ARMYRU

01-12-2007 06:28

«сама же поддерживает свое величие и в своей особе олицетворяет все добродетели просвещенного монарха, преданного обще­ственному благу»

В течение долгих десятилетий советской поры история царствования Екатерины II подавалась с явной предвзятостью, заведомо искажался и образ самой императрицы. Со страниц немногочисленных публикаций предстает хитрая и тщеславная немецкая принцесса, коварно завладевшая российским престолом и более всего озабоченная удовлетворением своих чувственных желаний. В основе подобных суждений — либо откровенно политизированный мотив, либо сугубо эмоциональные воспоминания ее современников, либо, наконец, тенденциозный умысел ее недругов (особенно из числа зарубежных оппонентов), пытавшихся опорочить жесткое и последовательное отстаи­вание императрицей национальных интересов России.

А вот Вольтер в одном из своих писем к Екатерине II назвал ее «Северной Семирами­дой», уподобив героине греческой мифологии, с именем которой связывают создание одного из семи чудес света — висячих садов. Тем самым великий философ выразил свое восхищение деятельностью императрицы по преобразованию России, ее мудрым правлением.

 В предлагаемом очерке предпринята попытка непредвзято рассказать о делах и лич­ности Екатерины II.

 

    «Я ДОВОЛЬНО ХОРОШО ИСПОЛНИЛА СВОЮ ЗАДАЧУ»

 

 Будущая российская императрица Екатерина II Алексеевна, урожденная София Фре­дерика Августа, принцесса ангальт-цербстская, появилась на свет 21 апреля (2 мая) 1729 года в захолустном в ту пору Штеттине (Пруссия). Отец ее — ничем не примечатель­ный князь Христиан-Август — преданной службой прусскому королю сделал неплохую карьеру: командир полка, комендант Штетти­на, губернатор. В 1727 году (ему тогда было 42 года) женился на 16-летней голштейн-готторп-ской принцессе Иоганне-Елизавете.

Несколько взбалмошная принцесса, питав­шая неуемное пристрастие к развлечениям и недальним поездкам по многочисленной и, не в пример ей, богатой родне, ставила семейные заботы не на первое место. Среди пятерых детей дочь-первенец Фикхен (так звали все домашние Софию Фредерику) не была ее лю­бимицей — ждали сына. «Мое рождение не особенно радостно приветствовалось», — на­пишет позднее в своих «Записках» Екатери­на. Властолюбивая и строгая родительница из желания «выбить гордыню» частенько награж­дала дочь пощечинами за невинные детские шалости и за недетское упорство характера. Маленькая Фикхен находила утешение у доб­родушного отца. Постоянно занятый на служ­бе и практически не вмешивавшийся в воспи­тание детей, он тем не менее стал для них при­мером добросовестного служения на государ­ственном поприще. «Я никогда не встречала более честного — как в смысле принципов, так и в отношении поступков — человека», — скажет об отце Екатерина в пору, когда уже хорошо узнала людей.

 Недостаток материальных средств не по­зволял родителям нанимать дорогих опыт­ных учителей и гувернанток. И здесь судь­ба щедро улыбнулась Софии Фредерике. После смены нескольких нерадивых гувер­нанток ее доброй наставницей стала фран­цузская эмигрантка Елизавета Кардель (по прозвищу Бабет). Как позже писала о ней Екатерина II, она «почти все знала, ничему не учившись; знала как свои пять пальцев

все комедии и трагедии и была очень за­бавна». Сердечный отзыв воспитанницы рисует Бабет «образцом добродетели и бла­горазумия — она имела возвышенную от природы душу, развитой ум, превосходное сердце; она была терпелива, кротка, весела, справедлива, постоянна».

 Пожалуй, главной заслугой умницы Кардель, обладавшей исключительно уравновешенным характером, можно назвать то, что она при­охотила упрямую и скрытную на первых по­рах (плоды прежнего воспитания) Фикхен к чтению, в котором капризная и своенравная принцесса нашла истинное наслаждение. Ес­тественное следствие этого увлечения — воз­никший вскоре интерес развитой не по летам девочки к серьезным трудам философского содержания. Неслучайно уже в 1744 году один из просвещенных друзей семьи, шведский граф Гюлленборг, в шутку, но не без оснований назвал Фикхен «пятнадцатилетним филосо­фом». Любопытно признание самой Екатери­ны II, что приобретению ею «ума и достоинств» много способствовало внушенное матерью убеждение, «будто я совсем дурнушка», удер­живавшее принцессу от пустых светских раз­влечений. А между тем одна из современниц вспоминает: «Она была отлично сложена, с младенчества отличалась благородною осанкою и была выше своих лет. Выражение лица ее не было красиво, но очень приятно, причем от­крытый взгляд и любезная улыбка делали всю ее фигуру весьма привлекательною».

 Однако дальнейшую судьбу Софии (как и многих затем немецких принцесс) опре­делили не ее личные достоинства, а динас­тическая ситуация в России. Бездетная им­ператрица Елизавета Петровна сразу же после воцарения начала искать наследника, достойного российского престола. Выбор пал на единственного прямого продолжателя рода Петра Великого, его внука — Карла Петера Ульриха. Сын старшей дочери Пет­ра I Анны и герцога голштейн-готторпского Карла Фридриха уже в 11 лет остался круг­лым сиротой. Воспитанием принца занимались педантичные немецкие учителя, руко­водимые патологически жестоким гофмар­шалом графом Отто фон Брюммером. Хи­лого от рождения герцогского отпрыска порой держали впроголодь, а за любые про­винности часами принуждали стоять колен­ками на горохе, часто и больно секли. «Я вас так велю сечь, — заходился в крике Брюммер, — что собаки кровь лизать будут». Мальчик находил отдушину в увлече­нии музыкой, пристрастившись к жалост­ливо звучащей скрипке. Другой его страс­тью была игра в оловянные солдатики.

 Унижения, которым его изо дня в день подвергали, дали свои результаты: принц, как отмечают современники, сделался «вспыль­чив, фальшив, любил хвастать, приучился лгать». Он вырос трусливым, скрытным, без меры капризным и много о себе мнившим человеком. Вот лаконичный портрет Петера Ульриха, нарисованный нашим блистатель­ным историком В. О. Ключевским: «Его об­раз мыслей и действий производил впечат­ление чего-то удивительно недодуманного и недоделанного. На серьезные вещи он смот­рел детским взглядом, а к детским затеям относился с серьезностью зрелого мужа. Он походил на ребенка, вообразившего себя взрослым; на самом деле это был взрослый человек, навсегда оставшийся ребенком».

 Такой вот «достойный» наследник россий­ского трона в январе 1742 года спешно (дабы его не перехватили шведы, королем которых он по своей родословной тоже мог стать) был доставлен в Петербург. В ноябре того же года принца против его воли обратили в право­славие и назвали Петром Федоровичем. Но в душе он всегда оставался истовым лютера­нином-немцем, не проявившим никакой охо­ты сколько-нибудь сносно овладеть языком своей новой родины. К тому же с учебой и воспитанием наследнику не повезло и в Пе­тербурге. У главного его наставника — ака­демика Якова Штелина начисто отсутство­вали какие-либо педагогические таланты, и он, видя поразительную неспособность и безразличие ученика, предпочел угождать постоянным капризам недоросля, а не учить его должным образом уму-разуму.

 

Семейный портрет царственной четы, сде­ланный вскоре после вступления на трон Петра III. Рядом с родителями — юный на­следник Павел в восточном костюме.

 

Между тем 14-летнему Петру Федоровичу уже подыскали и невесту. Что стало опреде­ляющим при выборе русским двором прин­цессы Софии? Саксонский резидент Пецольд писал по этому поводу: будучи хотя «из знат­ного, но столь малого рода», она будет по­слушной супругой без каких-либо претензий на участие в большой политике. Свою роль сыграли при этом и элегические воспомина­ния Елизаветы Петровны о ее несостоявшем­ся браке со старшим братом матери Софии — Карлом Августом (незадолго до свадьбы он умер от оспы), да и доставленные импе­ратрице портреты миловидной принцессы, которая уже тогда всем «нравилась с перво­го же взгляда» (так без ложной скромности напишет в своих «Записках» Екатерина II).

