ARMYRU

01-12-2007 16:13

Со времени первой Нарвы прошло три года

  Со времени первой Нарвы прошло три года. Ка­залось бы, оцепенение, последовавшее за пора­жением под стенами этой крепости, должно было пройти. В самом деле, Россия за эти годы достигла того, ради чего вступила в войну: «...господь Бог ныне чрез оружие его большую часть дедовского наследства (неправедно похищенного) возвратил». Россия приобрела гавань, значение которой вполне оценил Петр: «...чрез сию артерию может здравее и прибыльнее сердце государственное быть» '. Рус­ские войска, кроме того, дали шведам ряд победо­носных сражений. Но горькие воспоминания о Нарве держались прочно и устойчиво. Быть может, они были бы забыты, если бы о них не напоминал Карл XII новыми успехами на поле брани, под­тверждавшими высокую репутацию шведской ар­мии и ее полководца.

 Вероятно, Петр, если бы король предложил ему мир, охотно согласился бы на него, ибо слиш­ком велик был риск утратить то, что было с та­ким трудом приобретено. Но Карл XII о мире с Россией не помышлял — он был убежден, что, разделавшись с Августом II, он с таким же успехом покончит и с Петром I. Едва ли не выразительнее всего состояние Карла XII отразили его слова, произнесенные в ответ на сообщение, что русские возводят близ Ниеншанца новый город: «Пусть царь трудится над закладкой новых городов, мы хотим лишь оставить за собой честь впоследствии забрать их» . Здесь проявились и высокомерие короля, искавшего удовлетворения своих честолю­бивых замыслов на полях сражений, и азарт чело­века самонадеянного и убежденного в том, что ему сопутствует не миг удачи, а следовавшие один за другим устойчивые успехи. В этих условиях Петру ничего не оставалось, как продолжать войну, под­вергая и свою страну, и собственную судьбу новым испытаниям.

 В настоящей главе рассматриваются события, происходившие с 1704 по 1708 г.— время вторже­ния в Россию армии Карла XII. За пятилетие их произошло множество. Продолжалась война, сле­довательно, на театре военных действий соверша­лись сражения и бесчисленные стычки, случались отступления и наступления, поражения и победы. Как и всегда в условиях войны, напряженно ра­ботало дипломатическое ведомство: велись поиски путей окончания войны, предпринимались шаги для привлечения на свою сторону новых союзни­ков и удержания старых, резиденты бдительно следили за действиями неприятельской диплома­тии и старались свести на нет ее усилия.

 Народ нес тяжкое бремя войны. Напряжение его было близко к пределу. Ос­новная тяжесть налогов и поборов легла на плечи крестьянства и городских низов. Для сотен тысяч людей жизнь становилась невыносимой. Десятки тысяч молодых рук вместо сохи и серпа держали ружья. Ежегодно на строительстве крепостей и гаваней трудилось около 17 000 принудительно мобилизованных крестьян и горо­жан. В будничную жизнь трудового населения то и дело вторгались воинские команды, приезжавшие выколачивать недоимки и взыскивать изобретенный прибылыциками новый налог. Издавалось множество указов о мобилизации крестьян на всякие работы, об очередных и внеочередных призывах рекрутов. Где-то кресть­яне отказывались повиноваться помещику, и туда срочно снаряжали карателей; где-то мздоимец-воевода своими притеснениями доводил население округи до от­чаяния, и оно либо убегало в леса, либо всей деревней со всеми пожитками по глу­хим тропам двигалось в далекую Сибирь или на Дон, вдогонку за ним тоже направ­ляли отряды солдат.

 Было бы ошибкой полагать, что верхи общества — дворянство и богатые купцы в рассматриваемое время беззаботно коротали праздную жизнь в родовых гнездах, довольствуясь сытой трапезой. Бремя возросших повинностей, как увидим в своем месте, легло и на плечи дворянства, уклад жизни которого в связи с войной и преобразованиями круто изменился — Петр загнал дворян в казармы и канцелярии. Другое дело, что характер повинностей у дворян был иным, чем у крестьян, равно как иной была и степень их воздействия на хозяйственные ресурсы вотчины и крестьянского двора. Вместе с тем повинности тех и других надобно рассматривать не в статике, а в сопоставлении с повинностями прошедшего времени. Верхам купечества новшества тоже несли ранее неведомые повинности, выполнение которых пускало многих некогда богатых купцов по миру.

