ARMYRU

30-11-2007 20:05

Одна лишь Елизавета не только смогла удержаться на троне в течение рекордно долгого срока — сорока пяти (!) лет

             Портреты королевы

 

                     Игры в тени эшафота

 

   Казнь матери и поношение ее имени совершенно не задели трехлетнюю Елиза­вету. Отец не перенес на нее ненависть, которой воспылал к ее матери, и по-прежнему любил дочь издали, не обреме­няя себя визитами, и радовался известиям о том, как ребенок растет и хорошеет.

 Между тем, Генрих наметил новую избранницу, так как главная проблема его семейной и политической жизни все еще оставалась неразрешенной — ему по-преж­нему недоставало наследника. Леди Джейн Сеймур была полной противоположностью Анне Болейн и могла считаться совер­шенным образцом идеальной жены в тра­диционном средневековом понимании: милая, но некрасивая, недалекая, но ти­хая и заботливая.

 Будучи, протестанткой, Джейн Сеймур тем не менее хорошо относилась к Марии и не раз усмиряла гнев Генриха, вызван­ный тем, что дочь по-прежнему отказы­валась принять реформированную рели­гию и принести присягу отцу как верхов­ному главе англиканской церкви. Архие­пископ Кранмер также приложил немало  усилий, чтобы примирить отца с до­черью. Наконец, глотая слезы, Мария покорилась, уверенная в душе, что совер­шает тяжкий грех. Генрих возрадовался, снова допустил дочь к себе, посадил за свой стол, восхищался тем, как она пов­зрослела, приказал восстановить ее двор. В трогательной идиллии семейного вос­соединения произошла только одна за­минка, когда королева Джейн довольно бестактно заметила: «Вот видите, ваше величество, а вы хотели лишить нас этого цветка».

 В 1537 году она удалилась во внутрен­ние покои дворца и перестала принимать участие в придворных развлечениях, что было верным признаком того, что коро­лева ждет ребенка. Вскоре Джейн Сеймур родила Генриху долгожданного сына Эду­арда, но заплатила за это собственной жизнью, скончавшись после родов. Ко­роль не счел это слишком дорогой ценой и, в меру погоревав, предался веселью. Его важнейшая цель была достигнута — отныне у него был наследник!

 «Леди Елизавета, дочь короля», хотя и оставалась формально незаконнорожден­ной, была важной персоной при дворе; как всякий «королевский бастард», она стояла на социальной лестнице неизмери­мо выше остальных. Ее грядущую судьбу

можно было легко предсказать: девочке предстояло стать одной из разменных фигур в политических играх короля-отца с другими монархами, ей скоро подыска­ли бы подходящую партию при одном из европейских дворов.

 Что происходило в душе этой не по годам степенной девочки, какие мысли рождались под медно-рыжей копной во­лос, обрамлявших ее высокий выпуклый лоб,— а она вступала в тот период, когда дети неутомимо постигают мир, людей и выносят о них свои безоговорочные суж­дения,— навсегда останется тайной. До­стоверно только одно: к восьми годам в результате этих раздумий у нее сложилась чрезвычайно оригинальная точка зрения на брак.

  Этому предшествовали две очередные женитьбы ее отца, обе в высшей степени походившие на фарс, но неизменно окан­чивавшиеся глухим ударом топора о пла­ху. Следующую после смерти королевы Джейн попытку он предпринял в 1540 году. На этот раз брак был задуман как чисто политический шаг, в необходимос­ти которого Генриха убедил его первый министр Томас Кромвель. Трагикомичес­кая история со сватовством к Анне Клев-ской хорошо известна: среди нескольких портретов иностранных претенденток его привлек один, написанный Гансом Гольбейном, с которого на него смотрело чистое, чуть наивное лицо белокожей де­вушки. Оригиналу, однако, оказалось да­леко до живописной копии, и когда трех­кратный вдовец встретил свою наречен­ную в Дувре, единственным его желанием стало отправить ее корабль обратно к берегам Германии. Брак с той, кого Ген­рих непочтительно именовал «немецкой телкой», тем не менее состоялся. Правда, тут несчастный король был наконец воз­награжден за насаждение реформирован­ной религии. Поскольку оба супруга были протестантами, развод не представлялся чрезвычайно сложным делом (брак в про­тестантизме не рассматривается как свя­щенное таинство и расторжим). Анна Клевская получила отступного и, посе­лившись в замке Хивер, спокойно и без­бедно провела там остаток своей жизни. Единственной жертвой этого комического брака стал верный сподвижник короля в проведении Реформации, его правая рука — Томас Кромвель. Его голова скатилась с плеч, и это уже не было смешно.

 Генрих же стремительно бросился в очередную брачную авантюру и женился на красавице Екатерине Ховард, родствен­нице покойной Анны Болейн. Леди ока­залась своенравна и наделена сильным характером, что роднило ее с кузиной Анной, но в' отличие от последней она действительно была неверна коро­лю. Финал, впрочем, был одинаков для обеих — эшафот.

  Все эти странные матримониальные игры, в особенности смерть Екатерины Ховард, произвели на Елизавету глубокое впечатление. Екатерина была добра к ней и даже дарила девочке что-то из своих украшений. Ее похоронили в Тауэре, в одной часовне с Анной Болейн, и траур­ные флаги над их надгробиями несли одни и те же фамильные цвета. Сходство судеб двух молодых женщин было пора­зительно и не могло не заставить Елиза­вету задуматься об участи ее матери и о характере отца, губившего всех, кого он любил.

Как бы там ни было, вывод, к которо­му Елизавета пришла в свои восемь лет, по здравому размышлению был очень серьезен, и она тут же поспешила сооб­щить о нем своему товарищу по играм Роберту Дадли, будущему графу Лейстеру: «Я никогда не выйду замуж».

