ARMYRU

29-11-2007 18:26

Воевал, присоединял, расширял и, наконец, создал вели­кую империю

      Карл Великий и его империя

 

 В общественном сознании, идущем, конечно, от школьно­го учебника, он велик только тем, что создал огромную империю. Верно это? И да, и нет. Потому, что он действи­тельно впервые после падения Западной Римской империи, колоссального античного государства, собрал под своей влас­тью очень обширные земли. Он воевал непрерывно.

Воевал, присоединял, расширял и, наконец, создал вели­кую империю, которую потом его внуки поделили на куски. Все так. Однако, воюя, он не всегда был успешен. Больше тридцати лет не мог, например, покорить строптивых саксов. Правда, все-таки покорил с огромной жестокостью и все-таки создал огромное государство. Вот и все величие? Как будто бы. Но это не вполне правда. Сам по себе факт создания государства, а тем более империи, чрезвычайно важен. Импе­рия бросает отблеск величия на каждого человека. Человек словно приобщается к чему-то значительному, чувствует себя важнее и счастливее, если даже при этом он несчастный, голодный, ободранный налогами, как у того же Карла Вели­кого в его государстве. Ведь война — это налоги. И все-таки отблеск величия падает и на человека.

 И вот с этим понятием «великий» Карл (742—814) — правитель одного из так называемых варварских королевств раннего средневековья, королевства франков — вошел в наше сознание как будто бы только потому, что создал империю. На самом деле все было куда сложнее. В нашей исторической литературе лишь в последние десятилетия появились первые книги, где он предстает не таким простым и не таким однозначным. Помимо такого характерного для правителей всех времен и народов свойства расширять и удерживать свои владения, у Карла была идея, идея очень мощная. Вообще хотела бы заметить, что империи без идеи не бывает.

 Но разве простое, чисто физическое увеличение террито­рий, спросит читатель, не есть уже само по себе создание империи? В том-то и дело, что нет. Никто никогда и не представлял расширение своих территорий в такой «обертке»: давайте завоюем соседние земли и станем от этого богаче и счастливее. Всегда находилась идейная оболочка: например, распространение какой-нибудь религии, допустим, христиан­ства на неверных или православия как самой праведной веры, и Российская империя принесет другим народам духовность! Или другая идея, допустим, Британской империи. Там она была не религиозной, а скорее культуртрегерской: мы циви­лизуем папуасов, дикарей, африканцев — пусть будут благо­дарны. Идея есть всегда. Советская идея была всем очевидна и на весь мир шумна — несем самый прогрессивный обще­ственный строй. И чем больше народов под нашей властью или под нашим влиянием, тем лучше для них и для всего человечества. Ценность этой идеи мы сегодня очень хорошо ощущаем на себе.

У Карла Великого тоже была идея, хотя пишут об этом чрезвычайно мало, и хорошо бы об этом рассказать, чтобы более точно вписать его в ряд создателей империй, но главное, чтобы попытаться приблизиться к истине и сделать

сам исторический факт более объемным, голографическим. Я часто думаю, что именно в этом смысл занятия историей и состоит, потому что конечной, абсолютной истины не суще­ствует.

 Начнем с литературного образа Карла Великого. Из-за битвы в Ронсевальском ущелье, эпизода, который много раз был переработан и искажен фольклорной традицией, образ Карла вошел в «Песню о Роланде». В этом знаменитом эпическом произведении Карл представлен как великий воин с огромной бородой. В жизни Карл никогда не носил бороду. Роста был высокого, по-видимому, больше одного метра девяноста сантиметров, усы имел, но бороду — нет. И, как, видимо, у всех очень высоких людей, например, у Петра I, у него была сравнительно небольшая круглая голова. Физичес­ки он был вынослив и силен, здоров от природы и проявил себя даже в спорте. Его биограф Эйнгард рассказал о том, что в плавании, которое Карл очень любил, он достиг необычай­ных результатов. В своем бассейне (я говорю слово «бассейн», и мы задумываемся, было ли время Карла Великого таким варварским, как это часто кажется?) он не знал себе равных.

Как пишут искренние современники, Карл пытался пи­сать, но научился только твердо подписывать свое имя — Каролюс. А на ночь у изголовья клал себе грамматику — кто-то присоветовал: ночью, возможно, она сама проникнет ему в голову и он научится писать. (Интересно, что в шестидеся­тые годы у нас увлекались обучением иностранным языкам во сне, помните? Правда, языков таким образом так и не выучили.)