 В конце 1743 года принцессу Софию при­гласили (на русские деньги) в Петербург, куда она прибыла в сопровождении матери в феврале следующего года. Оттуда они на­правились в Москву, где в это время находился царский двор, и накануне дня рожде­ния (9 февраля) Петра Федоровича прехо­рошенькая и приодетая (на те же деньги) невеста предстала перед императрицей и великим князем. Я. Штелин пишет об ис­креннем восторге Елизаветы Петровны при виде Софии. А зрелая красота, стать и ве­личие русской царицы произвели неизгла­димое впечатление на юную провинциаль­ную принцессу. Как будто понравились друг другу и суженые. Во всяком случае, мать будущей невесты написала мужу, что «ве­ликий князь любит ее». Сама же Фикхен оценивала все более трезво: «Говоря по правде, русская корона больше мне нрави­лась, нежели его (жениха. — М. Р.) особа».

 И впрямь, идиллия, если она и возникла вначале, длилась недолго. Дальнейшее обще­ние великого князя и принцессы показало полное несходство и характеров, и интере­сов, да и внешне они разительно отличались друг от друга: долговязый, узкоплечий и хи­лый жених еще более проигрывал на фоне необыкновенно привлекательной невесты. Когда же великий князь перенес оспу, лицо его настолько обезобразили свежие шрамы, что София, увидев наследника, не сдержа­лась и откровенно ужаснулась. Однако глав­ное заключалось в другом: потрясающей инфантильности Петра Федоровича проти­востояла деятельная, целеустремленная, че­столюбивая натура знающей себе цену прин­цессы Софии Фредерики, нареченной в Рос­сии в честь матери императрицы Елизаветы Екатериной (Алексеевной). Это произошло с принятием ею православия 28 июня 1744 года. Императрица сделала новообращенной знатные подарки — бриллиантовую запонку и ожерелье ценой в 150 тысяч рублей. На другой день состоялось и официальное об­ручение, принесшее Екатерине титулы ве­ликой княгини и императорского высочества.

Оценивая позже ситуацию, возникшую весной 1744 года, когда императрица Ели­завета, прознав о легкомысленных попыт­ках склонной к интригам матери Софии, княгини Иоганны-Елизаветы, действовать (втайне от русского двора) в интересах прус­ского короля Фридриха II, чуть было не от­правила ее с дочерью обратно, «к себе до­мой» (чему жених, как чутко уловила неве­ста, пожалуй, порадовался бы), Екатерина выразила свои чувства так: «Он был для меня почти безразличен, но небезразлична была для меня русская корона».

 21 августа 1745 года начались продолжав­шиеся десять дней свадебные церемонии. Пышные балы, маскарады, фейерверки, море вина и горы угощений для простого народа на Адмиралтейской площади Санкт-Петербур­га превзошли все ожидания. Однако семей­ная жизнь молодоженов началась с разоча­рований. Как пишет сама Екатерина, плотно поужинавший в тот вечер супруг, «улегшись подле меня, задремал и благополучно проспал до самого утра». И так продолжалось из ночи в ночь, из месяца в месяц, из года в год. Петр Федорович, как и до свадьбы, самозабвенно играл в куклы, дрессировал (вернее, истязал) свору своих собак, устраивал ежедневные смотры потешной роте из придворных кава­леров его же возраста, а по ночам с азартом обучал «ружейной экзерциции» жену, дово­дя ее до полного изнеможения. Тогда же у него впервые обнаружилось чрезмерное при­страстие к вину и табаку.

 Неудивительно, что Екатерина стала ис­пытывать к номинальному мужу физичес­кое отвращение, находя утешение в чтении самых разнообразных по тематике серьез­ных книг и в верховой езде (бывало, она проводила верхом на лошади до 13 часов в сутки). Сильное влияние на формирование ее личности, как она вспоминала, оказали знаменитые «Анналы» Тацита, а новейшая работа французского просветителя Шарля Луи Монтескье «О духе законов» стала для нее настольной книгой. Она поглощена изу­чением сочинений французских энциклопе­дистов и уже в то время интеллектуально на голову переросла всех окружающих.

 Между тем стареющая императрица Ели­завета Петровна ждала наследника и в том, что он не появлялся, винила Екатерину. В конце концов императрица по подсказке доверенных лиц устроила врачебный осмотр супружеской четы, о результатах которого мы узнаем из сообщений иностранных дип­ломатов: «Великий князь был не способен иметь детей от препятствия, устраняемого у восточных народов обрезанием, но кото­рое он считал неизлечимым». Известие об этом ввергло Елизавету Петровну в шок. «Пораженная сею вестью, как громовым ударом, — пишет один из очевидцев, — Ели­завета казалась онемевшею, долго не могла вымолвить слова, наконец, зарыдала».

Однако слезы не помешали императрице дать согласие на немедленную операцию, а на случай ее неуспеха она распорядилась подыскать подходящего «кавалера» на роль отца будущего ребенка. Им стал «красавец Серж», 26-летний камергер Сергей Василь­евич Салтыков. После двух выкидышей (в 1752 и 1753 годах) 20 сентября 1754 года Екатерина родила наследника трона, наре­ченного Павлом Петровичем. Правда, злые языки при дворе едва ли не вслух говорили, что ребенка надо было бы величать Сергее­вичем. Сомневался в своем отцовстве и бла­гополучно избавившийся к тому времени от недуга Петр Федорович: «Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это ребенок и дол­жен ли я принять его на свой счет?»

 Время между тем показало неоснователь­ность подозрений. Павел унаследовал не только специфические черты внешности Петра Федоровича, но, что еще важнее, осо­бенности его характера — в том числе пси­хическую неуравновешенность, раздражи­тельность, склонность к непредсказуемым поступкам и неуемную любовь к бессмыс­ленной муштре солдат.

 Наследник сразу же после рождения был отлучен от матери и отдан под присмотр ня­нек, а Сергей Салтыков отправлен от влюб­ленной в него Екатерины в Швецию с приду­манной дипломатической миссией. Что же касается великокняжеской четы, то Елизаве­та Петровна, получив долгожданного наслед­ника, потеряла к ней прежний интерес. Со своим племянником из-за его несносных про­делок' и дурашливых кривляний она не могла

пробыть «и четверти часа, чтобы не почув­ствовать отвращения, гнева или огорчения». Он, например, просверлил дыры в стене ком­наты, где тетушка-императрица принимала фаворита Алексея Разумовского, и не только сам наблюдал за тем, что там происходило, но приглашал заглянуть в глазок и «дружков» из своего окружения. Можно представить силу гнева Елизаветы Петровны, узнавшей о проделке. Тетушка-императрица отныне в сердцах частенько называет его то дураком, то уродом, а то и «проклятым племянником». В такой ситуации Екатерина Алексеевна, обес­печившая трону наследника, могла спокойно поразмыслить о своей дальнейшей судьбе.

  Двадцатилетняя великая княгиня 30 августа 1756 года сообщает английскому по­слу в России сэру Чарльзу Герберту Уилльямсу, с которым состояла в тайной пере­писке, что решила «погибнуть или царство­вать». Жизненные установки молодой Ека­терины в России просты: нравиться вели­кому князю, нравиться императрице, нра­виться народу. Вспоминая об этом време­ни, она писала: «Поистине я ничем не пренебрегала, чтобы этого достичь: угодли­вость, покорность, уважение, желание нра­виться, желание поступать как следует, ис­кренняя привязанность — все с моей сторо­ны постоянно к тому было употребляемо с 1744 по 1761 год. Признаюсь, что, когда я те­ряла надежду на успех в первом пункте, я удваивала усилия, чтобы выполнить два пос­ледних; мне казалось, что не раз успевала я во втором, а третий удался мне во всем сво­ем объеме, без всякого ограничения каким-либо временем, и, следовательно, я думаю, что до­вольно хорошо исполнила свою задачу».