 Из всего комплекса событий рассматриваемого пятилетия мы остановимся лишь на важнейших, имевших значение вех либо в ходе Северной войны, либо в дипломатии, либо, наконец, во внутренней жизни страны. На театре военных дей­ствий это овладение Дерптом и Нарвой, сражения у Мур-мызы и Калиша, а также Гродненская операция. Во внешнеполитической сфере наиболее значимыми для русской дипломатии были русско-османские, русско-польские и русско-саксонские отношения, а также попытки заключить мир со Швецией. Самые важные события внутренней жизни развернулись на юге России — в Астрахани и на Дону, где вспыхнули восстания как своего рода ответ трудового населения на рост тягот, связанных с войной и преобразованиями.

Едва ли не самый странный характер во внешней политике России приобрели русско-османские отношения — специфику им придавала взаимная подозритель­ность. Напомним, что царь, опасаясь объявления войны Османской империей и открытия второго фронта на южной границе, отправил в Стамбул послом Петра Андреевича Толстого. Тот, освоившись с обстановкой, доносил в Москву, что угрозы нападения со стороны Османской империи нет.

 Однако опасения, аналогичные русским, одолевали и султанский двор. Как только Толстой вступил в обязанности посла, султанское правительство потребова­ло, чтобы Россия в знак подтверждения своего миролюбия уничтожила азовский флот и пограничную крепость. Глава внешнеполитического ведомства Османской империи формулировал свои требования так: корабли азовского флота «да сож­гутся», сооруженная русскими крепость Каменный Затон «да разорится». Третье требование относилось к определению пограничной линии, или, как тогда говорили, размежеванию земель. Рейсэфенди утверждал, что крепость, как и азовский флот, угрожает безопасности Крымского ханства, а крымцы, заявил министр Толстому, «уверяют нас, что ваше намерение не весьма есть чисто и благоразумно». Сколько ни убеждал Толстой, что крепости сооружаются не для нападения, а для обороны и Каменный Затон предназначен для защиты «от их, татарского, воровского грабе­жу», что содержание флота — внутреннее дело суверенного государства, султан­ский двор считал, что посол действует вопреки указаниям из Москвы, по собствен­ному усмотрению.

 Именно поэтому османское правительство решило отправить в Россию посла в надежде, что он, минуя Толстого, сможет получить согласие царя на разрушение Каменного Затона и продажу азовского флота. Мустафу-агу, назначенного послом в Москву, в Стамбуле аттестовали «великим и чесным человеком», а на поверку оказалось, что это был вздорный, невоспитанный, а главное, неумный человек, пребывание которого в России сопровождалось серией вызываемых им недоразуме­ний. Вступив на Русскую землю, османский посол, когда «везли его сперва тихо, и о том говорил, чтоб везти скорее, а как по указу везли скоро — зело сердитовал, что везут скоро». При въезде в Москву Мустафа-ага отказался пересесть в царскую карету и продолжал путь в своей колымаге. В конце концов уговорили его пересесть в карету, но тут новый каприз: Мустафа-ага никак не соглашался, чтобы рядом с ним сидели положенные по этикету приставы. Бестактности следовали одна за другой: то он не ответил Ф. А. Головину благодарностью на приветствие, то норо­вил «стать на престол» во время аудиенции у царя .

В султанской грамоте, переданной царю во время аудиенции, османы требо­вали, чтобы строившаяся в Таганроге крепость Троицкая, Каменный Затон на Днепре, а также корабли в Воронеже «были отставлены». Грамота пока оста­лась без ответа — наступала весна, и царь спешил в Петербург для организации новой кампании.