Да, письмо он не освоил, но обожал, чтобы ему читали. (Снова образ варвара несколько колеблется). И тут я называю первое ключевое слово, имеющее отношение к его идее: он обожал, чтобы ему читали вслух произведения античных авторов. Больше, пожалуй, не философию, а, если условно можно так сказать, античную литературу — рассказы, повести и повествования о деяниях великих людей древности. Он очень хорошо был знаком с античной культурой и традицией и глубоко этим интересовался.

Идея короля франков Карла выросла не на пустом месте. Она была очевидна, проста, много раз выражена. Он был уверен, что возрождает великую Римскую империю. Вот в чем дело. Он был одержим идеей возродить ее. Ее он и возрождал. И в сущности, в какой-то трансформированной форме воссоздал. На его печати, которая стала применяться после коронации Карла в 800 году императорской короной, была чеканка — ворота Рима и надпись «Обновление Рим­ской империи». То есть он эту идею даже написал: обновле­ние Римской империи. Карл Великий совершенно субъектив­но, твердо и четко ощущал себя преемником великих цеза­рей. Но главное — так его воспринимало и окружение. Его знаменитый биограф Эйнгард, молодой человек, выросший при дворе, в так называемой Академии, писал жизнеописание Карла Великого после его смерти, в 814 году, строго следуя литературной схеме, стилю и принципам построения расска­за, взятого им у римского писателя Светония из знаменитого произведения «Жизнеописания двенадцати цезарей». Выхо­дит, жизнь Римской империи была значительно продолжи­тельнее, богаче и интереснее, чем это представлено нашими учебниками.

Как? — скажет читатель.— Это невозможно: варварские королевства, варварские короли, они не обременяли себя идеями! Откуда взялся такой человек?

И опять я отвечу: наши знания оставляют желать лучшего. Рекомендую превосходную книгу, вполне научную, но напи­санную легко и интересно. Автор — Стефан Лебек, француз­ский историк, представитель современной, самой знаменитой французской исторической школы «Анналы». Книга называ­ется «Происхождение франков. V—IX века». Она вышла в издательстве «Скарабей» в Москве на русском языке в 1993 году, а во Франции тоже не так давно, в 1990 году. Из этой книги, в частности (а во Франции на эту тему существует огромная литература), становится понятно, что все-таки слова «варварские королевства» довольно долго наше сознание сбивали с толку. Мы слишком буквально понимали это выражение. Ведь это слова римлян, а для них варварами были все, кроме них самих. Да, после падения Западной Римской империи произошло снижение уровня духовности, культуры. Но ведь так называемые варвары-германцы, слившись с римлянами, оказались не в пустыне. Они оказались в их быте, традициях, культуре. Им многое понравилось. Они хотели быть такими, как римляне,— принимали их имена, элементы костюма, быта, комфорта. А вместе с этим — идею великого государства, которое, конечно же, и на них также бросит свой яркий отблеск. Поскольку люди они были воинственные, воевать умели, то мысль о величии Рима, которая окрашивала великую римскую цивилизацию, орга­нично вошла в сознание завоевателей (а точнее — завоевате­лей-переселенцев) из зарейнской Германии.

 Предшественники Карла, начиная с действительно дикова­того Хлодвига (466—511), который тем не менее завоевал всю Галлию и положил начало Франкскому государству, был основателем первой династии Меровингов у фран­ков (Карл — это уже вторая династия Каролин-гов), все время жили с мыслью о величии. Непосредственные предшественники Карла уже стали ее реализовывать. Это был Пипин (отец Карла Великого Пипин Короткий, такое у него было прозвище). Прозвища у германских прави­телей были очень смешные (элемент варварского простодушия всегда присутствовал) и, я бы ска­зала, очень искренние: Лысый, Простоватый, Толстый; Великий — это ведь тоже искренне, для них он — выступающий из ряда. Так вот, его отец Пипин, в сущности, подготовил реализацию этой идеи, заключив союз с центром христиан­ской церкви в Риме (христианская церковь только в 1054 году разделилась на католическую и православную). Центр христи­анской церкви — Престол Святого Петра — находился в Риме. Ради дружбы с римским епископом, который стал называться папой, Пипин сделал епископам подарок, кото­рый раз и навсегда, можно сказать, навеки выделил их из рядов всех остальных епископов,— он подарил им целое государство, благо, завоевывали они много. Подарил, а потом еще все расширял и расширял его: за каждое благодеяние добавлял по несколько городов, отвоеванных у лангобардов. И Карл тоже за каждую услугу и поддержку, политическую или моральную, со стороны пап им что-нибудь добавлял. Во всяком случае, границы папской области только расширя­лись. Этот союз и подготовил реализацию идеи возрождения империи.