Способы же обретения Екатериной «до­веренности русских» не содержали в себе ничего оригинального и по своей простоте как нельзя лучше отвечали умственному настрою и уровню просвещенности петер­бургского высшего света. Послушаем ее саму:   «Приписывают это глубокому уму и долгому изучению моего положения. Совсем нет! Я этим обязана русским старушкам <...> И в торжественных собраниях, и на про­стых сходбищах и вечеринках я подходила к старушкам, садилась подле них, спраши­вала о их здоровье, советовала, какие упот­реблять им средства в случае болезни, тер­пеливо слушала бесконечные их рассказы о их юных летах, о нынешней скуке, о вет­рености молодых людей; сама спрашивала их совета в разных делах и потом искренне их благодарила. Я знала, как зовут их мо­сек, болонок, попугаев, дур; знала, когда которая из этих барынь именинница. В этот день являлся к ней мой камердинер, поздрав­лял ее от моего имени и подносил цветы и плоды из ораниенбаумских оранжерей. Не прошло двух лет, как самая жаркая хвала моему уму и сердцу послышалась со всех сторон и разнеслась по всей России. Самым простым и невинным образом составила я себе громкую славу, и, когда зашла речь о занятии русского престола, очутилось на моей стороне значительное большинство».

 25 декабря 1761 года после долгой болезни не стало императрицы Елизаветы Петровны.

Объявивший эту давно ожидаемую весть сенатор Трубецкой тут же провозгласил вступление на трон императора Петра III. Как пишет замечательный историк С. М. Соло­вьев, «ответом были рыдания и стоны на весь дворец <...> Большинство встретило мрачно новое царствование: знали характер нового государя и не ждали от него ничего хороше­го». Екатерина же, если и имела намерение, как сама вспоминает, «спасать государство

от той гибели, опасность которой заставля­ли предвидеть все нравственные и физичес­кие качества этого государя», то, будучи в то время на пятом месяце беременности, прак­тически не могла активно вмешиваться в ход событий.

 Возможно, это для нее было и к лучшему — за полгода правления Петр III сумел до такой степени настроить против себя столичное общество и дворянство в целом, что практически сам открыл супруге дорогу к власти. Причем отношение к нему не изме­нили ни повлекшее всеобщее ликование упразднение всем ненавистной Тайной кан­целярии с ее застенками, заполненными арестантами по одному лишь печально зна­менитому выкрику: «Слово и дело госуда­рево!», ни провозглашенный 18 февраля 1762 года Манифест о вольности дворянства, ос­вобождавший дворян от обязательной госу-

дарственной службы и предоставлявший им свободу выбора места проживания, занятий и право выезда за рубеж. Последний акт вызывал у дворянства такой приступ энту­зиазма, что Сенат вознамерился даже по­ставить царю-благодетелю памятник из чи­стого золота. Однако эйфория длилась не­долго, — все перевесили крайне непопуляр-

ные в обществе действия императора, силь­но задевавшие национальное достоинство русских людей.

 Гневному осуждению подвергалось наро­чито афишируемое Петром III обожание прус­ского короля Фридриха П. Он громогласно провозгласил себя его вассалом, за что и по­лучил в народе прозвище «обезьяна Фридри­ха». Градус общественного недовольства осо­бенно резко подскочил, когда Петр III заклю­чил с Пруссией мир и возвратил ей без ка­кой-либо компенсации завоеванные кровью российских солдат земли. Этот шаг практи­чески свел для России на нет все успехи Се­милетней войны.

 Петр III сумел настроить против себя и духовенство, поскольку по его указу от 21 марта 1762 года начали поспешно осуществ­лять принятое еще при Елизавете Петровне решение о секуляризации церковных зе­мель: опустошенная многолетней войной казна требовала пополнения. Мало того, новый царь грозился лишить духовенство привычных пышных облачений, заменив их черными пасторскими рясами, и сбрить свя­щенникам бороды.

Не прибавляло славы новому императору и пагубное пристрастие к вину. Не осталось незамеченным и то, как крайне цинично вел он себя в дни скорбного прощания с покой­ной императрицей, позволяя непристойные ужимки, шутки, громкий смех у ее гроба... По словам современников, у Петра III не было в эти дни «более жестокого врага, чем он сам, потому что он не пренебрегает ни­чем, что могло бы ему повредить». Это под­тверждает и Екатерина: у ее мужа «во всей империи не было более лютого врага, чем он сам». Как видим, Петр III основательно подготовил почву для переворота.

 Затруднительно сказать, когда именно по­явились конкретные очертания заговора. С большой долей вероятности его возникнове­ние можно отнести к апрелю 1762 года, когда Екатерина после родов получила физическую возможность для реальных действий. Оконча­тельно решение о заговоре, видимо, утверди­лось после случившегося в начале июня се­мейного скандала. На одном из торжествен­ных обедов Петр III в присутствии иностран­ных послов и около 500 гостей во всеуслыша­ние несколько раз кряду обозвал жену дурой. Затем последовало распоряжение адъютанту арестовать супругу. И только настойчивые уго­воры принца Георга Людвига Голштинского (он приходился императорской чете дядюш­кой) потушили конфликт. Но не изменили на­мерение Петра III любыми способами освобо­диться от жены и осуществить давнее свое же­лание — жениться на фаворитке, Елизавете Романовне Воронцовой. По отзывам близких к Петру лиц, она «ругалась, как солдат, коси­ла, дурно пахла и плевалась при разговоре». Рябая, толстая, с непомерным бюстом, она была как раз тем типом женщины, который нра­вился Петру Федоровичу, во время попоек гро­могласно называвшему свою подружку не ина­че как «Романова». Екатерине же грозило не­минуемое пострижение в монахини.

Времени на организацию классического заговора с длительной подготовкой и про­думыванием всех деталей не оставалось. Все решалось по обстановке, едва ли не на уров­не импровизации, правда, компенсируемой решительными действиями сторонников Екатерины Алексеевны. Среди них был и ее тайный воздыхатель украинский гетман К. Г. Разумовский, одновременно командир Измайловского полка, любимец гвардейцев. Явные симпатии выказывали ей и прибли­женные к Петру III обер-прокурор А. И. Глебов, генерал-фельдцейхмейстер А. Н. Вильбоа, директор полиции барон Н. А. Корф, а также генерал-аншеф М. Н. Вол­конский. В подготовке переворота участво­вала и 18-летняя необычайно энергичная и по-девичьи верная дружбе с Екатериной княгиня Е. Р. Дашкова (фаворитка Петра III приходилась ей сестрой), обладавшая об­ширными связями в свете благодаря близо­сти к Н. И. Панину и тому, что канцлер М. И. Воронцов был ее родным дядей.

 Именно через сестру фаворитки, не вызы­вавшую никаких подозрений, к участию в перевороте удалось привлечь офицеров Пре­ображенского полка — П. Б. Пассека, С. А. Бредихина, братьев Александра и Николая Рославлевых. По иным надежным каналам ус­танавливались связи с другими энергичными молодыми гвардейскими офицерами. Все они и проложили Екатерине сравнительно легкий путь к трону. Среди них наиболее активный и деятельный — «выдававшийся из толпы то­варищей красотою, силою, молодцеватостью, общительностью» 27-летний Григорий Григо­рьевич Орлов (давно уже состоявший в лю­бовной связи с Екатериной — родившийся у нее в апреле 1762 года мальчик был их сын Алексей). Фаворита Екатерины во всем под­держивали два его таких же молодцеватых брата-гвардейца — Алексей и Федор. Имен­но трое братьев Орловых фактически явля­лись главной пружиной заговора.

 В конной гвардии «направляли все благо­разумно, смело и деятельно» будущий фаво­рит Екатерины II 22-летний унтер-офицер Г. А. Потемкин и его одногодок Ф. А. Хитро­во. К концу июня, по словам Екатерины, ее «соумышленниками» в гвардии были до 40 офицеров и около 10 тысяч рядовых. Одним из главных вдохновителей заговора стал вос­питатель цесаревича Павла Н. И. Панин. Правда, он преследовал отличные от Екате­рины цели: отстранение от власти Петра Фе­доровича и установление регентства при сво­ем воспитаннике, малолетнем царе Павле Петровиче. Екатерина знает об этом, и, хотя такой план для нее абсолютно неприемлем, она, не желая раздробления сил, при разго­воре с Паниным ограничивается ни к чему не обязывавшей фразой: «Мне милее быть матерью, чем женой повелителя».

