ARMYRU

29-11-2007 18:21

Служба ос­тавила неизгладимый след на «фи­зиономии» дворянского сословия, повлияла и на психологический склад, и на быт, и на мировоззре­ние

      История   государевой  службы

 

  Службу можно определить как форму существования всех тех, кого в нашей стране до 1917 года причисляли к чинам статским и военным, а после, в графе социальное положение, стали именовать служащими. Понятно, что в самой этой формуле нет ничего зазорного: тысячи и тысячи людей жили, живут и будут жить службой. Служба необходима, как необходимо существование тех, кто служит — профессионалов-управленцев, обеспечивающих жизнь общества на всех его этажах, — именно об этой части службы и служащих идет речь. Однако в повседневности жизни осознание этой необходимости само собой меркнет и отступает на второй план. Зато остается неизбывное чувство недоверия и раздражения к той части служащих, кого мы на­зываем чиновниками или того хлеще — бюрократами. Кажется, вся отечественная литература и сама жизнь воспитали в нас это стойкое неприятие чиновника. Крикни: «Ату его, ату!», и вот мы готовы... за­литься яростным лаем, не заме­чая даже существа очередной совершаемой в сознании подме­ны: во всем виноват всегда ви­новатый чиновник, а не систе­ма, его создающая. Это вовсе не призыв к оправданию кон­кретного чиновника, прекрасно знающего, что хорошо и плохо, а еще лучше — по каким пра­вилам следует играть в системе и по каким... подыгрывать. Но система потому и система, что способна функционировать по сво-1 им внутренним законам, далеко неадекватным тем задачам, ради которых была некогда создана. Как ни странно звучит, нынешняя, ситуация структурно близка к авторитарной эпохе. Так что воспроизводство  отдельных  элементов царской службы — не просто наивное и смешное обезьянничание, а отражение неосознанной потребности. Отсюда и взгляд на историю службы имеет не один чисто исторический интерес, помогающий кое-что понять в прошлом и в настоящем.

Есть в истории понятия осново­полагающие. Они всегда на стрем­нине, всегда в центре. Их можно сравнить с толчеей звезд Млечного Пути — история творится везде, но здесь, в сплетении главного, все ярче, гуще, судьбоноснее. В нашей истории к таким понятиям можно отнести... службу.

 

  Обыкновенную службу, военную и статскую, прочно слившуюся в  нашем сознании с гоголевскими городничими или изворовавшими­ся чиновниками Островского. Этот ряд, которому мы обязаны нашей литературой, легко можно продол­жить, поскольку без службы и всего того, что ей сопутствовало, трудно представить жизнь России. Служба столь значима, что через нее можно взглянуть на историю в целом. И хотя при этом взгляд неминуемо обретет некоторую односторон­ность— по аналогии со специали­стом в определении Козьмы Прут­кова,— можно усмотреть многое из того, что раньше ускользало от вни­мания. Важно только сохранить чув­ство меры, избежать искуса выве­сти одну магическую формулу для всех тайн истории.

Но если понятие службы корен­ное, то почему? Ответ достаточно ясен: из-за той роли, какую играло государство в нашей истории. Была эта роль, как известно, по преиму­ществу заглавной, причем нередко в пьесе для одного актера. Государ­ство и служба же были почти не­разделимы: вне первого не мысли­лось существование второго, но вто­рое одушевляло первое, было тем животворящим кровяным током, который приводил все органы уп­равления в движение.

 Сама служба, прежде чем стать такой, какой она известна по худо­жественной литературе, прошла дол­гий путь. Следы его заметны. Точ­но родимые пятна, они проступают на всем, что имеет отношение к «классической» службе XVIII—XIX веков. Одно из таких «пятен» — местничество.

«В Москве  уж исстари ведется, что  по отцу и сыну честь...»