 Она осталась верна этому необыкно­венному обету, данному еще ребенком. Здесь мы впервые прикасаемся к тому, что было загадкой всей ее жизни,— ее упорное нежелание выйти замуж, подчи­ниться чужой воле, утратив собственное «я», позднее — выпустить из рук власть, которую ей даровала судьба, отдать ее только на том основании, что она жен-

щина, а современное ей общество счита­ло, что женщина не может быть самоцен­ной личностью и непременно должна повиноваться мужчине — отцу, опекуну, брату, мужу. Это упорство вовсе не было странным капризом или, как были склон­ны считать многие романисты от Шилле­ра до Цвейга, следствием ее тайной физи­ческой или психической ущербности. Это было стойкое убеждение уверенной в сво­их силах и трезвомыслящей личности, и оно начало формироваться у Елизаветы с самого ее отрочества. Уже детские и юно­шеские годы принесли ей необычный опыт, убеждавший в том, как опасно женщине оставаться беспомощной и сла­бой игрушкой в мире, которым правили мужчины. Каждый новый шаг лишь ук­реплял Елизавету в этой мысли. Душев­ное смятение, вызванное чередой траге­дий женщин, вознесенных и погубленных ее обожаемым и пугающим отцом, и детский страх перед непостижимой жес­токостью смерти легли в основу ее опере­жающего время «феминизма», продикто­ванного инстинктом самосохранения.

 Воспитание чувств, опасные связи и утраченные иллюзии

 Жизнь тем временем не стояла на мес­те, и десятилетним подростком Елизавета вступила в самый безмятежный и счаст­ливый период своей жизни. Ее обычное времяпрепровождение в Хэтфилде — про­гулки по тенистым аллеям среди кряжис­тых дубов, верховая езда, игры со свер­стниками, музицирование — теперь при­ятно разнообразили занятия с наставни­ками. Она охотно училась и вскоре уже хорошо говорила и читала по-латыни, чуть медленнее — по-гречески и бойко болтала на французском и итальянском. Чтение латинских авторов было для нее и первым знакомством с историей, ибо это были Цезарь, Цицерон и Тит Ливии. Из греков она предпочитала Демосфена за безукоризненный стиль.

Со временем к Елизавете присоеди­нился младший брат Эдуард. В наставни­ки королевским детям выбрали ученых мужей из Кембриджа, из колледжа Св. Иоанна (Сент-Джон), которому покрови­тельствовал Генрих. Выбор был знамена­телен: в отличие от других цитаделей науки и в первую очередь от более древ­него и престижного Оксфорда, Сент-Джон был рассадником молодых и свободно мыслящих ученых, в основном привер­женных духу Реформации. Они так же отличались от университетских ученых мужей прежней генерации, как тот тип преподавателя, который появился в шес­тидесятых годах нашего века,— бородатые ироничные молодые люди, к ужасу акаде­мического мира, приходившие на лекции в свитерах и джинсах. Царственная уче­ница была в восторге от своего первого учителя Уильяма Гриндела и занималась с большим рвением. К несчастью, он скоро умер, и Елизавета, которой пред­ставился выбор, остановилась на его уче­нике, Роджере Эшаме, и не ошиблась, ибо этот человек оказался прекрасным педагогом и верньш другом в самые труд­ные периоды ее жизни.

 В 1543 году трое полусирот, дети коро­ля Генриха, получили новую мачеху, ко­торая стала для них заботливой матерью. 12 июля Мария, Елизавета и Эдуард при­сутствовали на венчании своего отца с его шестой женой Екатериной Парр во двор­це Хэмптон-Корт. Среди неземного уб­ранства резной часовни под голубым сво­дом, украшенным звездами, Генрих нако­нец соединился с той, кто скрасила годы его старости и не обманула ожиданий. Дважды вдова, тридцатилетняя Екатерина Парр была для него идеальной партией: красивая благородной спокойной красо­той, уравновешенная и приветливая, убеж­денная протестантка, высокообразованная и привлекавшая в свой светский кружок интеллектуалов и художников и в довер­шение всего — любившая детей. Она взяла под крыло всех троих, и они счаст­ливо проводили время в Челси, в ее лондонском дворце на берегу Темзы.

 В 1547 году, когда Елизавете исполни­лось тринадцать с половиной лет, в эту семейную идиллию снова грозно втор­глась смерть. В январе умер король Ген­рих VIII, о чем она узнала в Энфилде, одной из королевских резиденций, буду­чи избавленной от тяжелого зрелища аго­нии этого одряхлевшего гиганта. Оттуда девочка написала сдержанно скорбное письмо брату Эдуарду, поздравив его по­путно с восшествием на престол. Млад­ший брат, которого спешно увезли в столицу короноваться, прислал ей рассу­дительно-философский ответ, заметив, что более веего его печалит отъезд из Энфил­да и расставание с дорогой сестрой. Едва ли стоило ждать бурного выражения горя от детей, проведших большую часть жиз­ни на почтительном удалении от отца. О вынужденной разлуке друг с другом они сожалели гораздо больше.

Приблизительно в это время художник, чье имя не дошло до нас, написал порт­рет Елизаветы. Это первое из известных ее изображений. Она предстает несколько недовольной, худой, с выступающими клю­чицами, рыжей девочкой-подростком, которую отвлекли от более заниматель­ных дел, одели в пурпурное платье, обильно украшенное золотой вышивкой и жем­чугами, и заставили позировать.