 Случай приблизил падение Петра III: без­рассудное решение начать войну с Данией (при совершенно пустой казне) и самому командо­вать войсками, хотя неспособность императо­ра к военному делу была притчей во языцех. Его интересы здесь ограничивались любовью к красочным мундирам, к бесконечной мушт­ре и усвоению грубых солдатских манер, ко­торые он считал показателем мужественнос­ти. Даже настоятельный совет его кумира Фридриха II — до коронации не отправляться на театр военных действий — не возымел на Петра действия. И вот уже гвардия, избалованная при императрице Елизавете Петровне вольготной сто­личной жизнью, а теперь по прихоти царя наряжен­ная в ненавистные мунди­ры прусского образца, по­лучает приказ срочно гото­виться к походу, совершен­но не отвечавшему интере­сам России.

Непосредственным сиг­налом к началу действий заговорщиков послужил случайный арест вечером

 27 июня одного из заго­ворщиков — капитана Пассека. Опасность была велика. Алексей Орлов и гвардейский поручик Ва­силий Бибиков в ночь на

28 июня спешно поскака­ли в Петергоф, где нахо­дилась Екатерина. Остав­шиеся в  Петербурге бра­тья Григорий и Федор подготовили все для подо­бающей «царской» встре­чи ее в столице. В шесть часов утра 28 июня Алек­сей Орлов разбудил Ека­терину словами: «Пора вставать: все готово для вашего провозглашения». «Как? Что?» — произно­сит спросонья Екатерина. «Пассек арестован», — был ответ А. Орлова.

 И вот колебания отбро­шены, Екатерина с камер-фрейлиной садятся в карету, в которой прибыл Орлов. На запятках устраиваются В. И. Бибиков и камер-лакей Шкурин, на козлах рядом с кучером — Алек­сей Орлов. Верст за пять до столицы их встре­чает Григорий Орлов. Екатерина пересажи­вается в его карету со свежими лошадьми. Перед казармами Измайловского полка гвар­дейцы в восторге приносят присягу новой императрице. Затем карета с Екатериной и толпа солдат, возглавляемая священником с крестом, направляются к Семеновскому пол­ку, встретившему Екатерину громовым «Ура!». Сопровождаемая войсками, она едет в Казанский собор, где тотчас же начинает­ся молебен и на ектеньях «возглашали само­державную императрицу Екатерину Алексе­евну и наследника великого князя Павла Пет­ровича». Из собора Екатерина, уже императ­рица, отправляется в Зимний дворец. Здесь к двум полкам гвардии присоединились чуть припозднившиеся и страшно этим расстро­енные гвардейцы Преображенского полка. К полудню подтянулись и армейские части. Тем временем в Зимнем дворце уже тол­пятся члены Сената и Синода, другие выс­шие чины государства. Они без каких-либо проволочек принесли присягу императрице по наскоро составленному будущим статс-секретарем Екатерины II Г. Н.  Тепловым тек­сту. Обнародован и Манифест о восшествии на престол Екатерины «по желанию всех наших подданных». Жители северной сто­лицы ликуют, рекой льется за казенный счет вино из погребов частных виноторговцев. Разгоряченный выпитым, простой народ от души веселится и ждет благодеяний от но­вой царицы. Но ей пока не до них. Под воз­гласы «Ура!» отменен датский поход. Для при­влечения на свою сторону флота в Крон­штадт послан надежный человек — адмирал И. Л. Талызин. Указы о перемене власти пре­дусмотрительно направлены и в находившу­юся в Померании часть русской армии.

А что же Петр III? Подозревал ли он угрозу переворота и что происходило в его ближайшем окружении в злополучный день 28 июня? Сохранившиеся документальные свидетельства однозначно показывают, что он даже мысли не допускал о возможности пе­реворота, уверенный в любви подданных. От­сюда его пренебрежение к ранее поступавшим, правда туманным, предостережениям. Засидевшись накануне за поздним ужином, Петр 28 июня к полудню приезжает в Петергоф для празднования предстоящих своих именин. И обнаруживает, что Екатерины в Монплезире нет, — она неожиданно уехала в Петербург. В город срочно посланы гонцы — Н. Ю. Трубецкой и А. И. Шувалов (один — полковник Семеновского, другой — Преоб­раженского полка). Однако ни тот, ни другой не вернулись, без раздумий присягнув Екате­рине. Но и исчезновение гонцов не придало решительности Петру, с самого начала мораль­но раздавленному полной, на его взгляд, бе­зысходностью ситуации. Наконец принято ре­шение двигаться в Кронштадт: по донесению коменданта крепости П. А. Девиера, там буд­то бы готовы к приему императора. Но пока Петр и его люди плыли в Кронштадт, туда уже успел прибыть Талызин и, к радости гар­низона, привел всех к присяге на верность императрице Екатерине II. Поэтому подошед­шая в первом часу ночи к крепости флотилия низложенного императора (одна галера и одна яхта) вынуждена была повернуть обратно к Ораниенбауму. Не принял Петр и совета воз­вращенного им из ссылки престарелого гра­фа Б. X. Миниха действовать «по-царски», не медля ни часу, отправиться к войскам в Ре­вель и с ними двинуться на Петербург.

А в это время Екатерина еще раз демонст­рирует свою решительность, приказав стянуть к Петергофу до 14 тысяч войск с артиллери­ей. Задача захвативших трон заговорщиков сложна и одновременно проста: добиться «добровольного» благопристойного отречения Петра от престола. И 29 июня генерал М. Л. Измайлов доставляет Екатерине жалкое по­слание Петра III с просьбой о прощении и с отказом от своих прав на трон. Он выразил также готовность (если будет дозволено) вме­сте с Е. Р. Воронцовой, адъютантом А. В. Гу-довичем, скрипкой и любимым мопсом отпра­виться на жительство в Голштинию, лишь бы ему был выделен достаточный для безбедно­го существования пансион. От Петра затре­бовали «письменное и своеручное удостове­рение» об отказе от престола «добровольно и непринужденно». Петр был согласен на все и письменно покорно заявил «целому свету тор­жественно»: «От правительства Российским государством на весь век мой отрекаюсь».

  К полудню Петра взяли под арест, достави­ли в Петергоф, а затем перевели в Ропшу — небольшой загородный дворец в 27 верстах от Петербурга. Здесь он был посажен «под креп­кий караул» якобы до той поры, пока будут готовы помещения в Шлиссельбурге. Главным «караульщиком» назначили Алексея Орлова. Итак, на весь переворот, не проливший ни единой капли крови, потребовалось неполных два дня — 28 и 29 июня. Фридрих II позже в разговоре с французским посланником в Пе­тербурге графом Л.-Ф. Сепором дал такой от­зыв о событиях в России: «Отсутствие муже­ства в Петре III погубило его: он позволил свер­гнуть себя с престола, как ребенка, которого отсылают спать».

 В сложившейся ситуации физическое ус­транение Петра было самым верным и бес­хлопотным решением проблемы. Как по за­казу, именно так и случилось. На седьмой день после переворота при не вполне выяс­ненных до сих пор обстоятельствах Петр III был умерщвлен. Народу же официально объявили, что Петр Федорович скончался от геморроидальной колики, случившейся «по воле божественного Провидения».

 Естественно, современников, как впослед­ствии и историков, жгуче интересовал воп­рос о причастности Екатерины к этой траге­дии. Есть разные мнения на этот счет, но все они строятся на догадках и допущениях, и никаких фактов, уличающих Екатерину в этом преступлении, просто нет. Видимо, прав был французский посланник Беранже, ког­да по горячим следам событий писал: «Я не подозреваю в этой принцессе такой ужас­ной души, чтобы думать, что она участвова­ла в смерти царя, но так как тайна самая глубокая будет, вероятно, всегда скрывать от общего сведения настоящего автора этого ужасного убийства, подозрение и гнусность останутся на императрице».

