ARMYRU

26-11-2007 18:34

Из прошлого в будущее через настоя­щее

 

    А когда-то времен было много

 

  Из прошлого в будущее через настоя­щее — известный всем путь времени. Но совсем не всегда оно двигалось именно так.

Более того, оно — время — и сейчас движется не только вдоль этой линии с четкой направленностью. Есть вре­мя расписания поездов — и есть время праздника, которое организовано со­вершенно иначе. Есть время радости и время печали, и они разные. Есть время страха, и все согласятся, что это совсем особое время, категорически не подчиняющееся часам. Есть время погружения в искусство, где оно вооб­ще совсем другое: кто осмелится ут­верждать, что, пережив прекрасный фильм, он прожил всего лишь полто­ра часа? Мы дорожим этой возможно­стью выпрыгнуть из расписания и во­обще из собственной жизни, развер­нуть в себе какой-то иной вариант, присвоить чужие события, чувства и мысли — для этого мы покупаем кни­га, билеты в театр, диски с музыкой и фильмами.

Но мы прекрасно знаем, что все это, в конце концов, шутки психики, а настоящее время — в ча­сах.

 Время вечности и время посева

А когда-то времен было много, и все они признавались настоящими. Они были не вполне равноправны: одно, которое никуда не двигалось, не знало часов, и было безбрежным, по­читалось главным, сакральным. Имя ему было вечность. Его уподобляли небу, океану — бескрайнему и неиз­менному пространству, через которое двигались все остальные времена.

 Времена повседневной жизни дви­гались, но только не из прошлого че­рез настоящее в будущее, а по кругу. День сменялся ночью и весна летом, а перед приходом зимы хоронили Оси­риса, прекрасно зная, что весной он вернется, и Нил снова покроет поля плодородным илом, и отступит, и бу­дет время посева, потом время жатвы, а потом снова все будут плакать, про­вожая Осириса в смерть.

 Эти движущиеся времена вовсе не походили на наши. Их длительность определялась циклами природы, и летом день был длиннее, а зимой короче, а месяцы определялись сельскохозяй­ственными работами, и у германцев, например, они так и назывались: «ме­сяц валежника», «месяц посева», «ме­сяц трав». Скандинавы май именовали «временем сбора яиц», а также «време­нем, когда овец и телят запирают в за­гоне»; июнь — «солнечным месяцем», «временем перехода в летние хижины» (то есть выгона скота на луга), октябрь — «месяцем убоя скота» (это название в шведском языке сохранилось до сих пор), декабрь — «месяцем баранов» или «месяцем случки скота».

 Время, заполненное разными дела­ми, было в принципе качественно не­однородно, поскольку именно дела и составляли его суть, а само по себе оно не имело смысла. В языках мно­гих народов древности вообще нет обозначения прошлого, настоящего и будущего. И уж во всяком случае, не было ощущения однонаправленной стрелы, стремительно улетающей не­известно куда, но точно без возврата.

 Все шло по кругу, повторяя природ­ные циклы: люди рождались и умира­ли, потом рождались снова с ребен­ком, которому давали имя умершего, а с именем — его характер и его судьбу.

 Но времена и спутывались, сосу­ществуя. Умирая, человек уходил в вечность, становился божеством, ему поклонялись и приносили жертвы. При этом в могилу ему клали все са­мое необходимое для того, чтобы там, за гранью, он мог продолжать при­вычный образ жизни. Из вечности умерший наблюдал за живыми, но вел себя при этом так, будто был одним из

них, только обладал куда большей властью: он обижался, мстил, мог по­мочь, но мог и препятствовать любо­му делу. Все это необходимо было по­стоянно учитывать, как и погоду, нрав зверя, на которого собирались охо­титься, сроки созревания трав и ягод.

Человек, обычный смертный, тоже мог переходить из одного времени в другое, относясь к таким путешестви­ям совершенно серьезно и даже тор­жественно, без всяких скидок на ус­ловность искусства. Он мог разгова­ривать с предком, получать от того ценные советы и наставления, для че­го переходил в особое состояние — с помощью жреца, шамана или молит­вы; в этом особом состоянии время, конечно же, было иное.