В ее лице — ни малейшего намека на улыбку или стремление выглядеть при­влекательнее, чем она есть на самом деле, губы крепко сжаты. Одни лишь глаза ее, действительно, необыкновенно красивы: огромные, миндалевидные, темные, как у Анны Болейн.  Кокетство и прелесть со­вершенно отсутствовали в этом лице. Чего в нем хватало в избытке — это характера. Вскоре твердость его подверглась первой серьезной проверке, ибо Елизавета всту­пила в полосу нескончаемых испыта­ний.

Умирая, Генрих VIII упорядочил в сво­ем завещании наследование престола, пе­редав его сыну Эдуарду, в случае, если тот умрет, не оставив наследников,— Марии,

а затем с теми же оговорками — Елизаве­те. Таким образом, последняя была офи­циально восстановлена в статусе принцес­сы и претендентки на престол, хотя ее шансы когда-нибудь занять его расцени­вались невысоко. Если же всем отпрыс­кам Генриха было суждено умереть без­детными, права на корону передавались потомству сестры короля — семейству маркиза Дорсета, среди которого ближай­шей претенденткой на престол считалась младшая кузина Марии и Елизаветы леди Джейн Грей. Такое обилие юных дев, чье чело при благоприятных обстоятельствах могла украсить корона, никак не способ­ствовало политической стабильности в го­сударстве.

 Дело  осложнялось и  конфессиональ­ным  расколом  страны.  Марию  горячо

желали видеть на троне католики, Елиза­вету или Джейн Грей — протестанты. Сановникам и членам Королевского сове­та, управлявшим страной, доставлял не­избывную головную боль тот факт, что каждая из молодых наследниц рано или поздно должна была выйти замуж и сле­довало избежать множества подводных камней, чтобы этот брак пошел на благо государства, а не отдал бы Англию в руки авантюриста или не подчинил ее воле иноземного правителя. Одним словом, проблема замужества любой из троих — Марии, Елизаветы и Джейн — была де­лом государственной безопасности.

Пока же, учитывая малолетство короля Эдуарда, страной правил регент, его дядя герцог Сомерсет. У него был брат лорд-адмирал, честолюбивый и решительный Томас Сеймур, обаятельный и остроум­ный сорокалетний холостяк, самая завид­ная партия во всем королевстве для неза­мужней девицы высокого ранга. Уязвлен­ный тем, что старший брат сконцентри­ровал в своих руках всю власть в королевстве и не желал делиться ею, сэр Томас решил обойти его другим путем, полагая, что если слабый здоровьем Эду­ард умрет, он скорее всего завещает пре­стол не католичке Марии, а сестре-про­тестантке Елизавете. Он не стал медлить и обратился в Королевский совет, испра­шивая разрешения на брак с четырнадца­тилетней леди Елизаветой. Протектор Сомерсет и Совет ему отказали.

Тогда неунывающий лорд-адмирал пред­ложил руку и сердце вдове Генриха VIII Екатерине Парр, и они были с благос­клонностью приняты, тем более что еще до брака с королем Екатерина была влюб­лена в Сеймура. Они поженились тайно, чтобы не дожидаться разрешения Совета, и некоторое время скрывали свои отно­шения. Тем временем протектор Сомер­сет удовлетворил просьбу Екатерины Парр оставить Елизавету под одной крышей с ней, чтобы продолжать заботиться о ее воспитании. Так по воле судьбы принцес­са и ее окружение стали составной частью семьи и двора Парр и Сеймура.

В неловкой ситуации, сложившейся вслед за этим, был, безусловно, виноват лорд-адмирал, которому вздумалось заиг­рывать с чувствами юной девушки.

 Нравы в XVI веке не предполагали никакой интимности, как и дворцы, в которых жили люди в ту пору, не были созданы для уединения. Покои располагались анфиладой, и будь то кабинет, спальня или библиотека, через них снова­ли придворные, чтобы пройти в другие залы. Множество слуг и придворных при­сутствовали как при отходе сильных мира сего ко сну, так и при их пробуждении, туалете, трапезе и так далее. Лорд Сеймур завел привычку, шествуя по утрам полу­одетым, заглядывать в спальню к Елиза­вете, чтобы пожелать доброго утра, и если она еще не поднялась, самолично раздви­нуть полог и дать ей дружеский шлепок. Иногда его шутки были грубее, тогда девочка стыдливо скрывалась от него в подушках в глубине постели. В конце концов даже добродушная воспитательни­ца Кэт Эшли заявила адмиралу, что его вид непотребен, а шутки непристойны. Сеймур изумился и принял обиженный вид, так как, по его словам, не имел в виду ничего дурного.

 Однако после одного весьма неприят­ного инцидента и памятуя о том, что она несет перед Советом ответственность за нравственность и чистоту принцессы, Екатерина Парр решила отослать ее по­дальше от мужа, и по весне та отправи­лась в Хертфордшир в поместье Чешант под опеку обходительного сэра Энтони Дэнни. Елизавета по-прежнему чувство­вала себя пристыженной и от сильных переживаний слегла, с ней приключился первый нервный срыв, они потом часто повторялись, оставляя после себя мучи­тельные, изводившие ее мигрени.

 Ей помогли забыться занятия с Родже­ром Эшамом, и она погрузилась в них с головой. Это было бегством от реальнос­ти, в которой ей грозили неожиданные опасности от людей, пытавшихся манипу­лировать ею. По счастью, девизом Эшама было: «Науки — это убежище от страха». Они занимались латынью и греческим, Елизавета переводила древние тексты с одного языка на другой, а затем обратно. Остальное время отводилось теологии, чтению и комментированию священных текстов и трудов протестантских авторов и, конечно же, истории. К ее француз­скому и итальянскому в это время приба­вились испанский, фламандский и не­мецкий. В перерывах Елизавета упоенно скакала верхом по полям Хертфордшира, так как была прекрасной наездницей, а учитель полагал, что физические упраж­нения необходимы для его подопечной.