 Более определенно высказался А. И. Гер­цен: «Весьма вероятно, что Екатерина не да­вала приказания убить Петра III. Мы знаем из Шекспира, как даются эти приказания — взглядом, намеком, молчанием». Здесь важно заметить, что все участники «нечаянного» (так объяснял в своей покаянной записочке им­ператрице А. Орлов) убийства низложенного императора не только не понесли никакого наказания, но были потом отменно награж­дены деньгами и крепостны­ми душами. Тем самым Ека­терина, вольно или невольно, взяла этот тяжкий грех на себя. Возможно, именно по­этому не меньшую милость императрица проявила и по отношению к своим недав­ним врагам: практически ни один из них не только не был отправлен по сложившейся российской традиции в ссыл­ку, но и вообще не понес на­казания. Даже метрессу Пет­ра Елизавету Воронцову все­го лишь тихо водворили в дом ее отца. Более того, впослед­ствии Екатерина II стала кре­стной матерью ее первенца. Воистину великодушие и незлопамятность — верное оружие сильных, все­гда приносящее им славу и верных почитате­лей.

 6 июля 1762 года в Сенате был объявлен подписанный Екатериной Манифест о вос­шествии на престол. 22 сентября в прохлад­но встретившей ее Москве состоялась тор­жественная коронация. Так началось 34-лет­нее царствование Екатерины Второй.

raиcтyпaя к характеристике долгого правления Екатерины II и ее личности, обра­тим внимание на один парадоксальный факт: незаконность восшествия на трон Екатери­ны имела и свои несомненные плюсы, осо­бенно в первые годы царствования, когда она «должна была тяжким трудом, великими ус­лугами и пожертвованиями искупать то, что цари законные имеют без труда. Эта самая необходимость и была отчасти пружиною ве­ликих и блистательных дел ее». Так считал не только известный литератор и мемуарист Н. И. Греч, которому принадлежит приве­денное суждение. Он в данном случае лишь отражал мнение образованной части обще­ства. В. О. Ключевский, говоря о задачах, стоявших перед Екатериной, взявшей, а не получившей власть по закону, и отмечая крайнюю запутанность ситуации в России после переворота, делал упор на том же мо­менте: «Власть захваченная всегда имеет ха­рактер векселя, по которому ждут уплаты, а по настроению русского общества Екатери­не предстояло оправдать разнообразные и несогласные ожидания». Забегая вперед, ска­жем, что вексель этот был ею погашен в срок.

В исторической литературе давно уже от­мечено основное противоречие екатерининс­кого «века Просвещения» (правда, не всеми специалистами разделяемое): императрица «хотела столько просвещения и такого света, чтобы не страшиться его «неминуемого след­ствия». Иначе говоря, Екатерина II оказалась перед взрывоопасной дилеммой: просвещение или рабство? А поскольку она так и не разре­шила сию проблему, оставив в неприкосно­венности крепостное право, то вроде бы дала повод для последующих недоумений по пово­ду того, почему она этого не сделала. Но при­веденная выше формула («просвещение — раб­ство») вызывает естественные вопросы: а были ли в ту пору в России соответствующие усло­вия для уничтожения «рабства» и осознавало ли тогдашнее общество необходимость ради­кального изменения социальных отношений в стране? Попытаемся ответить на них.

 Определяя курс своей внутренней поли­тики, Екатерина опиралась прежде всего на приобретенные ею книжные знания. Но не только. Преобразовательный пыл императ­рицы на первых порах подпитывался изна­чальной ее оценкой России как «еще не рас­паханной страны», где лучше всего и прово­дить всякие реформы. Именно поэтому 8 августа 1762 года, всего на шестой неделе своего правления, Екатерина II специальным указом подтвердила мартовский указ Петра III о запрете покупки промышленниками крепостных крестьян. Владельцы заводов и рудников отныне должны довольствоваться трудом вольнонаемных рабочих, оплачивае­мых по договору. Кажется, у нее вообще было

намерение отменить принудительный труд и сделать так, чтобы избавить страну от «по­зора рабства», как того требовал дух учения Монтескье. Но намерение это не настолько еще у нее окрепло, чтобы решиться на та­кой революционный шаг. К тому же Екате­рина пока не имела сколько-нибудь полного представления о российской действительно­сти. С другой стороны, как заметил один из умнейших людей пушкинской эпохи князь П. А. Вяземский, когда деяния Екатерины II еще не стали «преданьем старины глубокой», она «любила реформы, но постепенные, пре­образования, но не крутые», без ломки.

К 1765 году Екатерина II приходит к мыс­ли о необходимости созыва Уложенной ко­миссии для приведения «в лучший порядок» существующего законодательства и для того, чтобы достоверно узнать «нужды и чувстви­тельные недостатки нашего народа». Напом­ним, попытки созвать действующий законо­творческий орган — Уложенную комиссию — не раз предпринимались и ранее, но все они в силу разных причин заканчивались не­удачей. Учитывая это, наделенная недюжин­ным умом Екатерина прибегла к небывало­му в истории России деянию: она собствен­норучно составила особый «Наказ», представ­ляющий собой детально расписанную про­грамму действий Комиссии.

 Как следует из письма к Вольтеру, она счи­тала, что русский народ — «превосходная почва, на которой хорошее семя быстро воз­растает; но нам также нужны аксиомы, не­оспоримо признанные за истинные». А акси­омы эти известны — идеи Просвещения, по­ложенные ею в основу нового российского законодательства. Еще В. О. Ключевский спе­циально выделил основное условие для реа­лизации преобразовательных планов Екате­рины, в сжатом виде изложенное ею в «На­казе»: «Россия есть европейская держава; Петр I, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел такие удобства, каких и сам не ожидал. Заключение следова­ло само собой: аксиомы, представляющие последний и лучший плод европейской мыс­ли, найдут в этом народе такие же удобства».

В литературе о «Наказе» с давних пор су­ществует мнение о сугубо компилятивном характере этого главного екатерининского политического труда. Обосновывая подобные суждения, обычно ссылаются на ее собствен­ные слова, сказанные французскому фило­софу и просветителю Д'Аламберу: «Вы уви­дите, как там я на пользу моей империи обо­брала президента Монтескье, не называя его». И впрямь, из 526 статей «Наказа», раз­битых на 20 глав, 294 восходят к труду зна­менитого французского просветителя Мон­тескье «О духе законов», а 108 — к сочине­нию итальянского ученого-юриста Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях». Екатерина широко использовала и труды других европейских мыслителей. Однако то было не простое переложение на русский лад сочинений именитых авторов, а их твор­ческое переосмысление, попытка приложить заложенные в них идеи к российской дей­ствительности.

 Наиболее знаменитые спод­вижники Екатерины II (слева направо): генералис­симус Александр Василье­вич Суворов, князь Григо­рий Александрович Потем­кин-Таврический, генерал-аншеф граф Алексей Гри­горьевич Орлов-Чесменс­кий, генерал-фельдмаршал граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, князь Александр Андреевич Безбородко

Особая тема — личность Екатерины II, ее характер, внешность, манера обще­ния с окружающими. О своей внешности сама она писала так: «Говоря по правде, я никогда не считала себя очень красивой, но я нравилась — и думаю, что это-то и было моей силой». Когда Екатерине испол­нилось восемнадцать, придворные дамы все чаще стали говорить, что она с каждым днем хорошеет, и Екатерина, «дольше прежнего» вглядываясь в бесстрастное зеркало, не без самолюбования признает: «Я была высока ростом и очень хорошо сложена; следовало быть немного полнее: я была довольно худа <...> волосы мои были великолепного каштанового цвета, очень густые и хорошо ле­жали».