 Излюбленный символ архаики — круг. Замечательный историк Средне­вековья А.Гуревич в «Категориях средневекового сознания» писал: «По кругу движется сознание многих на­родов, создавших великие цивилиза­ции древности. В основе систем цен­ностей, на которых строились древне­восточные культуры, лежит идея веч­но длящегося настоящего, неразрыв­но связанного с прошлым. Традици­онное древнекитайское восприятие времени — циклическая последова­тельность эр, династий, царствова­ний, имеющих литургический поря­док и подчиненных строгому ритму. Выразительный символ древнеиндий­ского понимания времени — колесо. Величественными памятниками «ос­тановившегося» времени древневос­точных цивилизаций могут служить египетские пирамиды. Время течет в повседневной жизни, но это время

 

Прошлое — это колодец глубины несказанной. Не вернее ли будет назвать его бездонным?.. Чем глубже тут копнешь, чем дальше пробе­решься, чем ниже спустишься в преисподнюю прошлого, тем больше убеждаешься, что первоосновы рода человеческого, его истории, его цивилизации совершенно недостижимы, что они снова и снова уходят от нашего лота в бездонную даль, в какие бы головокружительные глубины времени мы ни погружали его... То, что не поддается иссле­дованию, словно бы подтрунивает над нашей неуемностью, примани­вая нас к мнимым рубежам и вехам, за которыми, как только до них доберешься, сразу же открываются новые дали прошлого.

Г. Манн, «Иосиф и его братья», 1942

 

кажимости видимого мира, истинное же время — вечность высшей реаль­ности, не подверженной изменению. Мир, в глазах древних египтян, вышел готовым из рук творца, прошлое и бу­дущее присутствуют в настоящем».

 

                      Время Книги и время купцов

 

  К моменту, когда христианство распространилось по всей европей­ской ойкумене и стало официальной религией, римляне успели сделать ог­ромный шаг к так называемому «ли­нейному времени», той однонаправ­ленной стреле, вдоль которой движет­ся современная жизнь. Именно рим­ляне впервые признали идею разви­тия, поставив ее на службу идее свое­го имперского величия. Древних гре­ков идея развития не интересовала и не соблазняла вовсе: Древняя Греция ощущала себя воплощенным идеа­лом, во всяком случае, в прошлом, и развиваться ей было не к чему. Древ­ние греки были совершенными людь­ми, по крайней мере, физически, что признавали и потомки, взявшие гре­ческие статуи за эталон красоты (а внешняя красота, по убеждению гре­ков, вполне соответствовала гармо­нии их внутреннего мира). У древних жителей римской республики, как и у греков, золотой век был не впереди, а позади, и можно было лишь надеяться на возрождение прежних добродете­лей и прежнего благополучия — но надежда эта была весьма слаба.

 Механизм, каким образом события переходили из реальности в архаичес­кую коллективную память, описывает А.Гуревич:

«Архаическое» сознание антиисто­рично. Память коллектива о действительно происшедших событиях со временем перерабатывается в миф, лишающий эти события их индивиду­альных черт и сохраняющий только то, что соответствует заложенному в мифе образцу; события сводятся к ка­тегориям, а индивиды к архетипу. Но­вое не представляет интереса в этой системе сознания, в нем ищут лишь повторения прежде бывшего, того, что возвращает к началу времен. При подобной установке по отношению к времени приходится признать его «вневременность». Здесь нет ясного различия между прошедшим и насто­ящим, ибо прошлое вновь и вновь возрождается и возвращается, делаясь реальным содержанием настоящего».

 Римская империя нуждалась в идее развития потому, что оно обосновыва­ло власть императора чуть ли не над всем миром. Жить под его властью с каждым годом и с каждым правлени­ем становилось все лучше и все весе­лее. По мнению культурологов И. Са­вельевой и А. Полетаева, идея была поначалу в основном политическая.

Фиксируя рост могущества импе­рии (то есть изменение ситуации во времени), философы-политики меня­ли образ мира. Римские авторы уже отчетливо различают ближнее и дале­кое прошлое. В работах римских авто­ров времен гражданских войн и прин­ципата Августа, по-видимому, впер­вые возникает некая схема движения времени: аналогия истории общества с развитием человека. В истории Рима они выделяют четыре «возраста»: мла­денчество, или детство; отрочество, или юность; зрелость; старость, или дряхлость.

Но путь стрелы времени надолго выпрямить не удалось: в христиан-

 

От Адама до потопа лет 2242; а от потопа до Оврама лет 1000 и 82, а от Авраама до исхождения Моисеева лет 430; а от исхождения Моисеева до Давида лет 600 и 1; а от Давида и от начала царства Соломоня до плененья Иерусалимля лет 448; а от плененья до Олек-санъдра лет 318; от Олексанъдра до рождества Христова лет 333; а от Христова рождества до Коньстянтина лет 318; от Коньстянтина же до Михаила сего лет 542; а от первого лета Михайлова до первого лета Олгова, русского князя, лет 29...