 Едва она достигла душевного равнове­сия, проведя год в вынужденном уединении в Хертфордшире, как из Лондона пришло известие о том, что Екатерина Парр умерла во время родов. Лорд-адми­рал, чьи руки оказались теперь развяза­ны, энергично возобновил свое общение с мальчиком-королем, стараясь превра­титься в его главного советника и друга и уменьшить влияние своего брата, протек­тора Сомерсета. Елизавете по-прежнему отводилась важная роль в его планах.

 Зимой 1549 года у Сеймура все было готово для совершения государственного переворота. По-видимому, он намеревал­ся завладеть самим королем и заставить отстранить лорда-протектора и назначить новым регентом его Сеймура. Дальней­шее можно было легко предсказать: он женится на Елизавете и, может быть, со временем станет королем.

 Однако ночью 17 января, когда лорд-адмирал попытался в неурочный час вой­ти в покои Эдуарда, его арестовали, и местом его следующего ночлега стал Тау­эр. Его участь была решена, и плаха стала закономерной расплатой за попытку го­сударственной измены.

Королевский совет, однако, заинтере­совала и роль принцессы Елизаветы во всей этой истории. Знала ли она .о планах Сеймура, предлагал ли он ей жениться в тайне от Совета, и что она отвечала, состояли ли они в переписке, вели ли переговоры через третьих лиц? Положи­тельный ответ на любой из этих вопросов мог означать, что она — соучастница в государственнном перевороте с целью свер­жения собственного брата. Старый эпи­зод со скандалом в доме Парр был извле­чен на свет и предан огласке.

В Хэтфилд-хаус, где Елизавета жила в это время, отправили некого Р. Тирвитта, чтобы допросить принцессу и добиться от нее правды.

 Допросы затянулись на много дней. Если прежде вопрос об ее отношениях с лордом-адмиралом вызывал у Елизаветы краску стыда и естественное смущение, теперь он рождал леденящий страх. Впер­вые принцесса оказалась так близка к эшафоту, куда на ее глазах всходили очень многие. На все вопросы Тирвитта она отвечала упорным «нет», периодически разражаясь слезами, но он не верил ее нервическим взрывам, считая их, воз­можно, не без основания, игрой. Ее каз­начея Т. Перри и Кэт Эшли бросили в Тауэр, добиваясь признания, что они слу­жили посредниками между Елизаветой и

Сеймуром. Те отрицали все. Тирвитт, сам измотанный допросами, доносил лорду-протектору, что чувствует, что Елизавета виновата и что-то скрывает, но от нее трудно добиться истины, ибо «у нее очень острый ум, и ничего невозможно вытя­нуть из нее без больших ухищрений». Она не предала верную Кэт Эшли. В ней взыграло упрямство, достойное отца или сестры Марии, и сама будучи на волосок от смерти, она тем не менее послала протектору Сомерсету дерзкое письмо, требуя вернуть ей любимую воспитатель­ницу.

 Когда страсти улеглись, и ее, наконец, -оставили в покое, так и не добившись ничего, Елизавета слегла в полном нерв­ном истощении. Но труднейший экзамен, где ей пришлось проявить и стойкость, и изворотливость, и хитрость, она выдержа­ла, в первый раз отстояв свою жизнь.

 В минуты испытаний Елизавета, как и прежде, не отпускала от себя Роджера Эшама, находя в общении с ним успоко­ение. Наставник восхищенно писал другу о своей ученице: «Ее ум лишен женской слабости».

Елизавете импонировали комплименты такого рода. Спустя год, когда ей испол­нилось восемнадцать, она сама со своеобразной гордостью написала брату Эдуар­ду: «Что касается моей внешности, я, может быть, постесняюсь показать ее, что же касается ума — его я не побоюсь явить».

 В более зрелые годы она поймет, что в обществе, где доминируют мужчины, при условии, что они соблюдают правила кур­туазной игры, удобно быть женщиной высокого ранга, и она научится искусно пользоваться всем арсеналом типично женских средств, чтобы повелевать ими, будет то обворожительно-капризной, то величественно-недоступной. Она переста­нет краснеть за свою внешность, напро­тив, полюбит румяна. Но тем не менее Елизавета всегда будет гордиться тем, что отличается от остальных женщин недю­жинным умом, эрудицией, способностью вершить государственные дела, а в мину­ту опасности — надеть доспехи, подобно Жанне д'Арк, и повести за собой нацию, тем, что она может не хуже любого муж­чины скакать верхом без устали и на  охоте хладнокровно рассечь кинжалом глотку загнанному зверю.

 Это причудливое сочетание мужественного и женственного начал, составлявшее ее неповторимую индивидуальность, ухо­дило корнями в ранний период формиро­вания ее личности. Современный психо­аналитик, возможно, нашел бы объясне­ние ее характеру в предопределенности его, заданности родительской матрицей.