Часто встречающееся в истори­ческих романах, местничество тем не менее остается малопонятным явлением. Уже в XIX веке местни­чество воспринималось как стран­ное и труднообъяснимое явление прошлого. А. С. Пушкин видел в нем лишь «безумие», непонятное стремление предков «жертвовать всем для поддержания... условного правила».

 Но в местничестве не было бе­зумия. Оно логично, хотя у этой логики иные, непривычные для людей нового времени точки отсче­та. Местничество проходит через все Московское царство. В нашей истории оно получает широкое рас­пространение с появлением при

московском великокняжеском дво­ре «служебных князей», Рюрикови­чей и Гедиминовичей, чьи предки совсем еще недавно были суверен­ными правителями. «Густой слой знатного удельного княжья» (В. О. Ключевский) «оседал» не на пустое место — старомосковское боярство ревниво встречало теснивших их высокородных титулованных сопер­ников. Возникла необходимость регулирования отношений, занима­емых аристократией придворных и государственных «мест». Это «мес­то» в служилой иерархии отныне определялось «отечеством», «отече­ской честью». «Отечество» же сла­галось из происхождения и преж­них служебных назначений, «мест», занимаемых представителями рода. Поэтому каждый родословный че­ловек отслеживал назначения, мо­гущие нанести урон его «отеческой чести», «знал себе меру», кто ему «ровня», а кто «в версту». Принять назначение, нарушающее прежний местнический счет, назначение с «порухой чести» — означало созда­ние «случая», прецедента для пос­ледующего ущемления всего рода. Местничество поэтому не могло быть делом только двух сторон. Цепочка разрасталась — семья, род, ветви рода.

 Отрицательные стороны местни­чества дали знать о себе очень ско­ро. Особенно во время войн. Поче­му? Местническая психология, во­преки всем карам, которые грозили ослушнику, чаще всего укладывала строгий государев указ на обе ло­патки.

Но тогда почему местничество просуществовало столь долго? На­ряду с «недостатками», оно имело и «положительные» стороны. Мест­ничество примиряло, казалось, не­примиримое — разнородные уст­ремления, воплощало своеобразный компромисс, из которого каждый стремился извлечь выгоду. Аристо­кратия, опираясь на «отеческую честь», монополизировала высшие должности, превратила свои при­вилегии в наследственное достоя­ние. В условиях местничества ни личные заслуги, ни государева ми­лость не сообщали неродовитому человеку «отечества». Он мог, ко­нечно, достичь высокого чина, по­пасть даже в Думу, но при этом остаться «белой вороной» в окру­жении высоких, кичившихся своим прошлым и неотъемлемыми права­ми родов.

Однако местничество с его гим­ном «породе» не только защищало аристократию и ее права от само­держца. В свою очередь, оно обо­роняло и государя от властолюби­вых поползновений аристократии. Местнические счеты разъединяли. Не «Великая хартия вольностей», а интриги и борьба между родами и группировками, не парламент, а печальное «боярское правление» в малолетство Ивана IV — вот на­правление движения, отчасти зада­ваемое местничеством.

 Не следует забывать, что местни­чество было тесно связано со служ­бой. Служба была причастна к воз­вышению и падению родов, обра­щала аристократию по происхожде­нию в аристократию службы. Опала или иные злоключения на службе приводили к тому, что род мог оказаться в «закоснении», пасть в местнических счетах или даже вы­быть из них. Таким образом, в ру­ках монарха служба оказывалась одним из рычагов воздействия на знать.

 Во второй половине XVII столе­тия выявилось полное несоответст­вие местничества и абсолютизма. «Брак» здесь был невозможен — ни по расчету, ни по любви. Формиру­ющийся абсолютизм объявлял лю­бую службу государю обязательной и почетной: не «порода», действи­тельно неподвластная воле госуда­ря, а личные заслуги, взвешенные и оцененные царем,— вот единствен­ное основание для восхождения к успеху.