Повесть временных лет, XII век

 

ских учениях и преданиях времена вновь спутываются. Великая Книга христианского мира, устами пророков рассказывая о событиях прошлого (то есть уже состоявшихся некогда впол­не реально), одновременно предска­зывала будущее, в котором эти собы­тия так или иначе повторятся (то есть даже не «так или иначе», а буквально, как написано в Книге). Христос пре­терпевает смертные страдания, быва­ет распят и воскресает каждый год за­ново, и, причащаясь, каждый раз при­хожане получают плоть и кровь Хрис­тову, как если бы эта кровь пролилась только что.

 Это было еще в пророчествах Вет­хого Завета. «Известно, — пишут И. Савельева и А. Полетаев, — что часть ветхозаветных Книг Пророков, в мо­мент их написания являвшихся опи­санием прошлого и настоящего, пред­ставлена в виде описаний будущего». Такая «спутанность» времен предпо­лагала определенную позицию авто­ра, который не берет на себя роль пря­мого получателя Божественного от­кровения, а выступает как хранитель древних тайных пророческих пред­сказаний, потому — анонимен. Авто­ру — прежде всего автору древнеиу-дейских апокрифических апокалип­сисов — нужна некая наблюдательная точка вне истории, то есть в самом ее начале, куда, как отмечает Сергей Аверинцев, апокалиптик «помещает своего двойника... Глазами этого свое­го двойника он видит прошедшее и настоящее как будущее, одновремен­но притязая на то, чтобы знать буду­щее с той же непреложностью, с кото­рой знают прошедшее и настоящее».

 «В средневековом историзме были совмещены все три модальности вре­мени, тем самым будущее наряду с прошедшим и настоящим превраща­лось в предмет веры», — писал Марк Барг. А Жан Ле Гофф отмечал, что в средние века «роль настоящего пре­уменьшалась в связи с тенденцией по­стоянно актуализировать прошлое, особенно библейское прошлое... Кре­стоносцы верили, что в Иерусалиме они наказывают реальных мучителей Христа».

  Мистическое пространство рели­гии устроено так до сих пор; оно име­ет мало общего с пространством и временем, в котором наши современ­ники живут, так воспри­нимают мир люди, близкие право­славной церкви. Вот пример 12-летней девочки, ко­торая говорила о чудесах Сера­фима Саровского как совершенных только что: она ощущала святого сво­им современником и ничего не знала о том, что святой давно умер. «Девоч­ка не различает прошлого и настоя­щего, — писала исследовательница, — для нее не существует поступательно­го движения времени, время — лишь обозримая плоскость, и если она не стала свидетельницей какого-либо события, то потому, что находилась в другом месте, а не потому, что собы­тие произошло за много лет до ее рож­дения. Разумеется, это особый слу­чай, крайнее, но характерное для прихрамовой среды представление».

 Столь же небрежно относились ко времени средневековые хрони­сты: они знали, например, что древние не были христианами, но могли написать, что древняя рим­лянка отправилась к мессе, что на похоронах Александра Македон­ского были монахи с крестами или что Катилина отслужил обедню во Фьезоле. Они знали, что в древние времена жили по-другому, но не придавали этому серьезного зна­чения.

 Но обычное время — то, в котором день непременно сменял ночь, и дни эти могли быть сосчитаны — при всем снисходительно-небрежном к нему отношении отвоевывало позиции. В часах еще не было настоятельной нужды: день, как и месяцы, членился делами, длительность отмерялась ими же, а более точно эту длительность из­мерять никому не приходило в голову. С таким восприятием времени в де­ревнях можно было столкнуться отно­сительно недавно: в 60-е годы на во­прос социолога, когда женщина выхо­дит на работу, та простодушно отвечала: «Как подою корову, так и выхожу».

 Но все чаще возникали ситуации, в которых подсчет дней приобретал значение, и, прежде всего, в хозяйст­венной и коммерческой деятельнос­ти. Деньги надо было вернуть ростов­щику вовремя; занявший их купец считал дни пути через пустыню и под­гонял караван. Даже если он путеше­ствовал на свои, принцип быстроты оборота как условия умножения бо­гатства, полагаю, был понятен ему уже тогда. Заказ ремесленнику давал­ся на определенный срок; если это был не раб, а свободный человек, он сам был заинтересован сделать работу побыстрее. Если же речь шла о работе древних мастерских с примитивным, но все же явным разделением труда, координация действий многих людей требовала принципиально нового от­ношения к времени.