 Действительно, идеализированный об­раз матери, рассказы о ее изяществе, элегантности, прекрасных манерах не поз­волят Елизавете совершенно игнориро­вать важность этих качеств и заставят развивать их в себе. Но остальные черты, присущие Анне Болейн,— ее интеллект, энергия, честолюбие, в тогдашнем пони­мании делали ее мать непохожей на ос­тальных женщин, относясь скорее к муж­ским прерогативам, и именно эти качес­тва формировали образец для подражания дочери. Ее отец Генрих был ярким вопло­щением мужественного начала. Все в жизни дочери и самая ее жизнь зависели от расположения этого могучего гиганта, порой доброго, порой ужасного, как чу­довище из страшной сказки. Он был одновременно притягателен и опасен, ему надо было понравиться, заслужить его любовь и одобрение. Елизавета стреми­лась к этому всеми силами. Она рано поняла, что с первого дня своей жизни она вызывала его разочарование, и при­чина его раздражения — именно ее пол. Поэтому с детства она инстинктивно пы­талась преуспеть в неженских занятиях, и прежде всего в научных студиях. Ничто так не радовало отца, как ее успехи на этом поприще. Елизавета не могла не видеть, что ее пол стал причиной гибели её несчастной матери и ее собственных унижений. Родись она мальчиком, и она была бы не принцессой-бастардом, а уже носила бы корону Англии. Наконец, она была бы гарантирована от попыток новых и новых сеймуров воспользоваться ею для воплощения собственных авантюрных планов.

 Так или иначе, жизнь укрепила ее в уверенности, что быть женщиной и на­следницей престола, руки которой доби­ваются,— не столь уж приятно и весьма небезопасно.

Ничто не могло убедить ее в этом лучше, чем события, развернувшиеся в начале 1550-х годов, в которых Елизавета, по счастью, осталась лишь зрителем.

 Осенью 1549 года лорд-протектор Со­мерсет был смещен членами Королевско­го совета и попал в Тауэр. У кормила власти его сменил Джон Дадли, лорд-управляющий двором и маршал Англии, который вскоре даровал сам себе титул герцога Нортумберленда. Казалось, доро­га наверх была открыта для новоиспечен­ного герцога и остальных Дадли — его пятерых сыновей.

 Нортумберленд был ревностным про­тестантом. В период его регентства ре­форма церкви в Англии получила, нако­нец, теоретическое оформление: при нем молодой король утвердил новый Символ веры и Книгу общих молитв, отныне определявших основы англиканской веры и службы. Эдуард с головой погрузился в дела церкви, чувствуя, что дни его сочте­ны, и он должен довести до конца дело, начатое отцом. Туберкулез пожирал лег­кие этого мальчика, его кости начинали шить, а ногти отваливались с больных пальцев, но более всего бледного умира­ющего подростка волновало, что после его ухода дело реформированной религии в Англии может оказаться в опасности, особенно, если на престоле его сменит старшая сестра — католичка Мария. Нор­тумберленд воспринимал проблему пре­столонаследия не менее остро, воцарение Марии грозило ему опалой, потерей влас­ти, а может быть, и головы.

 Герцог сделал ставку на другую претен­дентку, тоже протестантку, леди Джейн Грей. Против ее воли родители и герцог Нортумберленд выдали юную леди Джейн за сына протектора — Гилдфорда Дадли. Отец великодушно уступал престол сыну. Оставалось лишь убедить больного Эду­арда оставить корону в обход сестер Джейн Грей и ее потомству, в чем герцог преус­пел. Документ такого содержания был составлен и, несмотря на сопротивление королевских юристов, подписан Эдуар­дом.

 6 июля 1553 года в разгар небывалой бури, погрузившей Лондон во тьму, мо­лодой король умер. Три дня протектор скрывал это, чтобы подготовиться к ре­шительному наступлению. Он вызвал в столицу обеих принцесс, очевидно, чтобы обезопасить себя, взяв их под стражу, а 9 июля пригласил свою невестку леди Джейн во дворец и вместе с несколькими члена­ми Королевского совета предложил ей принять корону. Вся в слезах, напуганная и несчастная девушка отказывалась, но ее вынудили сделать это.

 Между тем ни одна из дочерей Генриха не попала в руки Нортумберленда. Мария бежала на север в Норфолк, где у нее было много сторонников среди католи­ков, и подняла свой королевский штан­дарт над замком Фрэмлингем. Она не собиралась отдавать корону, принадле­жавшую ей по праву. Елизавета же преду­смотрительно осталась в Хэтфилде, преду­прежденная об опасности Уильямом Се­силом, секретарем Совета. Этот необык­новенно одаренный политик и царедворец впоследствии стал ее первым министром и до конца своих дней служил Елизавете верой и правдой. Возможно, своим рис­кованным поступком он спас ей жизнь, и это доказывало, что он хорошо разбирал­ся в политической конъюнктуре и сделал верную ставку. Но и молодая принцесса не ошиблась в нем. Среди многих при­дворных, представленных ей пять лет на­зад при дворе Екатерины Парр, она отли­чила Сесила, почтила своей перепиской и званием друга, а затем попросила его контролировать управление ее финанса­ми. У Елизаветы тоже было хорошее чутье на людей.

 Нортумберленд тем временем покинул столицу и двинулся с войсками на север, чтобы захватить Марию, однако за его спиной Совет уже провозгласил ее закон­ной королевой и, узнав об этом, герцог понял, что проиграл. Он сник и сам оповестил местный народ о восшествии на престол королевы Марии, что, впро­чем, не спасло его от плахи, а его сыно­вей — от Тауэра.

 Нортумберленд был казнен на той же самой зеленой лужайке в Тауэре, где сложили головы Анна Болейн, Екатерина Ховард и казненный им герцог Сомерсет. Они и по сей день лежат все вместе под алтарем часовни Св. Петра — два обез­главленных герцога между двумя коро­левами, под мраморным красно-зеле­ным полом цвета травы и крови на ней.

 Свою ни в чем не повинную кузину Джейн Грей, царствовавшую двенадцать дней, Мария поначалу пощадила, пони­мая, что та была лишь марионеткой в руках протектора. Но когда в 1544 году в стране началась смута, она отправила на эшафот и шестнадцатилетнюю девушку, остававшуюся опасной претенденткой на престол. Леди Джейн приняла свою смерть стоически — в ней все же текла кровь Тюдоров.