 В свой «Парадиз» Петр прибыл 19 марта 1704 г. и через несколько дней отпра­вил Б. П. Шереметеву указ, менявший план кампании фельдмаршала на 1704 г., согласованный им во время пребывания в Москве в зимние месяцы. По плану, на­меченному на 1704 г., Шереметев должен был отправиться в Эстляндию добывать Дерпт, но поход пришлось отложить из-за тревожного известия из Речи Посполи-той: шведский король и магнатская оппозиция вот-вот лишат короны Августа II. Шаткое положение единственного союзника вынудило Петра изменить направле­ние похода. «Возвещаю вам,— писал царь фельдмаршалу 23 м:арта,—- что поход ваш под Дерпт едва ль или и не состоится, понеже нужно вам со всеми идти в Поль­скую сторону». Правда, к походу в новом направлении  Шереметеву надлежало быть только готовым и ждать новой команды: «Однако ничего не чини до другого письма, но токмо приготовляйся весьма, чтоб по принятии другого письма ни трех дней не мешкать». Шереметев 26 марта отвечал: «По указу твоему буду управлять, сколько Бог поможет», но тут же две просьбы: снабдить его инструкцией, ибо «от-теля далеко описыватца»; вторая мольба касалась материального благополучия фельдмаршала: «Умилосерьдись надо мною, вели дать, чем ехать и чем там жить: ей, оскудал». Ситуация в Речи Посполитой изменилась в лучшую для Августа II сторону, и царь 12 апреля велел фельдмаршалу отправиться в Курляндию «и тамо над неприятелем, смотря по делу, чинить промысл». Наконец, 30 апреля — новое распоряжение: «...извольте как возможно скоро идти со всею пехотою... под Дерпт и осаду с Божиею помощию зачать» .

 Шереметев вышел из Пскова три недели спустя, 21 мая, но перед этим он со­вершил важную операцию, обеспечившую безопасность тыла: в конце апреля он снарядил 7-тысячный отряд с 18 пушками под командованием генерал-майора Вердена, который, переправившись на стругах через Чудское озеро, высадился в устье реки Амовжи (Эмайыги). Ничего не подозревавший о высадке русских войск командир речной эскадры, состоявшей из 13 кораблей, отправился в путь и попал в засаду. Верден велел перегородить реку стругами так, что экипажи шведских кораблей не могли ни пробиться вперед, ни вернуться назад и, обстреливаемые с обоих берегов, после трехчасового боя вынуждены были капитулировать. Добычей русских войск стали 12 кораблей, 86 пушек и 138 пленных.

 Известие об этой победе доставило царю радость. 12 мая он сердечно благода­рил фельдмаршала за усердие и вновь напомнил ему о необходимости, «не отлагая», идти к Дерпту и осадить его, «чтоб сего Богом данного случая не пропустить». 20 мая новое напоминание: «...немедленно извольте осаждать Дерпт, и за чем мешкаете — не знаю» 5.

Борис Петрович хотя и отвечал царю: «...истинно, государь, как могу, собира­юсь», но собирался крайне медленно, и у стен Дерпта его передовые отряды появи­лись в ночь на 4 июня. Мощь оборонительных сооружений крепости была неодина­кова: укрепления северной стороны оказались слабее укреплений южной, но фельд­маршал избрал для атаки южные стены и бастионы потому, что подступы к се­верным укреплениям затрудняла болотистая местность. Обстрел крепости Шере­метев начал 10 июня, но эффект от него был невелик — батареи наносили городу и стенам незначительный урон. Только после сосредоточения всей артиллерии, что произошло лишь через десять дней, интенсивная пальба из пушек и мортир стала производить разрушения. Чтобы парализовать усилия осаждавших, комендант крепости Карл Густав Шютте, по отзывам его подчиненных, «великий фурьян, шумный и бурный», решил организовать вылазку. Хотя она и состоялась, но по­терпела неудачу — вышедшему 27 июня из крепости отряду не удалось засыпать апроши, и он, понеся значительные потери, возвратился под защиту крепостных стен.

  Осадные работы затягивались. 3 июля в русском лагере под Дерптом неожидан­но появился Петр, прибывший из-под Нарвы, где русские полки тоже вели осадные работы. Прибытие царя было вызвано стремлением ускорить овладение крепостью. Нетерпение его объяснялось слухами, умышленно распространяемыми шведскими властями, что к осажденному в Нарве гарнизону следует «сикурс» во главе с коро­лем. Избежать опасности оказаться в положении, в котором русские войска находи­лись около четырех лет назад под стенами той же Нарвы, можно было сосредоточе­нием всей армии, в том числе и осадной артиллерии, в одном месте. Впрочем, слухи оказались недостоверными, но осадными работами Петр остался недоволен. Прос­чет, по его мнению, состоял в том, что они велись там, где шведская оборона отли­чалась наибольшей прочностью. Царь немедленно изменил план осады.