 И хотя, разумеется, все это были низшие, даже презренные заботы, а подлинно высокое, настоящее время отсчитывалось церковными колоко­лами, и было в полном распоряжении церкви, все же в толще Средневековья зарождалась и крепла иная идея вре­мени. Правда, ее исповедовали соци­альные группы, никак не относивши­еся к особо уважаемым в средневеко­вом обществе — поэтому идея и не могла укрепиться в самом ядре сред­невековой культуры.

 

                            Время событий и время династий

 

  При всем презрении к быстротеку­щим дням древние обожали состав­лять хронологии, то есть так или ина­че подсчитывать и выстраивать время в некотором порядке. И сразу перед ними возникала проблема точки от­счета — проблема, которая принци­пиально не может быть решена ни в рамках отдельной жизни частного человека, ни в рамках жизни целого по­коления.

 Если равнодушное и равномерное время движется в бескрайнем прост­ранстве вечности, то откуда все мы знаем, что сегодня — 2007 год? А что думали об этом люди, жившие в 427 году до н. э., то есть за 427 лет до Рож­дества Христова? Равномерные отрез­ки очень легко считать, но откуда на­чинать и как уговорить всех своих со­временников и потомков начинать оттуда же?

 Тем не менее надо же поместить себя и свое время в какой-то ряд вре­мен; эта потребность существовала давно, и потому хронологии немно­гим младше первых природных ка­лендарей (которые не могли предста­вить отношение событий друг к другу, расстояние между ними).

 Точку отсчета человек мог найти только в истории. Известный психо­лог Сергей Рубинштейн, занимав­шийся среди прочего исследованием индивидуальных психических осо­бенностей восприятия времени, пи­сал об этом: «Время жизни объектив­но определяется лишь как время исто­рии. Лишь на основе исторически оп­ределенной системы исчисления вре­мени можно соотносить временные показания различных наблюдателей, свободно переходя с одной точки зре­ния на другую, устанавливать одно­значное соответствие всех датировок. Все математические формулы, свя­занные с преобразованием систем ко­ординат, представляют собой лишь техническое оформление той фунда­ментальной интеллектуальной опера­ции, которая заключена в каждом во временном отношении упорядочен­ном рассказе, требующем перехода от одной отправной точки к другой».

Точка должна была считаться за­метной и важной как можно болыпе-

 

Длительность предполагает, следовательно, сознание; и уже в силу того, что мы приписываем вещам длящееся время, мы вкладываем ъ глубину их некоторую долю сознания... Постепенно мы распростра­няем эту длительность на весь материальный мир. Так рождается идея вселенской длительности, то есть идея безличного сознания.

А. Бергсон, 1923

 

му количеству людей на возможно большей территории и как можно дольше. Лучше всего — всегда.

И. Савельева и А. Полетаев делят все дошедшие до нас хронологии (а им несть числа) на два типа: выбирав­шие точкой отсчета некое современ­ное хронисту событие в уверенности, что оно сохранит свое значение в бу­дущем, и находившие точку начала времен в прошлом, в событии, уже как бы доказавшем свою значитель­ность (или назначенном таковым).

 Первый тип ученые назвали поли­тическим, хотя решение назначить начало времен с определенной точки в любом методе и всегда было полити­ческим. Можно было бы назвать этот способ династическим, поскольку ча­ще всего главным событием провоз­глашалось в таком случае восшествие на престол или занятие наивысшей должности в иерархии основателя ди­настии. Даже не империи как тако­вой, не государства, а именно правя­щей династии. Очевидно, каждая из них собиралась править вечно.

 У этого способа было слишком мно­го ограничений. Во-первых, с самого начала действие хронологии было ог­раничено территорией, управляемой именно этой династией, и таким обра­зом счет времен в принципе не мог стать всеобщим, если государство не собиралось вобрать в себя все и вся. Очевидно, это не слишком смущало древних хронистов, поскольку они подчеркнуто датировали себя и исто­рию исключительно «для своих», а прочие варвары их не интересовали вовсе. Да и какая история могла быть у варваров! Всеобщность и единство истории настолько не интересовали древних, что, завоевав новую страну, победители начинали в ней каждый раз новое летоисчисление, и если пра­витель правил в нескольких странах, год его правления ставился для каждой страны отдельно. Кстати, города древ­ности, освободившись от завоевате­лей, тут же вводили свое новое летоис­числение с момента освобождения.