Это был суровый урок. За два десяти­летия недолгой жизни Елизаветы уже третья королева спускалась с трона, чтобы

подняться на эшафот. Пищи для размыш­ления молодой принцессе было более чем достаточно.

 Казнить нельзя... помиловать?

 В октябре 1553 года Мария Тюдор короновалась в Лондоне. В праздничной процессии, сопровождавшей ее, за коро­левой в открытых носилках следовали Анна Киевская и принцесса Елизавета, одетая во все белое. Мария не без удо­вольствия взирала на бледную присми­ревшую сестрицу, вспоминая, как в свое время ее силой заталкивали в носилки, чтобы заставить следовать в эскорте Ели­заветы.

 Для Марии наступил звездный час. Двадцать лет унижений и страданий, страха смерти и запретов исповедовать ее рели­гию — все было позади. Она собиралась немедленно восстановить католичество в Англии и добрые отношения с папой римским, оживить поруганные отцом церк­ви, вернув в них непокорившихся Генри­ху священников, иконы, распятия и мощи святых, чтобы в них снова служили тор­жественные мессы с низким рокотом ор­ганов и мерцанием свечей.

 Ее постоянные советники — император и король Испании Карл, кузен и основ­ная опора Марии во времена гонений, и его посол Ренар уговаривали королеву быть более гибкой и не торопиться с преобразованиями. Ведь Англия была про­тестантской уже в течение двадцати лет, и выросло целое поколение, воспитанное в реформированной вере. При восшествии Марии на престол легитимизм англичан перевесил их религиозный пыл, они при­знали королевой ту, которая имела закон­ные права на корону, но будет ли так всегда? Особенно опасными казались Кар­лу планы кузины вернуть церкви те зем­ли, которые ее отец конфисковал и пере-. дал новым владельцам. Это затронуло бы интересы тысяч дворян, аристократов, богатых горожан и могло вызвать взрыв. Мария, однако, была глуха к доводам рассудка. Неуступчивая, несгибаемая, фа­натичная, она не была создана полити­ком.

 Она избрала себе в супруги Филиппа, сына короля Карла, ревностного католи­ка, который позднее снискал себе славу самой одиозной и мрачной фигуры в европейской истории этого времени, пре­вратившись в маниакально-одержимого гонителя протестантов. В отличие от королевьг ее Совет опасался, что Англия превратится в придаток огромной импе­рии Габсбургов и будет вовлечена в разо­рительную войну с Францией.

В результате всплеска национально-пат­риотических чувств, помноженных на опасения протестантов, в январе 1554 года дворянин из Кента Томас Уайатт поднял восстание. Его быстро подавили, но в ходе следствия выяснилось, что мя­тежники, возможно, имели сношения с принцессой Елизаветой. Расследование еще не закончилобь, а епископ Винчестерский Гардинер — канцлер королевства, и ис­панский посол в один голос потребовали от Марии казнить Елизавету, ибо «эта протестантка опасна и исполнена духа неповиновения» и всегда будет знаменем для всех мятежных антикатолических сил.

22 февраля Елизавету привезли в Лон­дон. На следующий день в Вербное Вос­кресение, когда верующие праздновали радостное вступление Христа в Иеруса­лим, она проделала скорбный путь в Тауэр. Ее отвезли туда по реке, опасаясь, что в Лондоне возбужденная видом прин­цессы толпа может прийти ей на помощь, и высадили у ворот, которые позднее стали называть «Воротами изменников». Когда-то эти ворота захлопнулись и за ее матерью. Двадцатилетняя принцесса была абсолютно уверена, что видит солнце в последний раз.

 Впрочем, солнца не было, день был пасмурный и мокрый. Выйдя из лодки, Елизавета в изнеможении присела на ос­клизлый камень у ворот, оттягивая мо­мент, когда они закроются за ней. Ко­мендант Тауэра заботливо предупредил ее, что нехорошо сидеть на холодном мокром камне, и она с печальной улыб­кой заметила, что это лучше, чем сидеть в каменном мешке. Никогда она не рас­считывала вступить в Тауэр, древнюю цитадель английских королей, столь бес­славно.

 Принцесса безуспешно умоляла о встре­че с королевой, ее «доброй сестрой», чтобы доказать свою невиновность, но получала неизменный отказ. Ей не давали ни чернил, ни бумаги, чтобы написать разъяренной сестре. Елизавета поддалась мрачному отчаянию. Однако даже в Тау­эре она встречала знаки искренней сим­патии: говорили, что йомены-стражники преклоняли перед ней колени и шептали: «Господь спаси Вашу милость». В самом Лондоне сочувствие к обреченной принцессе росло день ото дня, ее считали невинной мученицей за протестантскую веру.

 Летом 1554 года в Англию должен был прибыть Филипп — будущий супруг Ма­рии. 19 мая Елизавету выпустили из Тау­эра, очевидно, чтобы разрядить обстанов­ку и избежать нового всплеска антиис­панских настроений. Не последнюю роль сыграли и предсмертные слова Томаса Уайатта, поклявшегося перед казнью, что «миледи Елизавета никогда не знала ни о заговоре, ни о моем восстании».

В июле в Англию прибыл принц Фи­липп и обвенчался с королевой Марией на полпути к Лондону в Винчестере. В его лице Елизавета неожиданно обрела адвоката: ее вернули ко двору. Филипп справедливо полагал, что лучше не делать из Елизаветы религиозную мученицу и не возбуждать ненависть подданных против королевы, а склонить ее к принятию католической веры и выиграть очки в политической борьбе с протестантами.