Мысль эта встретила горячее со­чувствие людей малородовитых. Весь XVII век шло наступление на местничество. Сфера его «приложения»

сужалась: запрещалось местничать во время «государевых походов», придворных церемоний, войн. В 1682 году, наконец, последовала отмена местничества. Но дым от торжественно сожженных разряд­ных книг долго не рассеивался.

 И в продолжении всего XVIII века местнический взгляд на досто­инство человека, определяемое «по­родой», сражается с иным взглядом на человека — творца своей «че­сти». «Кто родом хвалится, тот хва­стает чужим»,— писал М. В. Ломо­носов. Впрочем, под «человеком» в первую очередь понимается дворя­нин. Потому борьба идет за «досто­инство» природного и выслуженно­го дворянства. И хотя старинное дворянство отступает перед чинов­ным, это не капитуляция, а скорее, мирное соглашение.

Служить  —  тужить

 Эта старая присказка во всем разнообразии вариантов ухватывает главное. Именно — тужить. В своей безысходности, беспросветности и нескончаемости. Мы имеем в виду не рекрутскую солдатскую службу, а службу дворянскую, воздействие которой было огромно. Служба ос­тавила неизгладимый след на «фи­зиономии» дворянского сословия, повлияла и на психологический склад, и на быт, и на мировоззре­ние. С XVI века дворянский недо­росль, достигнув пятнадцати лет, вступал на тернистую и нескончае­мую служебную дорогу. Не случай­но в дальнейшем главные вехи его жизни — служебные происшествия.

 В допетровской Руси под служ­бой понимается в первую очередь служба ратная, полковая. Неизмен­ные ее спутники — болезни, уве­чья, смерть. Частые войны череду­ются с непрерывным пограничным противостоянием, большими и ма­лыми схватками, особенно на юж­ных рубежах. В мирное время пол­ковая служба для большинства дво­рян и детей боярских сводится к пограничной. Едут «по половинам», захватывая весну и часть лета, или «другая половина» — лето, осень; едут через год, если нет тревожных вестей о приходе крьмцев на горо­да.

 Но это — еще раз подчеркнем — в мирное время. А много ли его

было? В XVII веке, к примеру, его хватило на полстолетия с неболь­шим. Стоит ли удивляться, что про­винциальный дворянин был более похож на гостя в своем имении, чем на хозяина. Или, если пользо­ваться нашими представлениями, на «дачника наоборот» — летом отсут­ствующим, зимой наезжающим. В итоге дворянство формировалось в условиях постоянного давления, непрерывного ощущения опасно­сти и в этом смысле может быть сравнимо с испанским дворянином эпохи Реконкисты, многовековых войн с маврами. Не случайно исто­рики находят черты общности в положении и поведении столь раз­личного, на первый взгляд, русско­го и испанского дворянства.

 Еще одна важная особенность, порожденная подобными условия­ми,— неодолимая тяга дворян в имение. Помещик идет на тысячи ухищрений, хватается за любую воз­можность, чтобы «избыть» ненавист­ную службу.

 А ведь служба носила бессроч­ный, пожизненный характер!

Увечье, болезни и раны — вот что единственно освобождало от служебной лямки. Не случайно ря­дом с любимой присказкой дворян: «Дай Бог государю послужить, саб­лю не вынимая»; соседствовала дру­гая: «Дай Бог рану легкую». Отстав­ка далеко не всегда была полной. Освобождение от полковой службы часто не освобождало от службы по городу в помощь воеводам. У иных уж и «ум рушится», а их городовой воевода «тягает» к службе. Отставка обыкновенно следовала после со­рока — сорока пяти лет службы. Однако немало встречается случа­ев, когда возраст служилого чело­века переваливал за шестьдесят, даже семьдесят лет. Это одна край­ность. Другая — масса дворян не доживала до долгожданного отдыха.