 Во-вторых, довольно скоро выяс­нялось, что вечных правлений ни че­ловека, ни даже его династий не бывает. Почти три столетия продержались Селевкиды, первый известный исто­рикам случай династической хроно­логии, опрокинутой не назад, а впе­ред, в будущее — но что такое триста лет с точки зрения человеческой исто­рии! Кстати, эра закрепилась в исто­рической науке под именем «селевкидской», но в самой Сирии, откуда она и пошла с наместничества Селевка, она называлась «годы греческого правления», а в Иудее — «эра кон­трактов», поскольку при заключении сделок на документе указывался год селевкидской эры. Кстати, пример как раз нетипичный, поскольку в этих регионах хронология оказалась насто­ящей долгожительницей: страна была завоевана Римом в 64 году новой эры, а летоисчисление «по Селевкидам» у иудеев сохранялась до XII, у христиан Сирии — до XIX века.

 Еще парадоксальнее долгожитель­ство летоисчисления от начала прав­ления римского императора Диокле­тиана, известного гонителя христиан: от этой точки продолжали историю и тогда, когда христианство стало офи­циальной религией всей ойкумены, только называть ее стали «эрой муче­ников чистых».

 Но чаще династическое летоисчис­ление не переживало династии, а то и всего лишь ее основателя. Да и лето­исчислением это было относитель­ным. По правлению императора Авгу­ста почему-то начинали считать не с того момента, когда он стал импера­тором, а с его избрания трибуном. «Селевкидская» эра в разных местах исчислялась от разных лет. У иудеев — и не только у них — одновременно было в ходу несколько хронологий: кроме «селевкидской» они ввели хро­нологию «от Симона Макковея», до­бившегося политической независи­мости Иудеи, и от разрушения Иеру­салимского Храма римским импера­тором Титом (не говоря уж о естест­венном отсчете времен «от сотворе­ния мира», который велся по другому методу, от важнейшего события в прошлом).

 Не только власть монарха или ти­рана пыталась себя увековечить в истории таким образом, рассчитывая на благодарную покорность потомков. То же самое пытались уже относи­тельно недавно проделать вожди по­бедивших революций. Начало «эры  Республики» провозгласил революци­онный Конвент; она просуществовала всего 13 лет и была отменена Наполе­оном. Большевикам со своей «эрой» от 1917 года не удалось продержаться и столько; но все же они заменили об­щепринятую эру «от Рождества Хрис­това» (Р.Х.) на «новую» или «нашу» (н.э.).

 Все подобные мероприятия во все времена проводились сверху, навязы­вались подданным и оказывались не слишком долговечными. Хроноло­гии, начинающие отсчет от прошлых, чаще всего очень давних, событий, как правило, были в ходу среди исто­риков и хронистов задолго до того, как их признавала и официально про­возглашала очередная верховная власть. Память о давнем событии как бы удостоверяла его значительность. Среди таких хронологий были и дина­стические (эра фараонов Манефона), но чаще они вели отсчет действитель­но от какого-то исторического собы­тия: олимпиады (греческая эра олим­пиад), или основания столицы импе­рии (римская — от основания Рима), или — чего мелочиться! — иудейская от основания мира. Пять главных «ис­ториографических» (по определению И. Савельевой и А. Полетаева) эр по­явились практически одновременно, примерно в середине III века до новой эры, и более или менее служили, пока постепенно не были заменены хроно­логией христианской, возникшей в III веке новой эры. Но собственно хрис­тианская хронология, уже не связан­ная с хронологией Ветхого Завета, на­чала победное шествие по христиан­ской ойкумене с VI века, а в официальной документации папской канце­лярии формулировка «от Рождества Христова» утвердилась вообще только к середине XV века.

 Но такое въедливое отношение сначала к протяженности истории, а потом к возможно более точной дати­ровке каждого события, почитаемого хронистами важным, по сути, не ме­няло отношения ни древнего, ни средневекового общества ко времени вообще. Это очень парадоксально, но это так: те же самые хронисты, как уже было сказано, посылали римскую матрону времен Цезаря к мессе. Ряд чисел они вели от исторического (или почитаемого историческим) факта крайне тщательно, все точнее и точ­нее. И все же это не создавало образ эпох в их единстве, целостности, в милых или страшных подробностях, составляющих историческую ткань.