У его невестки не было особого выбо­ра: Мария перешла к жестоким репресси­ям против тех, кто оставался верен ре­формированной религии. Повсюду горе­ли костры, на которых корчились в огне, задыхались в дыму и отдавали души Богу упорствующие в протестанской вере уче­ные-теологи, священники и простолюди­ны, женщины и старики. В Оксфорде одного за другим сожгли трех епис­копов — сподвижников Генриха VIII в деле Реформации — Ридли, Латимера и Кранмера — бывшего архиепископа Кен-терберийского, который когда-то защи­щал принцессу Марию от гнева ее отца. Королева Мария была не против сохра­нить старику жизнь при условии, что он вернется в лоно истинной католической церкви. Он стал свидетелем страшных мук Ридли и Латимера, но не покорился и последовал за ними.

 В разгар гонений протестантский свя­щенник и поэт Томас Брайс написал удивительный по силе стихотворной мар­тиролог, перечислив в своей поэме имена протестантских мучеников и то, каким казням они подвергались. И каждая стро­фа его, полная гнева, исступленной веры и надежды на избавление, заканчивалась рефреном: «Мы ждали нашу Елизавету». «Когда достойнейший Уотте кричал, ох­ваченный пламенем, когда Симпсон, Хоукс и Джон Ардайт вкусили гнева ти­рана, / Когда предавали смерти Чемберлена, Мы ждали нашу Елизавету».

 Она была единственной надеждой для отчаявшихся и гонимых протестантов. Многие из них никогда не видели ее, но лелеяли светлый образ девы в белых одеж­дах, страдающей вместе с ними, и вери­ли, что придет час, и она избавит их от тирании той, кого они прозвали Крова­вой.

 Реальная Елизавета не была сделана из того теста, из которого получаются святые и мученики. Она была политиком — не фанатиком, причем в свой двадцать один год — искусным политиком. Это помогло ей найти общий язык с Филиппом, кото­рый, Хотя и был ревностным католиком, все же мыслил такими категориями, как компромисс и политическая целесообраз­ность. При дворе даже поговаривали, что Елизавете удалось пробудить в нем осо­бую симпатию, если этот Габсбург с вяло текущей кровью вообще был способен кем-то увлечься. Так или иначе, увещева­ния Филиппа и угрозы Марии подейство­вали, и Елизавета объявила, что готова всерьез поразмыслить над переходом в католичество. Ей принесли гору книг, тексты Св. Писания и, проведя над ними в уединении несколько дней, она вышла, якобы просветленная, и заявила, что ис­кренне готова принять ту веру, которую теперь считает истинной. Она боролась за свою жизнь, и лицемерие было эффек­тивным оружием.

 В ноябре 1554 года тридцативосьмилет­няя королева неожиданно объявила, что ждет ребенка, на что уже никто не надеялся. Появление наследника от англо­испанского брака могло бы изменить весь ход не только английской, но и европей­ской истории, безусловно, закрепив успех контрреформации. Одни ждали родов с тревогой, другие — с надеждой. Для прин­цессы Елизаветы появление ребенка озна­чало бы конец ее надеждам когда-либо взойти на престол, и вся ее дальнейшая жизнь виделась в этом случае лишь жал­ким прозябанием с каждодневным при­творством, религиозным лицемерием, за­искиванием перед сестрой и ее потомст­вом и страхом, вечным страхом за свою жизнь.

 Ребенок, между тем, так и не появился на свет, беременность оказалась истери­ческой фантазией Марии. Многие вздох­нули с облегчением. Будущее Елизаветы снова прояснилось, как горизонт после миновавшей грозы. Она по-прежнему счи­талась потенциальной наследницей пре­стола, более того, ее шансы возросли после того, как стало ясно, что у королев­ской четы не будет наследников.

 Те, кто улавливал политическую конъ­юнктуру, понимали, что шансы Елизаве­ты растут. Ее двор в Хэтфилд-хаусе, где  она провела два последних года царствия Марии, стал весьма притягательным мес­том, туда тянулись многие, и хотя у Елизаветы не было денег, чтобы вознагра­дить слуг и придворных, как заметил итальянский посол, молодые дворяне бук­вально рвались к ней на службу. Чтобы помочь принцессе с финансами, друг ее детства Роберт Дадли продал кое-какие из собственных земель, за что потом полу­чил сторицей. Самая атмосфера жизни в Хэтфилде изменилась, приобретя напет светского шика: во дворце много развле­кались, устраивали медвежьи бои, стави­ли театральные представления и неболь­шие любительские пьесы-маски, много музицировали, при этом сама Елизавета аккомпанировала на клавикордах Макси­милиану Пойнсу, в будущем — известно­му певцу и музыканту, а тогда еще маль­чику, обладавшему удивительным сопра­но. Возмущенная королева Мария в од­ном из своих писем распорядилась прекратить это фривольное времяпрепро­вождение. Но она уже не могла остано­вить тех, кого манила новая восходящая звезда.

 В начале ноября 1558 года королева почувствовала себя плохо. Совет стал на­стаивать на том, чтобы она назвала наследницей сестру. Мария сопротивлялась из последних сил, она даже намеревалась созвать парламент и провести через него закон об исключении Елизаветы из ли­нии наследования, но была вынуждена уступить давлению мужа и советников. Страна вздохнула с облегчением.

 Трагичнее самой смерти может быть лишь смерть, которую ждут с нетерпени­ем. Кончину Марии ожидали с затаенной радостью и среду накануне ее ухода ок­рестили «средой надежды». 17 ноября 1558 года Мария Тюдор, навсегда остав­шаяся в людской памяти Кровавой, умер­ла.

