, которых было множество, выли и плакали без конца». Совсем другим выглядит поведение царя под пером бригадира Моро де Бразе: «Могу засвидетельствовать, что царь не более себя берег, как и храбрейший из его воинов. Он переносился повсюду, говорил с генералами, офицерами и рядовыми нежно и дружелюбно, часто их расспрашивал о том, что происходило на их постах» .
Свидетельству какого мемуариста надлежит отдать предпочтение? Юст Юль, автор известных «Записок», имеет репутацию достоверного регистратора событий. Что касается интересующего нас эпизода, то следует иметь в виду, что датский посол описал его со слов очевидцев, а сам в походе не участвовал. Напротив, Моро де Бразе был участником Прутского похода и очевидцем событий, о которых повествует. Если учесть, что бригадир не питал симпатий ни к русским, ни к их царю, то естественно предположить, что он не преминул бы воспользоваться любой возможностью, чтобы опорочить Петра. Руководствуясь этими соображениями, мы отдаем предпочтение свидетельству Моро де Бразе. Нас могут заподозрить в необъективности, если мы исключим третью версию: оба мемуариста проявили добросовестность и каждый из них по-своему прав, ибо они регистрировали разные моменты в поведении царя — он мог находиться в состоянии крайнего возбуждения и паники, а спустя некоторое время успокоился и стал действовать хладнокровно и рассудительно, т. е. так, как это описал французский наемник. Но такие переходы из одного состояния в другое маловероятны, правдоподобнее бы выглядел переход от возбудимости к апатии и безразличию. Главное же опровержение версии Юста Юля состоит в том, что паническое поведение царя не укрылось бы от наблюдательных глаз Моро де Бразе.
11 июля едва ли не кульминационный день Прутской эпопеи. В обоих лагерях не раздалось ни единого выстрела. Но эта тишина была обманчивой. За ней скрывались напряженное ожидание результатов переговоров и столь же напряженная подготовка к выходу из мышеловки, в котор