 

                     Время поезда и время теории относительности

 

  Наше современное время началось на исходе Средневековья с появлени­ем часов на ратушных башнях тех са­мых средневековых городов, сам воз­дух которых делает людей свободны­ми. Часы тоже стали символом осво­бождения от церковного времени. Те­перь распорядок дня все меньше оп­ределялся звоном церковных колоко­лов, все больше ритмом машин и кон­вейеров, началом рабочего дня, рас­писанием поездов и автобусов.

Равные, безличные отрезки вре­менного потока, который прежде прихотливо изгибался вокруг собы­тий, теперь вытянулся стрелой: это было принципиальное изменение картины мира. Время отделилось от дел, от конкретного своего наполне­ния, став самостоятельной ценнос­тью. Теперь отрезки можно было

 

 Прошлое в первую очередь связано с репрезентацией различения. Производимая историком операция состоит в определении того, что именно в настоящем, в соответствии с современными установле­ниями, отличается от своего «другого» (прошлого), в предположении наличия дистанции, отделяющей нынешнюю ситуацию от прошлого.

М. де Серто, 1975

 

сравнивать, казалось, можно управ­лять ими.

Но, освободив от медлительного времени церковной службы, часы по­работили человека куда более жестки­ми требованиями точности, далекими от природных циклов. Их Время — деньги; кто не успел, тот опоздал...

Наши нынешние отношения со временем трудно назвать гармонич­ными. Меньше стало вечности, боль­ше расписания поездов и трудового распорядка. Меньше осознаваемых, со вкусом проживаемых времен: часы вытеснили их на обочину отмеривае­мого часами потока, и они представ­ляются сегодня какими-то ненастоя­щими, иллюзорными, условными.

 Наше время — астрономическое, физическое, равномерное, равнодуш­ное, абсолютное время часов. Амери­канские психологи провели такой опыт: одну группу людей поместили в комнату с часами, которые спешили, другую — где часы отставали (ну и, как водится, контрольная группа с нормальными часами). Первая группа действительно жила в убыстренном темпе, вторая — в замедленном.

 У этого времени, помимо всего прочего, есть довольно крупный не­достаток: говорят, его не существует. Это время картины мира, созданной великим Исааком Ньютоном: «Абсо­лютное, истинное математическое время само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает рав­номерно и иначе называется длитель­ностью. Относительное, кажущееся или обыденное время есть или точная, или изменчивая, постигаемая чувст­вами, внешняя, совершаемая при по­средстве какого-либо движения, мера продолжительности, употребляемая в обыденной жизни вместо истинного математического времени, как-то: час, день, месяц, год». Однонаправ­ленная стрела времени легла в основу идеи прогресса. Равные и легко ис­числяемые отрезки времени часов сделали возможной индустриальную эпоху.

 А теперь вот, говорят, время отно­сительно. Да мы и сами знаем: одно — в Москве, другое — в Сан-Францис­ко. То есть время одно, но оно как-то разное. Мы послушно переводим ча­сы в самолете, не слишком задумыва­ясь, что в этот момент происходит. Но это еще относительность про­стенькая, ее в школе объясняют, а мы потом забываем. Но ученые всерьез говорят о разных временах в физике. И спорят, в самом ли деле нельзя по­строить машину времени.

 Индустриальная эпоха кончается во многих смыслах. Кончается не­сколько затянувшаяся эпоха мира, ус­троенного Ньютоном. Мы по инер­ции продолжаем еще жить по часам уходящего времени — но, кажется, только по инерции.

 

Мы должны понять, что ни люди, ни их действия не находятся во времени: время, как конкретное свойство истории, созидается людьми на основе их изначального времяполагания.

Ж.- П. Сартр, 1960

 

 Чем отличается в смысле статуса реального существования Бородин­ское сражение, произошедшее в 1812 г., от битвы за Москву в 1941 году? И то, и другое событие сейчас уже в прошлом, то есть, с точки зрения динамической концепции, нереально, но когда-то оба они были такой же реальностью, как и переживаемый нами сейчас момент настоящего времени... Где у нас доказательство того, что на каких-то интервалах мирового пространственно-временного континуума они не остаются реальностью? Что там не гремят пушки и не льется кровь? Только то, что мы их не воспринимаем? Но это как раз доказывает субъективный характер момента настоящего времени, как на этом настаивает статическая концепция.