 XVI—XVII века оказались бедст­венными и опустошительными для дворянских родов. Бесконечные войны обращали «родословные рощи» в редкий «лес», а иной раз нежданная напасть — мор, войны, опалы — валила и «мелколесье». Смерть от раны, плен в помещичь­их семьях были делом привыч­ным, обретали некий практиче­ский оттенок: среди доводов, которые приводил дворянин для по­вышения своего служебного ста­туса, фигурирует и награждение за смерть и кровь родственни­ков.

 Служба сформировала особый психологический склад русского дворянина. Прежде всего бросают­ся в глаза его непритязательность, долготерпение, выносливость. То, что на Западе лежало за пределами возможного, для русского служило­го человека было нормой. «Думаю, нет под солнцем людей, способных к столь суровой жизни, какую ве­дут русские»,— писал англичанин Ченслер в XVI веке.

 Русский дворянин выкристалли­зовался в тип великоросса, о кото­ром писал В. О. Ключевский. Прав­да, знаменитый историк связывал возникновение этого типа прежде всего с крестьянином, непрестан­ным борением земледельца с суро­вой природой и необозримым про­странством. Но ратный труд был не менее тяжел и требовал того же постоянства и упорства, что и труд крестьянский. Для помещика он так же был нескончаем, так же безыс­ходен, как и земледельческий труд, освобождения не было, освобожде­нием были немощь и жизненный закат.

 Служба была, однако, оружием обоюдоострым. С помощью и через службу правительство мобилизовы­вало дворянство для решения раз­личных внутри- и внешнеполити­ческих задач. Но при этом оно оказывалось в зависимости от от­ношения дворян и детей боярских к службе. Эта зависимость не ус­кользала от внимания дворянских корпораций. Все чаще свои сослов­ные требования они выдвигали в самые неподходящие, в самые уяз­вимые для власти моменты, когда к голосу ратных людей волей-неволей приходилось прислушиваться,— в острейшие политические ситуа­ции, во время продолжительных войн. Служба превращается в свое­образный рычаг давления на правя­щие круги. В итоге ратный труд дворянства окупался. Быть может, не в той мере, как они хотели, но и эта мера не шла ни в какое сравне­ние с трудом крестьянина. Здесь о плате речей не заводили вовсе.

 

             Время  перемен

 

 Петровская эпоха коренным об­разом изменила содержание и орга­низацию службы. Царь никого не щадил. Ни себя, ни своих поддан­ных, будь то крестьянин или посад­ский, изнывающий под бременем налогов и разнообразных работ, или помещик, ломавший вдали от дома один поход за другим. Но, помимо всего этого, при Петре служба ста­ла не просто архитяжелой — в ней появилось нечто новое, пугающее: царь обязал учиться грамоте, ре­меслу, военной или морской науке. Правда, вопреки распространенным представлениям, не всем были в тягость государевы требования. Яви­лись и охотники, начиная с юнцов и кончая людьми убеленными, та­кими, как Петр Андреевич Тол­стой, отправившийся овладевать морскими премудростями в весьма солидном возрасте. Однако основ­ной массе дворянства образователь­ные пристрастия царя были не в радость. Лозунг госпожи Простаковой в «Недоросле»: «Без наук люди живут и жили», в этой среде встре­тил бы горячее сочувствие.

 Впрочем, как ни тяжело давались все новшества и война со шведами, дворянство терпит. В этом смысле обритый и обряженный в немецкое платье петровский дворянин более похож на своих бородатых долгопо­лых предков, чем на надушенных и офранцуженных потомков. Сходст­во это объясняется тем, что цар­ская служба, при всей ее обремени­тельности, воспринималась как нор­ма. Подобное психологическое со­стояние — наследие XVI—XVII веков. Столетие спустя, вкусив все­возможные «вольности», дворянст­во сильно переменится. Так что Петр I, как это ни парадоксально звучит, не просто получил от предыдущих царствований благодатный для своих замыслов «матери­ал» — он только с таким «темным», «забитым» мужиком и мог поднять «Россию на дыбы». Изнеженные внуки и правнуки для этого уже не годились бы.