Пожалуй, наиболее достоверный портрет Екатерины II оставил английский посол в России лорд Бёкингхэмшир. В заметках, относящихся к 1762 году, он писал: «Ее им­ператорское величество ни мала, ни высока ростом; вид у нее величественный, и в ней чувствуется смешение достоинства и непри­нужденности, с первого же раза вызываю­щее в людях уважение к ней и дающее им  чувствовать себя с нею свободно <...> она никогда не была красавицей. Черты ее лица далеко не так тонки и правильны, чтобы могли составить то, что считается истинной красотой; но прекрасный цвет лица, живые и умные глаза, приятно очерченный рот и роскошные, блестящие каштановые воло­сы создают, в общем, такую наружность, к которой очень немного лет назад мужчина не мог бы отнестись равнодушно <...> Она была, да и теперь остается тем, что часто нравится и привязывает к себе более, чем красота. Сложена она чрезвычайно хоро­шо; шея и руки замечательно красивы, и все члены сформированы так изящно, что к ней одинаково подходит как женский, так и мужской костюм. Глаза у нее голубые, и живость их смягчена томностью взора, в котором много чувствительности, но нет вялости <...> Трудно поверить, как искус­но ездит она верхом, правя лошадьми — и даже горячими лошадьми — с ловкостью и смелостью грума. Она превосходно танцу­ет, изящно исполняя серьезные и легкие танцы. По-французски она выражается с изяществом, и меня уверяют, что и по-рус­ски она говорит так же правильно, как и на родном ей немецком языке, причем обла­дает и критическим знанием обоих языков. Говорит она свободно и рассуждает точно». Екатерина II оставила после себя множе­ство автобиографических зарисовок — шут-

ливых и вполне серьезных. Среди них и сочиненная ею во время веселых и шум­ных празднеств и балов по случаю рожде­ния внука Александра эпитафия самой себе (1778 год): «Здесь лежит Екатерина Вторая  Вступив на Российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастие, свободу и собствен­ность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Пощадливая, обходитель­ная, от природы веселонравная, с душою республиканскою и с добрым сердцем, она имела [много] друзей. Работа ей легко дава­лась. Она любила искусства и быть на лю­дях».

 А вот уже вполне серьезный взгляд Ека­терины на себя: «По природе снисходитель­ная, я без труда привлекала к себе доверие всех, имевших со мною дело, потому что всякий чувствовал, что побуждениями, ко­торым я охотнее всего следовала, были са­мая строгая честность и добрая воля. Я ос­мелюсь утверждать относительно себя, если только мне будет позволено употребить это выражение, что я была честным и благо­родным рыцарем, с умом несравненно бо­лее мужским, нежели женским <...> в со­единении с мужским умом и характером во мне находили все приятные качества жен­щины, достойной любви».

Весьма важная для правителя огромной империи черта. В обширной переписке с близкими по духу людьми Екатерина II не раз выказывает и на деле демонстрирует готовность воспользоваться для «общего блага» знаниями и умением более сведущих людей без всякого ущемления своего «я»:

 «Я всегда чувствовала большую склонность быть под руководством людей, знающих дело лучше моего, лишь бы только они не заставляли меня подозревать с их стороны притязательность и желание овладеть мною: в таком случае я бегу от них без оглядки». Она без всякого притворства и расчетливо­сти превозносила личные достоинства зас­луживающего похвал человека, не считаясь при этом с неизбежными пересудами. Так, характеризуя Г. А. Потемкина, имевшего тучу врагов, Екатерина прежде всего отме­чает «его смелый ум, смелую душу, смелое сердце», он, подводит итог императрица, — «великий человек». О другом своем фаво­рите, Г. Г. Орлове, она говорила: «Гений его был очень обширен», «умел колебать умы, а его ум не колебался никогда». И таких при­меров можно привести множество.

 Екатерине II присущи и столь необходи­мые для верховного правителя качества, как твердость, решительность, мужество. Это дало основание близко знавшим ее совре­менникам называть императрицу «непоко­лебимою». И тем не менее, управляя слож­ным государственным механизмом, Екате­рина оставалась весьма гибким политиком, отнюдь не на словах демонстрируя обстоя­тельную взвешенность при выборе того или иного подхода: «Действовать нужно не спе­ша, с осторожностью и с рассудком». Она с полным основанием относила себя «к таким людям, которые любят всему знать причи­ну», и в соответствии с этим старалась при­нимать адекватные конкретной ситуации решения.

Но, несмотря на природную гибкость ума, Екатерина II, как она сама признавалась, «умела быть упрямою или твердою (как угод­но), когда это было нужно», но «никогда не была злопамятна <...> Во всех случаях че­ловеколюбие и снисхождение к человечес­кой природе предпочитала я правилам стро­гости».

 Внешняя политика Екатерины (этой темы мы не касаемся в данной статье) в рамках этических норм своего времени была пос­ледовательной и честной. Но при этом надо помнить и о публичном заявлении Екатери­ны II, как бы подводившем итог проводи­мому ею внешнеполитическому курсу — никто и никогда не сомневался в самостоя­тельности принимаемых императрицей ре­шений: «В это столетие Россия не понесла убытков ни от какой войны и не позволит управлять собою».

 Письма Екатерины иностранным коррес­пондентам содержат подробные описа­ния ее занятий, образа жизни, интересов. Хозяйке модного парижского литературно­го салона г-же Жоффрен она, например, пишет: «В те дни, когда меня менее беспо­коят, я чувствую более чем когда-либо рве­ние к труду. Я поставила себе за правило начинать всегда с самого трудного, тягост­ного, с самых сухих предметов; а когда это кончено, остальное кажется мне легким и приятным; это я называю приберегать себе удовольствие. Я встаю аккуратно в 6 часов утра, читаю и пишу до 8-ми, потом прихо­дят мне читать разные дела; всякий, кому нужно говорить со мною, входит поочеред­но, один за другим; так продолжается до 11-ти часов и долее; потом я одеваюсь. По вос­кресеньям и праздникам иду к обедне; в другие же дни выхожу в приемную залу, где обыкновенно дожидается меня множе­ство людей. Поговорив полчаса или 3/4 часа, я сажусь за стол; по выходе из-за стола, яв­ляется Бецкой наставлять меня; он берет книгу, а я свою работу». (Иван Иванович Бецкой, внебрачный сын фельдмаршала князя И. Ю. Трубецкого, президент Акаде­мии художеств в Петербурге. Он пользовал­ся полным доверием императрицы, был штатным ее чтецом. Под «работой» имеет­ся в виду вязание, которое, как она пишет, «дозволяет думать совсем о другом и не раз­дражает».) «Чтение наше, — продолжает Екатерина, — если его не прерывают паке­ты с письмами и другие помехи, длится до 5 часов с половиною; тогда или я еду в театр, или играю, или болтаю с кем случится до ужина, который кончается прежде 11 часов; затем я ложусь и на другой день повторяю то же самое как по нотам».

 О своей полной погруженности в работу пишет она и г-же Бьельке, близкой подруге своей матери, в Гамбург: «Я от природы люблю суетиться, и чем более тружусь, тем бываю веселее». Прежде всего — это дела по управлению ее «маленьким хозяйством», как она называла свою государственную деятельность. Во время русско-турецкой войны 1787—1791 годов императрица бук­вально ими завалена. «Я с некоторых пор, — пишет она другу литератору Гримму, —работаю, как лошадь, и мне мало моих че­тырех секретарей: я вынуждена увеличить их число». По мнению позднейших ее био­графов, «восприимчивостью и трудолюби­ем она превосходила многих великих дея­телей в истории всех времен». «Привычка сделала с нами то, — писала она, — что мы отдыхаем, только когда голова уже оконча­тельно на подушке, и тут еще во сне прихо­дит на мысль все, что надо было бы сказать, написать или сделать».

 Желания Екатерины были скромными, хотя и определяли многое, если не все в ее жизни: «Здоровье прежде всего; затем уда­ча; потом радость; наконец, ничем никому не быть обязанной». Современники отме­чали, что «она была проста в домашней жизни», отличалась чрезвычайной умерен­ностью в пище и питье. Но вместе с тем баснословная пышность русского двора при Екатерине изумляла иностранцев немысли­мым соединением азиатской роскоши с европейской утонченностью.