 Приведем два описания отношения царя к увиденному. Одно из них было со­ставлено почти 20 лет спустя после события, когда страсти улеглись и сочинитель «Гистории Свейской войны» запечатлел случившееся в эпически спокойном тоне: «Июля в 3-й день прибыл его величество к Дерпту и, осмотря ситуацию того города, указал батареи и кетели делать из-за Амовжи-реки против ворот, именуемых рус­ских, понеже тут только старый мур, или стена одна каменная была с одним равели­ном земляным». Можно лишь догадываться, сколько недовольства было высказано в адрес Шереметева в день, когда царь производил рекогносцировку местности. Отголоски ярости и гнева царя можно обнаружить в его письме Меншикову, отправ­ленном по горячим следам происшедшего, 4 июля 1704 г.: «...все негодно, и туне людей мучили. Когда я спрашивал их: для чего так, то друг на друга, а больше на первого (Шереметева.— Н. П.) (который только ж знает)... Зело жаль, что две тысячи уже бомб выметано беспутно. Брешь, чаю, зачнем, кончая по четырех днях по сем, зело в изрядном месте, где мур только указу дожидается, куды упасть...»

 Советский историк X. Э. Палли, обстоятельно изучивший систему осадных работ, проводившихся Шереметевым, полагает, что к середине июня, когда они начались, болотистая местность, еще не освободившаяся от полых вод, исключала возможность рыть землю и возводить укрепления. Условия для таких работ в пойме реки Эмайыги улучшились три недели спустя, т. е. к приезду Петра. Впрочем, и

сам Шереметев начал вести подкопы со стороны реки Эмайыги, но, видимо, не считал это направление главным .

Как бы то ни было, но в лагере осаждавших с приездом царя началась пере­группировка сил, связанная с изменением направления главного удара. Осажден­ные получили кратковременную передышку — русская артиллерия умолкла, но с 6 июля возобновился интенсивный обстрел крепости, принесший осязаемые плоды: было пробито три бреши, через которые двинулись атаковавшие. «Огненный пир», как назвал Петр штурм Дерпта, продолжался всю ночь с 12 на 13 июля. На равелине штурмовавшие захватили пять пушек и тут же повернули их на неприятеля. Поло­жение осажденных стало безвыходным. Один за другим погибли четыре шведских барабанщика, бивших «шамад» (сигнал к сдаче). Лишь звуки трубы приостано­вили сражение, и осажденные обратились «со упросительными от всего дерптского гарнизона пунктами», составленными комендантом капитулировавшей крепости. Комендант просил разрешить гарнизону выход «с литаврами, с трубами и со всею музыкою», с распущенными знаменами, шестью пушками, всем огнестрельным оружием и месячным запасом продовольствия. Царь от имени фельдмаршала от­правил коменданту иронический ответ: «Зело удивляется господин фельдмаршал, что такие запросы чинятся от коменданта, когда уже солдаты его величества у них в воротах обретаются и которые так озлоблены, что едва уняты».  Подобные условия были бы уместны до штурма, а не тогда, когда осажденные лишились выбора. Гарнизону было разрешено покинуть крепость с семьями, пожитками и запасом продовольствия, но без артиллерии. Победителям достались огромные трофеи: 132 пушки, 15 000 ядер, запасы продовольствия. Но и потери были достаточно велики — 800 — 900 убитыми и 2250 — 2500 ранеными. Осажденные потеряли 1400 — 2000 че­ловек 8.

Наспех отпраздновав возвращение «праотеческого города» троекратной стрельбой из ружей и пушек, Петр сел на яхту, прихватил трофейные знамена и штандарты и через Чудское озеро поспешил к Нарве. Насколько туда торопился царь, свидетельствует то, что он вопреки обыкновению не отправил своим друзьям извещение о победе с поля боя, а послал к ним курьеров 20 июля, т. е. после трех­дневного пребывания под Нарвой. Самое обстоятельное описание сражения полу­чил Ф. Ю. Ромодановский. «И тако,— писал царь «князю-кесарю»,— с Божиею помощью, сим нечаемым случаем сей славный отечественный град паки получен. Истинно то есть (чему самовидцы), что оного прежестокого огню было 9 часов. Город сей зело укреплен, точию с одного угла слабее; однако ж великим болотом окружен, где наши солдаты принуждены как в апрошах, так и при сем случае по пояс и выше брести» .