 Идея служения Отечеству, под­крепленная каждодневным приме­ром петровского старания, оказа­лась чрезвычайно плодотворной. Но она, как вскоре выяснилось, таила в себе опасные для самодержавия начала.

 Петровское служение Отечеству отождествлялось в первую очередь с государственной службой. Все остальные виды деятельности — хлебопашество, торговля, ремесла и прочие — признавались полезны­ми, безусловно необходимыми, но... главным образом для других сосло­вий. Такой взгляд не был нов: в Московской Руси помещики и вот­чинники считали достойной лишь службу ратную, полковую, за кото­рую и полагалось, собственно, зе­мельное и денежное жалованье. Петру I в этом смысле приходилось преодолевать устойчивые предубеж­дения: исходя из высших государст­венных интересов, он расширил списбк «профессий», достойных не просто вознаграждения, а включе­ния их представителей в дворян­ское сословие. Это касалось преж­де всего службы приказной. Ранее она была не в чести у дворянства. Появление гражданской, статской службы в «Табели о рангах» окон­чательно придало ей статус разно­видности государственной службы.

 Впрочем, статская служба на про­тяжении всей последующей исто­рии так и не сумела одолеть налет некой ущербности и второстепен­ное. Тому было множество при­чин. Правительственная линия, ста­вившая военную службу выше граж­данской, что находило выражение в размерах жалованья, правах и пре­имуществах. Традиция, побуждав­шая смотреть на чиновника, как на презренного приказного. Мораль­но-этические соображения: дворя­нину пристойнее проливать кровь, чем чернила. Но главное, что в конечном счете ставило граждан­скую службу позади военной и при­дворной, это характер системы, со­зданной в первой четверти XVIII века и разросшейся в последующие

десятилетия. В литературе ее спра­ведливо определяют как военно-бюрократическую. На практике это означало господство военного эле­мента в обществе и «военного» со­знания в правительственной поли­тике. Уже Петр Великий посылал своих гвардейцев с различными не­военными поручениями, будучи твердо убежден, что они лучше дру­гих разберутся во всех вопросах. Еще более преуспел в этом Нико­лай I. В его представлении генерал именно потому, что он — генерал, годится для любой должности. Пра­вительство Николая — это стена военных мундиров с редким вкрап­лением «штафирок». Засилие воен­ных в гражданском правлении оз­начало и преобладание соответст­вующих способов мышления, склон­ность не распутывать, а разрубать мало-мальски сложный вопрос. «Русский государственный строй,— писал в убийственных для никола­евского режима записках маркиз де Кюстин,— это строгая военная дис­циплина вместо гражданского уп­равления, это перманентное воен­ное положение, ставшее нормаль­ным состоянием государства». Эта особенность службы не исчезла и в последующие времена.

«Знатное   дворянство по  годности  считать»

 Четырнадцать классов петровского «Табеля о рангах» открыли каждому дворянину возможность восхожде­ния на вершину государственной пирамиды в прямой зависимости от личных заслуг и выслуги. Конечно, в этом служебном «равенстве» была своя декларативность. Хотя бы потому, что охотников добраться до высших рангов было куда больше, чем самих рангов и соответствую­щих им «мест». И тем не менее созидательная роль новой системы, заменившей прежнюю, перетяну­тую трудноодолимыми «чиновны­ми» перегородками и обычаями, была огромна. «Табель» можно срав­нить с лестницей вверх, крутизна которой все время возрастает. Но все же это именно лестница, а не служебный «шлях» XVI—XVII ве­ков, по которому один, в силу про­исхождения, обречен брести пешком, другой же скакал на горячем ска­куне...

 XVIII век принес переориента­цию ценностей дворянству. Много­кратно повысилось значение служ­бы, и тут же явились упорство, сметка, деятельное честолюбие, пус­кай и питаемое чинами и надежда­ми на них, неважно, сейчас бы мы сказали, что новая система задей­ствовала «человеческий фактор». И результаты не заставили себя ждать. А ведь затронуты были совсем не основные пласты российских чело­веческих возможностей. Какие же вулканические силы таились в стра­не, придавленной крепостничест­вом и самодержавием?!