 То, что Екатерина II — мудрая правитель­ница, признавали даже ее закоренелые не­доброжелатели. Правда, В. О. Ключевский оценивал ее ум достаточно критически: «Это не была самая яркая черта характера Ека­терины: она не поражала ни глубиной, ни блеском своего ума <...> У нее был ум не особенно тонкий и глубокий, зато гибкий и осторожный, сообразительный, умный ум, который знал свое место и время и не ко­лол глаз другим, Екатерина умела быть умна кстати и в меру». Однако Екатерина обла­дала другим бесценным качеством, столь необходимым самодержавной правительни­це, тем «счастливым даром», который по­зволял свободно ориентироваться в самой сложной ситуации, — «памятливостью, на­блюдательностью, догадливостью, чутьем положения, уменьем быстро схватить и обобщить все наличные данные». Ее трудно было застать врасплох. Всегдашняя со­бранность и живая сообразительность по­могали выбрать оптимальный вариант ре­шения неожиданно возникшей проблемы.

 Дидро не раз подолгу беседовал с Екате­риной во время своего пятимесячного пре­бывания в России (в конце 1773 — начале 1774 года), наблюдая императрицу в реаль­ной обстановке. Не имея ни малейшего по­вода для лести, он писал о ее «непостижи­мой твердости в мыслях», о «легкости в выражениях», о «знании быта и дел госу­дарства своего», о том, что «ни один пред­мет не чужд ей». Обобщая наблюдения со­временников, лучший и по сегодняшний день биограф Екатерины II дореволюцион­ный историк А. Г. Брикнер признавал, что «познания и стремления Екатерины отли­чались не столько глубиной и основатель­ностью, сколько широтою и разнообрази­ем», и отмечал, что она «была как бы созда­на для престола: в истории мы не встреча­ем другой женщины, столь способной к уп­равлению делами».

 Буквально всех привлекало в Екатери­не ее необыкновенное умение слушать и слышать собеседника. По словам австрийс­кого принца де Линя, «она не говорила для того, чтоб только говорить, и внимательно выслушивала тех, которые с ней говорили». И в этом проявлялся не столько интерес к собеседнику, сколько желание расположить его к себе, приобрести его доверие и заста­вить раскрыться. И не только молодые, но и зрелые мужи испытывали на себе неотра­зимое обаяние императрицы, чем она, кста­ти сказать, умело пользовалась. Даже умуд­ренный большим жизненным опытом и зна­нием всех хитросплетений дворцовой жиз­ни статс-секретарь Екатерины II поэт Г. Р. Державин не раз бывал обезоружен ее не­возмутимой любезностью. «Часто случалось, что рассердится и выгонит от себя Держа­вина (поэт писал о себе всегда в третьем лице. — М. Р.), а он надуется, даст себе сло­во быть осторожным и ничего с ней не го­ворить; но на другой день, когда он войдет, то она тот-

час приметит, что он сердит, зачнет спрашивать о жене, о домашнем его быту, не хо­чет ли он пить и тому по­добное ласковое и милости­вое, так что он позабудет всю свою досаду и сделает­ся по-прежнему чистосер­дечным. В один раз случи­лось, что он, не вытерпев, вскочил со стула и в исступ­лении сказал: "Боже мой! Кто может устоять против этой женщины? Государыня, вы не человек. Я сегодня на­ложил на себя клятву, чтоб после вчерашнего ничего с вами не говорить, но вы про­тив моей воли делаете из меня что хотите"».

 По многочисленным отзы­вам современников, Екате-

рина II слыла открытым, душевным челове­ком, что чрезвычайно импонировало пси­хологическому складу русского человека. О том же говорит ее всегда доброе («материн­ское») отношение к своим ближайшим по­мощникам, к слугам. И другая важная чер­та, на нее указывает французский послан­ник Л. Ф. Сегюр: она «никогда не оставляла человека, к которому питала дружбу», и особо отмечает ее неподдельное уважение к личности человека, кем бы он ни был.

 Энергичная, веселая по натуре Екатерина редко поддавалась унынию. В письме к Бьельке, написанном в тяжелую пору ее «привы­кания» к трону, а общества к ней, есть при­мечательные строки: «Надобно быть веселою <...> только это одно все превозмогает и пе­реносит. Говорю это по опыту: я много пере­носила и превозмогала в моей жизни, однако смеялась, когда могла, и клянусь вам, что в настоящую минуту, когда у меня столько зат­руднений в моем звании, я охотно играю, когда представляется случай, в жмурки с моим сыном и часто без него». Как она сама при­знавалась, «для людей моего характера нет в мире ничего мучительнее сомнения».

 В сложной внутренней и внешнеполитичес­кой обстановке конца 1769 года, когда мно­гие уже предвкушали ее падение, она пишет той же Бьельке: «Храбрее, вперед — выра­жение, с которым я одинаково проводила и хорошие, и дурные годы. Вот уже мне испол­нилось сорок лет, и что такое настоящее дур­ное положение [по сравнению] с тем, кото­рое прошло?» Ту же мысль она позже выра­зила в чеканной фразе: «Отважно выдержи­вать невзгоду — доказательство величия души; не забываться в благополучии — следствие твердости души». Вместе с тем Екатерина II была лишена свойственной немцам холодной рассудительности, больше являя собой при­мер, как она сама говорила, натуры «востор­женной», «горячей головы». Возражая неуме­ренно льстивым попыткам представить ее «образцом во всех отношениях», она пишет: «Этот образец не только плох,

но и непригоден для образца», так как «я вся состою из по­рывов, бросающих меня то туда, то сюда». Эта ее природ­ная черта порой проявлялась и в государственных делах.

В 1767 году императрица, как мы помним, со всей страстью принялась за рабо­ту над «Наказом». Но, на­ткнувшись на непонимание, быстро охладела к своему детищу. В 1775 году она уже не менее горячо увлечена составлением «Учреждения для управления губерний» и склонна именно в нем видеть вершину своих законотвор­ческих усилий. Однако спу­стя два года Екатерина II, казалось бы, ни с того ни с сего дает весьма критичес­кую оценку всей своей дея­тельности, в том числе и законотворческой. Поводом послужила неуда­ча со строительством совершенно нового по замыслу личного дворцового комплекса под Петербургом, в Пелле. «Я открыла только два дня назад, — признается она, — что я —«инициаторша» по профессии [и] до сих пор ничего не довела до конца из всего, что я начала».

 Через год, как бы оправдываясь и не же­лая, видимо, разрушать прочно сложивше­еся в свете представление о ней как о не­утомимом строителе, Екатерина поясняет: «Не достает только времени кончать все это. Таковы мои законы, мои учреждения: все начато, ничего не кончено, все из пятого в десятое; но если я проживу два года, все приведется в конечное совершение». Но спустя чуть более двух лет Екатерина с не свойственной ей грустью заключает, что дело, оказывается, отнюдь не в нехватке времени: «Никогда я так хорошо не созна­вала, что я — прошедшее несовершенное, составленное из урывок». Согласимся, да­леко не каждый из «избранных» способен столь самокритично взглянуть на себя.

 Немало говорилось и говорится о чрез­мерном честолюбии и тщеславии Ека­терины П. Однако есть много достоверных свидетельств, опровергающих подобные ха­рактеристики. Одно из них — собственно­ручно написанные «Нравственные идеалы Екатерины II», на которые исследователи по какой-то причине не обращают должного внимания:

«Изучайте людей, старайтесь пользовать­ся ими, не вверяясь им без разбора; отыс­кивайте истинное достоинство, хоть бы оно было на краю света: по большей части оно скромно и [прячется где-нибудь] в отдале­нии. Доблесть не лезет из толпы, не жадни-

чает, не суетится и позво­ляет забывать о себе.

Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни по­хвал, ни низостей.

Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет му-

жество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей ми­лости.

Будьте мягки, человеколюбивы, доступны, сострадательны и щедры; ваше величие да не препятствует вам добродушно снисходить к малым людям и ставить себя в их положе­ние, так чтобы эта доброта никогда не ума­ляла ни вашей власти, ни их почтения. Выс­лушивайте все, что хоть сколько-нибудь зас­луживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, что­бы люди добрые вас любили, злые боялись и все уважали.

Храните в себе великие душевные каче­ства, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, челове­ка великого и героя. Страшитесь всякой искусственности. Зараза пошлости да не помрачит в вас античного вкуса к чести и доблести.

 Мелочные правила и жалкие увлеченнос­ти не должны иметь доступа к вашему сер­дцу. Двоедушие чуждо великим людям: они презирают все низости.