Вслед за Дерптом пала Нарва. Ее осаде, начавшейся в конце мая, предше­ствовали события, позволившие изолировать крепость с моря и лишившие шведов возможности получать подкрепления. Когда к устью Наровы 22 апреля подошли десять шведских кораблей с солдатами и продовольствием, то там их поджидал отряд Петра Матвеевича Апраксина, воспрепятствовавший доставке подкреплений. Тем самым гарнизон Нарвы, еще до осады испытывавший недостаток в личном составе и продовольствии, не мог воспользоваться ни тем ни другим. Осадные работы под Нарвой из-за недостатка осадной артиллерии сначала велись вяло. Меншиков даже предлагал Петру снять осаду Дерпта, чтобы сосредоточить все силы под Нарвой: «...и, ваша милость, извольте в начале ту надежду иметь, когда здешнее место (Нарва.— Н. П.) будет взято, что, дай Боже, нам мочно легко добыть и Дерпт, понеже в краткое время некогда его укрепить» '°. Царь не внял этому совету, ибо справедливо считал возможным добиться успеха и под Дерптом, и под Нарвой, где оживленный обстрел крепости начался после того, как туда была до­ставлена артиллерия из Петербурга.

 Русская армия расположилась в тех же местах, где стояла в 1700 г. Командовал гарнизоном Нарвы тот же самый генерал-майор Горн. Шведский генерал рассчи­тывал на повторение событий четырехлетней давности. У него были основания для оптимизма, ибо крепость стала сильнее, чем прежде. В ее гарнизоне значилось 3175 пеших и 1080 конных ратников и 300 артиллеристов, т. е. в общей сложности 4555 человек, против 1900 человек в 1700 г. К этому следует добавить 432 орудия и могучие бастионы крепости. Поэтому Горн не сомневался в возможности оборонять крепость столько времени, сколько понадобится для подхода подкреплений. Но нарвский комендант на свою беду не заметил изменений, происшедших в русской армии. Как и его повелитель Карл XII, Горн полагал, что у стен крепости стояла та же плохо обученная и худо вооруженная русская рать, что и четыре года назад. Именно эта уверенность, переросшая в самоуверенность, вызвала излишнее крово­пролитие и потери людей как среди осаждавших, так и среди осажденных.

Шведы распространили слухи о том, что к крепости движется «сикурс». Меншиков отправился в разведку, но на расстоянии 30 верст не обнаружил ни одного шведа. Тогда он предложил прибегнуть к военной хитрости, одобренной царем. 8 июня два драгунских и два гвардейских полка были отведены далеко от Нарвы, где солдат и офицеров переодели в такие же синие мундиры и шляпы с белой об­шивкой, какие носили в шведской армии. Весь этот маскарадный отряд во главе с Петром должен был изображать корпус Шлиппенбаха, якобы шедший на помощь осажденному гарнизону. В два часа дня раздался адресованный шведам сигналь­ный выстрел из пушек, через некоторое время его повторили. Отряду «наступав­ших», как и «оборонявшимся», удалось создать видимость настоящего сражения — палили из пушек и ружей холостыми зарядами.

 Горн, сколько ни разглядывал в подзорную трубу шедшие ему «на помощь» полки, никакого подвоха не обнаружил и, искренне убежденный в том, что пришло долгожданное подкрепление, велел открыть ворота, чтобы ударить с тыла по рус­ским войскам под командованием Меншикова, стремившимся «не допустить» «сикурс» в крепость. Навстречу «подкреплению» вышли 100 —150 драгун и 800— 1000 солдат с четырьмя пушками, а также толпа гражданских жителей Нарвы, рассчитывавших поживиться трофеями обоза. Русские войска атаковали выманен­ных из крепости неприятельских драгун. Около 300 шведов, включая гражданских, было убито, несколько десятков оказались в плену. Пехота, обнаружив, что драгуны попали в ловко расставленную ловушку, предпочла укрыться за стенами кре­пости.