Нужно еще раз вспомнить первого правителя франков — Хлодвига. Несмотря на всю его дикость и варварство, в политическом чутье ему не откажешь. Ведь именно оно

подсказало Хлодвигу в VI веке принять христианство в католическом варианте. Это было тем более удивительно, что апокрифические варианты, не признанные потом официаль­ной церковью, бьии гораздо проще, демократичнее и охотнее воспринимались народом. Собственно, именно выбор Хло-двига и сделал возможным тесный союз с церковью, с Римом. Это стало главным фактором в реализации идеи Карла Великого.

Чрезвычайно занятно, что реализация эта проходила через признание Карла наследником римлян. В 774 году, когда Карл Великий был пока еще только королем франков, то есть одним из королей на Западе, римский папа Адриан I в одном из документов так вдруг, среди прочих доброжелательных слов роняет странное выражение — «великий правитель франков» и «римский патриций». Карл не живет в Риме, но воюет с лангобардами в Северной Италии. Они мешают папе, и папа ясно намекает: «Поможешь мне против лангобардов, будет на тебе отблеск чего-то римского, причем древнерим­ского — римский патриций». А ведь римский патриций — это уже не германец.

Сейчас, живя в нашей стране, замечаешь только одно свойство политиков — быть неумными и неумелыми, допус­кать грубейшие ошибки то в одном, то в другом. В прошлом есть примеры и умных, и умелых как в нашей, так и не в нашей истории. В 799 году Карл умело воспользовался политической ситуацией. И оказалось — сделал решающий шаг в осуществлении своей идеи. Папа Лев III в 799 году был свергнут римской знатью. К нему бьии претензии моральные и политические. Шла борьба за власть, и это — дело обычное и вечное. Папа пришел за защитой к Карлу, обиженный, низложенный и даже, как говорят, ослепленный. Правда, не все верят в это ослепление, так как потом он подозрительно быстро прозрел. И Карл защитил его. Он прибыл в Рим, устроил суд, в ходе которого сумел добиться оправдания Льва III и вернул ему его престол.

Прошло чуть больше года... И вот декабрь 800 года. Карл всегда, со времен завоевания королевства лангобардов в Италии, встречал Рождество в Риме. Это был его любимый праздник, он бросал все войны и обо всем забывал. Он был чадолюбивый человек, и ему нравилось основательно поси­деть здесь в это время со своей семьей.

И вот 25 декабря в храме он бьет поклоны и истово молится. Как вдруг, пишут современники, папа Лев III неожиданно в ходе религиозного восторга короля как бы ненароком возложил на него императорскую корону. И тут все присутствовавшие в соборе, а их было много, трижды дружно прокричали вдруг один и тот же текст: «Да здравст­вует и побеждает Карл Август (античный титул), Богом венчанный великий и миротворящий римский император!».

 Конечно, к этому событию шла длительная подготовка, все совершилось совсем «не вдруг». Но как же четко и вполне осознанно оформили его современники: римский император вернулся, Римская империя вернулась. Из римского патри­ция, что было бы совершенно естественно в Риме, вырос император. А ведь император — это и полководец в Риме, Карл Великий — блестящий полководец, блестящий воин.

Думаю, души многих возрадовались, правда, других — огорчились, ибо империя несла многое: не только осознание отблеска великой славы и уверенность, что подданные Карла принадлежат великой империи, но и ужасы для окружающих народов, и страх подавления. Если бы Карл ограничился и

удовлетворился только этими, хоть и чрезвычайно важными, но все-таки словами, формальностями, можно было усом­ниться: действительно ли всерьез хотел он возродить Рим­скую империю. Он не удовлетворился этим.

Сейчас на Западе в современной европейской литературе есть любопытный термин — «политика дирижизма». Чудно как будто бы звучит, но довольно точно. Так вот Карл Великий попытался за свое сравнительно долгое правление (императором он был четырнадцать лет, королем — дольше) лично дирижировать каждым вопросом жизни своей огром­ной страны — и экономическим, и культурным, и политичес­ким. Он хотел сам построить эту империю и убедиться, что она возрождена, живет, дышит. И представить, подать ее в духовной жизни Европы как подготовку наступления Божьего царства. Таким образом, после своего развала Римская импе­рия обретала новый идеологический, даже нравственный оттенок: мировая Римская империя возрождалась на христи­анской основе. Христианская религия и церковь сопровожда­ли упадок и распад античного мира. Спустя почти тысячу лет они стали основой попытки возрождения великой Римской империи.