 «Табель» утвердил такую цепочку рассуждений: за службу — чин, по чину — честь. Это «служебная» честь, достоинство чина. Заключа­лась она прежде всего во внешнем проявлении, степени разрешенного для одного чина и недозволенного для другого. Чин и соответствую­щее чину достоинство были соци­ально узнаваемы, начиная с коли­чества лошадей в карете до ливреи лакея на запятках.

 Когда царь Петр объединял досто­инство с чином и рангом, это был огромный шаг вперед в стране, где понятие личной чести для большин­ства вообще отсутствовало, а для аристократии подменялось «отече­ской честью». Петр, не без помощи своей знаменитой дубинки, вколачи­вал среди прочего в «шляхетство» и представления о достоинстве, чести, благородных правилах. В итоге через юридически оформленное и регла­ментированное чиновное достоинство дворянство училось достоинству и личному, и сословному. Едва ли этот путь можно назвать самым удачным. Но именно этим путем пошла россий­ская история. Последствия же были огромны.

 Для настроений начала XIX века очень характерно обостренное чув­ство личного достоинства. Эта обо­стренность отчасти возникла от... противного. В глазах передового дворянства новое столетие проти­вопоставлялось старому, екатери­нинскому. Великие надежды века Просвещения развеялись в дыму Французской революции и невы­полненных обещаний, щедро разда­ренных правителями своим поддан­ным. С прошлым прочно связывали оскорбительный фаворитизм, произвол и попрание личности, не за­щищенной ни указами, ни «жало­ванными грамотами». Личная неза­висимость, достоинство, доведен­ное до болезненной щепетильнос­ти, как бы восполняли отсутствие политических прав и свобод.

 Откровенное раболепие открыто осуждалось. Даже в манерах. «Иные люди кланяются ниже, нежели само­му Богу»,— читаем в «Правилах для благовоспитанных...» о поклоне — визитной «карточке» порядочного воспитания. В ходу поклон «нату­ральный», одною головою, главное свойство которого, что он — «без искательства». Всякое посягатель­ство на «суверенитет» личности вызывало резкий протест, причем не только словом, но и действием.

                           Служба  и  служение

 Петровская формула службы царю и Отечеству была совсем не так безукоризнена, как могло показать­ся с первого взгляда. Первые тре­щины — сомнения появились уже в

XVIII веке: а всегда ли служба госу­дарю есть служба Отечеству? А в

XIX веке у многих уже существова­ла уверенность: служба царю, служ­ба государственная не может быть службой Отечеству. Это несовме­стимо.

Действительно, могут ли быть чины справедливым мерилом лич­ных заслуг перед Отечеством, если их добывают больше в гостинных, чем на полях сражений?

Эпоха наполеоновских войн окра­сила симфонию службы новыми то­нами. События властно указали со­временникам, где должен быть истин­ный сын Отечества. Военная служ­ба — вот поприще, достойное дво­рянина. Петровская формула служ­бы обрела второе дыхание, и дыхание это — патриотизм. Но патриотизм оказался оружием обоюдоострым. С патриотизмом связаны победы, воз­величившие страну, отечество, абсо­лютизм. Однако освобожденный от помпезно-казенной формы, патрио­тизм стал одним из истоков мировоз­зрения декабристов. «Это чувство (патриотизм),— писал декабрист С. Волконский,— преобладало у всех и каждого и было столь сильно, что в этом чувстве мы полагали единствен­но наш гражданский долг,., должно бы иметь целью поставить Россию в  гражданственности на уровень с Ев­ропой».