 Спустя три дня после смерти Марии в большом зале Хэтфилдского дворца под высоким сводом, поддерживаемым мас­сивными дубовыми балками, собрался первый Совет королевы Елизаветы I. Сво­им государственным секретарем она на­значила Уильяма Сесила, старого друга, спасшего ей жизнь во время аферы Нор­тумберленда. Она обратила к нему слова, достойные Цезаря: «Я поручаю Вам быть членом моего Тайного совета и потру­диться во имя меня и моего королевства. Я сужу о Вас, как о человеке, которого нельзя подкупить никакими подарками.,, и думаю, что не угождая моим собствен­ным желаниям, Вы будете давать мне советы, которые сочтете верными».

Роберт Дадли получил должность ко­ролевского конюшего (командующего ка­валерией), многострадальный Томас Перри — казначея двора. Молодая коро­лева не забывала оказанных ей услуг.

 28 ноября 1558 года триумфальная про­цессия вступила в Лондон. Покидая Хэтфилд, Елизавета ехала в карете, потом — в открытых носилках, но перед въездом в столицу она повелела привести себе бело­го коня. Не изнеженным субтильным со­зданием, а победительницей вступала дочь Генриха VIII в ликующий город, направ­ляясь к Тауэру, на этот раз как его хозяйка. Костры и страх остались позади. Плывущая над толпой на белом коне медноволосая королева была молода и прекрасна.

 Она выиграла в долгой игре со смертью. И выигрыш был больше, чем трон,— сама жизнь.

 Ей было всего двадцать пять лет, не так мало по меркам того времени, когда вы­ходили замуж в четырнадцать, а умирали порой уже в сорок, но очень немного для правительницы. На портрете, где она изображена в коронационных одеждах, коро­лева так юна, тонка и изящна, с молочно-белой кожей, неземным отрешенным взглядом и легкой затаенной полуулыб­кой — ей можно дать семнадцать. Мно­гим из тех, кто не знал характера этой девушки, казалось, что корона и горно­стаевая мантия слишком тяжелы для нее. Как же они обманывались! Не робкой ученицей вступала она под своды Уайт­холла, а трезвым политиком и сильным игроком, что уже хорошо понимали чле­ны Королевского совета после ее первых речей, обращенных к ним. Но даже они еще не подозревали, что перед ними — гениальная актриса с врожденным траги­ческим темпераментом и потрясающим чувством «зала».

 Возросшая на римских авторах, она ясно видела каркас того общественного здания, которым ей предстояло управ­лять:

— народ, горожане, купцы, крестьяне-йомены, ремесленники, трактирщики и подмастерья, словом, та пестрая толпа, что ликовала, встречая ее, на ее триум­фальном пути;

— знать, дворянство, аристократы, сре­ди которых было немало и друзей, и врагов;

— парламент и Королевский совет, с которыми необходимо найти общий язык.

Классические максимы управления были известны ей из книг. Необходимо вы­брать верных и рассудительных минист­ров, чаще прибегать к совету и согласию сената, сиреч парламента, в важнейших государственных делах, не спускать глаз с нобилей, склонных к амбициям и госу­дарственным переворотам, заботиться о народе, не обременяя его чрезмерными налогами, но и не ослабляя узды. Вопрос состоял в том, как осуществить это на практике. На пути к успеху каждую из этих групп предстояло завоевать, распо­ложить к себе, очаровать, подкупить, по­корить — и властвовать.

 Опыт управления своего отца (хотя он часто шел вразрез с античной мудростью) Елизавета ставила очень высоко: ей всегда импонировали его патриотизм, энергич­ная и властная манера вершить дела, его безапелляционная уверенность в божест­венном предначертании всех его деяний и прав, которые он не собирался уступать никому. Пример неудачного правления старшей сестры тоже мог многому на­учить, продемонстрировав, что происходит, когда правительница навязывает на­ции политику, которую никто не одобря­ет, веру, которую не разделяет её народ, консорта, которого ненавидят все.

  Елизавете была необходима широкая поддержка, диалог, опора на все слои общества, тем более, что она вступала на престол в самых неблагоприятных для себя обстоятельствах: умирая, Генрих VIII назвал ее в завещании наследницей, но не позаботился отменить акт парламента, объ­являвший ее незаконнорожденной; она по-прежнему оставалась бастардом и со­гласно папской булле. В этой ситуации любой из претендентов-соперников мог выдвинуть встречные права на престол, и она со страхом ожидала этого. Необходи­мо было не медлить и предпринимать решительные шаги.

 Особенностью XVI столетия было оби­лие правивших женщин. Властная италь­янка Екатерина Медичи, стоявшая за спи­ной своих сыновей-королей во Франции, шотландская регентша Мария Лотарингская и сменившая ее в качестве королевы Мария Стюарт, Маргарита Пармская — регент в Нидерландах, Джейн Грей, Ма­рия и Елизавета Тюдор — в Англии.

 Однако ни одна из них, незаурядных и одаренных, не преуспела и, умирая, не могла сказать, что была любима своим народом. Джейн Грей и Мария Стюарт сложили головы на плахе — «народ безмолствовал». Маргариту Пармскую смело восстание. Екатерина Медичи осталась в памяти французов итальянской ведьмой и старой колдуньей. Мария Тюдор и Мария Лотарингская умирали в полном разочаровании, видя, как все, что они создава­ли, рушится на их глазах.

 Одна лишь Елизавета не только смогла удержаться на троне в течение рекордно долгого срока — сорока пяти (!) лет, но и стала частью великой английской нацио­нальной легенды.