 Император Карл вложил огромную личную энергию в дело переустройства своего государства. И многое-многое из того, что он пытался переустроить или создать заново, опиралось на мощное античное наследие. Так, он управлял воссоздани­ем дорог. В результате в основном были восстановлены древние римские дороги. Он лично вмешивался в управление сельским хозяйством, у него были хорошие советники. Его знаменитый капитулярий о поместьях показывает, что он пытался сохранить основу римской организации сельского хозяйства и в то же время не глушить ростки новых, феодальных отношений.

 Император лично управлял культурой. Карл Великий хо­тел, чтобы его двор превратился в интеллектуальный центр Европы. Откуда такое желание скорее римского гражданина, чем германца-варвара? Может быть, он ощущал себя римля­нином, наследником великой империи? Так или иначе, он стянул к своему двору всех величайших интеллектуалов своей эпохи. Их было немного в Европе, человек восемь, не больше, но все они оказались у него. И среди них — самый знаменитый, это — Алкуин из Британии, мыслитель, я бы сказала, возрожденческого типа. Он и поэт, и философ, и ритор, и диалектик, и вдохновитель политики Карла Велико­го. Это Петр Пизанский из Италии и Павлин Аквилейский. Их общество Карл назвал Академией. Конечно, это была не аристотелевская академия. Однако само желание возродить Академию при дворе все-таки говорит о том, что идеи Рима, античности волновали Карла, были ему близки. В Академии этой говорили об античности, обсуждали античных авторов, у них у всех и прозвища были античные и библейские. Здесь, в этом кружке вырос хронист и биограф Карла Великого — Эйнгард. Др античности, дух древности жил здесь.

 Часто в наших учебниках выражение «каролингское воз­рождение» ставят в кавычки. Я в последнее время перестала соглашаться с этим, хотя так учили меня и моих учителей. «Каролингское возрождение» — это так легковесно, поверх­ностно, не существенно и, главное, быстротечно. Это же развалилось сразу после смерти Карла! И сам, мол, писать не умел. О чем тут говорить? А дело, как мне теперь кажется, в том, что мы выросли в представлении, будто бы мир идей вторичен. В догматическом марксизме все это обрело и вовсе дурацкие формы. Получилось, что жизнь идеи — это второ­степенно. На самом деле, жизнь идеи — вещь великая. И тот факт, что так называемое каролингское возрождение за очень короткий срок посеяло идеи и кое-какие деяния,— факт не пустой.

 Знаем также, что для того, чтобы что-то серьезное построить в городе уже цветущего средневековья, нужны были десятилетия. При Карле было построено 27 соборов, 232 монастыря и 65 дворцовых ансамблей. Это — не пустяк. При Карле была возрождена античная традиция в школьном образовании, открыто огромное число школ. Он воспринял античную идею о двух циклах образования — тривиум и квадривиум. Триви­ум — это три абсолютно гуманитарные дисциплины, квадри­виум — к ним прибавляются астрономия, математика и, как ни странно, музыка. Таким образом, и идея античного образования была оформлена при нем. Интересно, что даже его увлечение плаванием шло от римского увлечения банями.

 И еще одно массово-школьное заблужде­ние. Вот воевал, воевал, просто свойство его было такое — воевать. И поскольку империя его была «лоскутная», даже как-то презритель­но об этом писали, она состояла из этнически разнородных частей и в национальном отно­шении не была едина, она очень быстро раз­валилась, то есть сразу после смерти Карла. В 843 году по Верденскому договору внуки Кар­ла Великого разделили государство на три части. Ничего здесь чрезвычайного не было. Дело в том, что в практике франкских королей было так: сколько у тебя сыновей, на столько частей делится государство после твоей смер­ти, что, конечно, всегда предрекало войны. Но разделили империю Карла Великого в основ­ном на те части, где уже складывались основы будущих национальных государств — Франции и Германии бесспорно и в меньшей степени — Италии. И даже предшествующее этому событие, так называе­мые Страсбургские клятвы претендентов, сохранило тексты, которые уже были написаны на диалектах, ставших основой новых языков.

 А это значит, что глоток античной культуры, смешанной с чем-то новым, конечно же, влил в формирующуюся наци­ональную культуру будущих государств государственность, основы римского права, поддержал формирование нацио­нальных культур и языков. И рассматривать как пустячное событие на пути к будущим национальным государствам сложную по составу империю Карла Великого неверно. И не случайно империю Карла Великого еще в XIX веке впервые связали с Возрождением. Люди тогда думали медленнее, спокойнее и потому часто точнее. Каролингское возрождение времен Карла Великого с его книжной графикой, книжной миниатюрой, с возрождением скрипториев, где переписыва­лись книги, с насаждением образования, с восстановлением дорог, созданием придворной Академии, конечно же, это прообраз будущего европейского Возрождения. Это в боль­шой мере — результат развития идей в определенном истори­ческом контексте.