И, вернувшись из заграничных походов, передовое дворянство об­ратилось к «гражданственности». Приехавший навестить попавшего в немилость А. С. Пушкина И. Пущин мимолетно бросил: «Я посвятил себя новому служе­нию...». Это — о тайных обществах и тех целях, которые они ставили. Примечательно, что для Пущина слово «служба» в данном случае оказалось непригодно. Оно уже «скомпрометировало» себя, лиши­лось гражданского звучания. Слу­жат государю и лицам. Служат за чины, должности, ордена и там, где все это дается. Отечество же нуж­дается в служении. Служение — это честность, человеколюбие, привер­женность долгу. Но и этого мало. Служение декабристов пронизано идеями жертвенности и бескорыс­тия. Декабристы мыслили и вели себя, как античные герои. Но на самом деле в их жертвенности было больше истинно русского, нацио­нального.

 Этическая позиция декабристов зиждится на уважении к свободной личности; свобода же предполагала выбор. Ключ к пониманию поведе­ния декабристов — в крылатой фразе Чацкого, актуальной во многих от­ношениях и по сей день: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Но даже выбрав службу, службу, с ко­торой многих связывали воспоми­нания о «грозе двенадцатого года», Декабристы стремились обратить ее в служение, преподать образец об­ществу. Рылеев, к примеру, посту­пил служить в Судебную палату, желая доказать, что и в этих, поль­зовавшихся устойчиво дурной ре­путацией заведениях есть место для истинного правосудия. Подобным же образом поступил Пущин.

 

                                   Дворянское    «освобождение»

 Сильнейшим желанием дворян­ства в XVIII веке было если не сбросить, то, по крайней мере, ос­лабить бремя обязательной службы. И в этом оно преуспело. По старо­московской традиции, успешно «привитой» к петербургскому «дре­ву», действовало благородное «шля­хетство» в обход закона и изменяя сам закон.

Необходимо было заставить пра­вительство переменить закон о служ­бе, и обстановка к тому располага­ла. «Дворянский» интерес все более обращался в «государственный». К тому же острейшая политическая борьба, дворцовые перевороты по­буждали к осмотрительности и расположению дворянства в свою поль­зу. Служба из обязательной и по­жизненной со временем становится обязательной и срочной, причем первое имеет тенденцию к ослабле­нию, второе — к уменьшению сро­ка. В 1762 году знаменитый Мани­фест Петра III «О даровании воль­ности и свободы всему российско­му дворянству» освобождает «бла­городное» сословие от обязательной службы. Дворянство хорошо запо­мнило благодеяние императора. Десятилетия спустя, несмотря на все усилия Екатерины II вытравить память о своем незадачливом муже-сопернике, в усадьбах помещиков можно было встретить портрет им­ператора-«освободителя».

Роль Манифеста огромна. И дело не только в том, что имения запо­лонили отставные офицеры и чи­новники, занявшиеся хозяйствен­ным обустройством или, напротив, усердным разорением родовых гнезд; не только в постоянном присутст­вии в деревне помещика, диапазон поведения которого простирался от «барства дикого» до чудачества; на­конец, не только в расцвете усадеб­ной культуры.

  Манифест затронул нравственные устои, подпиравшие устои общест­венные. Столетиями обязательная служба, служба как своеобразное дворянское «тягло», оправдывающее крепостное право и помещичье зем­левладение, краеугольным камнем покоилась в основании общества. Во второй половине XVIII века этот камень вынули. Бросивший службу и живший в свое удовольствие ба­рин обратился для мужика в без­дельника, мота, лежака. «Они рас­каются, когда народ, восстав, за­станет их в объятьях праздной неги»,— мрачно пророчествовал Рылеев. Действительно, копились презрение и ненависть из поколе­ния к поколению. Перешагнув по­рог критической массы, эта нена­висть в начале нашего века уже могла насытиться только одним — разрушением. В глазах мужика огонь, пожиравший усадьбу вместе с документами на землю и бесцен­ной библиотекой, обретал ритуаль­но-очистительный характер. Это было возмездие. Дикое. Ненасыт­ное. Но — объяснимое. В том чис­ле и через историю службы.