Молю Провидение, да напечатлеет оно эти немногие слова в моем сердце и в сердцах тех, которые их прочтут после меня».

 Изложенные в этом небольшом сочине­нии стержневые этические нормы в полной мере отвечали возвышенным представлени­ям «века Просвещения», и, если сама Ека­терина не всегда их придерживалась, автор­ство этих строк делает ей честь.

Приведем несколько примеров, не отве­чающих расхожим суждениям о «непомер­ном» честолюбии Екатерины II. В 1782 году жизнь северной столицы взбудоражена при­мечательным событием — открытием памят­ника Петру Первому, шедевра великого Фальконе. В умах особо ретивых льстецов тут же родилась мысль о сооружении тако­го же монумента в честь Екатерины. Ее ре­акция быстрая и недвусмысленная: «Я не

хочу памятника <...> с моего ведома, конеч­но, это не будет исполнено». И действитель­но, при ее жизни не появилось ни одного памятника в ее честь.

 И еще пример. В 1780 году была сделана вторая попытка (по инициативе Сената) официального «поднесения» ей титула «Ве­ликая». На вопрос Гримма, правда ли это, Екатерина отвечает внятно и просто: «Ос­тавьте глупые прозвища, которыми некото­рые мальчишки (имеются в виду сенаторы.

— М. Р.) захотели украсить мою седую го­лову и за каковую ветреность им надавали щелчков, так как они еще не родились, ког­да все эти глупости были торжественно от­вергнуты на собрании уполномоченных» (то есть во время работы Уложенной комиссии.

— М. Р.). И когда в последующем Гримм в письмах к императрице, вслед за де Линем, употребляет обращение «Екатерина Вели­кий», она резко пресекает его: «Прошу вас не называть меня более Екатерина Великий; во-первых, потому что не люблю прозвищ; во-вторых, мое имя — Екатерина Вторая».

 Интересен и такой случай, хотя число их легко увеличить. После смерти Вольтера Екатерина, как известно, купила у его на­следницы обширную библиотеку философа. Отсылая его родственнице вместе с деньга­ми и подарками письма «фернейского от­шельника», она категорически запретила их публикацию: «Меня обвинят в тщеславии, если я отдам в печать письма, которые пол­ны лестных для меня отзывов». Екатерина настоятельно просит не печатать и ее соб­ственные письма к Вольтеру и не давать снимать с них копий, ибо она «не довольно хорошо пишет». Между тем известно, что письма Екатерины отличались не только глубоким содержанием, но и превосходным стилем, изяществом слога.

 Екатерина II сумела избежать едва ли не самого губительного для всякой власти во­обще, а для самодержавной в особенности

— искушения лестью. Когда ей приходилось узнавать о себе и своих делах самые разно-

речивые мнения, то, обращаясь к одному из своих верных почитателей — Гримму, она без какой-либо рисовки вопрошала: «Послу­шайте, вы судите обо мне настолько же хо­рошо, насколько другие худо; кому же ве­рить? Я возьму середину: буду думать, что я занимаю не первое место, но и не последнее в каком бы то ни было из веков». Можно смело утверждать, что, говоря «я», она име­ла в виду: за ней — вся Россия. Когда, к при­меру, после заключения мира со Швецией в 1790 году Г. А. Потемкин в искреннем поры­ве поздравил императрицу с «плодом неуст­рашимой ее твердости», она без тени лож­ной скромности так оценила свое место в этом событии: «Хотя может показаться, что в словах много лести, я отвечала ему, что русская императрица, у которой за спиной 16 тысяч верст, войска, в продолжение цело­го столетия привыкшие побеждать, полко­водцы отличаются дарованиями, а офицеры и солдаты — храбростью и верностью, не может без унижения своего достоинства не выказывать "неустрашимой твердости"».

 Знаменательна и запись в ее заветной тет­ради «Мысли, замечания императрицы Ека­терины. Анекдоты»: «Я желаю и хочу лишь блага той стране, в которую привел меня Господь; Он мне в том свидетель. Слава стра­ны создает мою славу. Вот мое правило: я буду счастлива, если мои мысли могут тому способствовать».

Все, кто когда-либо работал с императри­цей, находили ее разумной и чуткой. Екате­рина могла на равных беседовать с людьми о политике, выслушивать чужие доводы, изменять свою точку зрения. Она не была излишне обидчивой и мелочной и редко выходила из себя. Однако за ее мягкостью и обходительностью скрывались железная воля, приведшая Екатерину к власти, и са­мообладание, помогавшее удерживать эту власть всю жизнь.

 Ее жесткость в стремлении сохранить власть любой ценой можно проследить на примере судеб всех ее «соперников» в претензиях на российскую корону, будь то не­счастный Иоанн Антонович, «княжна Тара­канова», Емельян Пугачев (объявивший себя счастливо спасшимся Петром III) или соб­ственный сын Павел, которому она так и не уступила царский престол после того, как он достиг совершеннолетия. Екатерина ре­шительно отвергла конституционный про­ект Никиты Панина, еще раз доказав, что сама мысль о возможности ограничения самодержавной власти для нее абсолютно неприемлема. Не требует комментариев и настойчивое желание Екатерины решить вопрос о престолонаследии в пользу люби­мого внука Александра, поскольку она от­лично понимала, что Павел сделает все, что­бы опорочить ее имя и перечеркнуть мно­гие ее дела. И эта страсть к власти, умение бороться за обладание ею и способность удержать ее, несмотря ни на что, были под­линной доминантой ее личности.

 Но каким бы умом и талантами ни была наделена Екатерина II, без знающих и инициативных помощников, верных спод­вижников государственное строительство в годы ее правления едва ли могло быть столь успешным. И она с первых лет своего прав­ления придавала особое значение подбору чиновников высшего звена. Вот имена лишь некоторых из назначенных ею на ответ­ственные посты деятелей, оставивших за­метный след в истории России: А. А. Безбородко, И. И. Бецкой, А. И. Бибиков, А. Р. Воронцов, А. А. Вяземский, Д. М. Голицын, братья Г. Г. и А. Г. Орловы, Н. И. Панин, Г. А. Потемкин, К. Г. Разумовский, Н. И. Салтыков, Н. В. Репнин, П. А. Румянцев, А. В. Суворов, Г. А. Спиридов, Ф. Ф. Уша­ков и многие другие.

 В способ подбора кадров она, пожалуй, не привнесла ничего существенно нового, а лишь последовательно руководствовалась правилами и опытом Петра Великого, кото­рого боготворила. Вот ее слова: «Все на све­те держится людьми <...> нужно только их

заставить делать, что нужно, и как скоро есть такой двигатель, все пойдет прекрас­но». При этом она ничуть не сомневалась, что «в замечательных людях никогда не бывает недостатка».

 «О, жестоко ошибаются, воображая, буд­то чье-либо достоинство страшит меня. На­против, я бы желала, чтоб вокруг меня были только герои, и я всячески старалась вну­шить героизм всем, в ком замечала к тому малейшую способность, — писала она. — <...> Я люблю, когда достойному достается место по заслуге; ибо, Бог свидетель, мы не питаем ни малейшего сочувствия к дуракам на высоких местах». Правда, бывало, что Екатерина все же переоценивала возможно­сти своих избранников. Но и в этом случае не обделенная хитростью правительница лов­ко использовала силу и слабость каждого в интересах дела, вызывая в них здоровый дух соревнования. И вообще она считала, что луч­ше ненавязчиво подсказывать, чем приказы­вать, лучше внушать преобразования, чем их предписывать. В. О. Ключевский, отчасти по­вторяя слова современника Екатерины II принца де Линя, писал по этому поводу: «Хорошо изучив людей, она знала, кому ка­кое дело поручить можно, и так осторожно внушала намеченному исполнителю свою мысль, что он принимал ее за свою собствен­ную и тем с большим рвением исполнял ее».

 Однако с годами, особенно к концу цар­ствования, Екатерине II становилось все слож­нее подбирать себе помощников. На ответ­ственные посты все чаще попадали люди слу-

чайные, мелкие. Из жизни постепенно ухо­дили надежные, проверенные в трудных де­лах люди. Только с 1779 по 1789 год Екатери­на потеряла девя