 Петр придавал этой операции большое значение. Во всяком случае, в «Гистории Свойской войны» этот эпизод описан очень подробно и заканчивается словами: «...и так те офицеры въехали в самые руки мнимого войска Шлиппенбахова, кричучи вельком (т. е. добро пожаловать.— Н. П.), и от тех в полон взяты, что увидя, прочие шведы, из города идущие, в великом страхе назад побежали» ". Успех имел локальное значение, главный его итог состоял в захвате «языков», тем не менее он доставил немало радостных минут Петру и его генералам. Припомним хохот, раздававшийся в шведском лагере и в столицах европейских государств пос­ле первой Нарвы. Теперь пришел черед для веселья в русском лагере. Петр бросил крылатую фразу: «Высокопочтенным господам шведам поставлен зело изрядный нос».

Тщетно и на этот раз искать в письмах царя сведений о его личном участии в этой успешно закончившейся операции. В двух сохранившихся письмах Петр писал о случившемся так глухо, что если бы историк не располагал другими источ­никами, то расшифровать их содержание было бы крайне затруднительно. «Что у нас учинилось под Нарвою, какое удивительное дело, о том подлинно уведомитеся от господина адмиралтейца (Скляева.— Н. П.), который самовидец оному»,— писал царь Стрешневу. Тихон Никитич передал приятную новость своим коррес­пондентам: «И о сем писал я к князь Дмитрию Голицыну, где он ныне, и к князь Петру Хованскому, и в Азов, и в Белгород, и в Каменный Затон». Чуть больше све­дений содержит письмо царя денщику Александру Васильевичу Кикину: «Я иного не знаю, что писать, точию что недавно пред сим учинилось, как умных дураки обманули. И сие, рассуждая, не могу больше двух дел выразуметь: первое, что Бог вразумил, другое, что пред их очами гора гордости стояла, чрез которую не мог­ли сего подлога видеть. Я, чаю, что вы о сем уже ведаете, только, чаю, не так под­линно...» Это письмо примечательно верно схваченной и удивительно точной и лаконичной формулировкой причины случившегося: «...пред их очами гора гордос­ти стояла...» «Гора гордости», как увидим дальше, не раз подводила шведов и их короля .

Шведы, плененные во время инсценированного сражения, сообщили русскому командованию ценные сведения. Оказалось, что Шлиппенбах действительно го­товился оказать помощь Нарве и, по слухам, собрал в Ревеле отряд численностью 12 000 человек. Петр 14 июня отправил навстречу ему всю имевшуюся в его рас­поряжении конницу и часть пехоты, посаженную на коней. Отряд численностью 6000 человек под командованием русского генерала Карла Эвальда Ренне вынудил Шлиппенбаха (кстати, располагавшего на самом деле лишь 4000 солдат и драгун) отказаться от сражения и бежать в Ревель. Операция Ренне позволила осаждавшим не опасаться прихода «сикурса» с тыла и полностью сосредоточиться на осаде Нарвы. Она протекала планомерно, по всем канонам осады и обороны крепостей: осаждавшие вели методичный обстрел Нарвы, а осажденные отвечали тоже пальбой из пушек и периодическими вылазками, державшими русский лагерь в постоянном напряжении.

 20 июня под Нарву прибыл фельдмаршал Георг Бенедикт Огильви. С этим фельдмаршалом, служившим цесарю, еще в ноябре 1703 г. был заключен контракт на три года о службе в русской армии. Условия контракта предусматривали выдачу колоссального по тем временам жалованья — 12 000 талеров в год, а также бесплат­ного продовольствия и фуража. Наемник претендовал на командование корпусом, входившим в состав армии, под началом русского фельдмаршала, причем главно­командующий, как сказано в контракте, не должен был препятствовать «ему рас­поряжаться по службе как в гарнизоне, так и на походе, в боях, нападениях или осаде». Царь, однако, вручил Огильви командование не корпусом, а всей армией, осаждавшей Нарву. Новый главнокомандующий, ознакомившись на месте с ходом осадных работ, счел, что Нарва неприступна и для успеха под ее стенами надобно сосредоточить 70-тысячную армию. Поэтому он рекомендовал сначала овладеть Ивангородом, а затем Нарвой. Петр не согласился с рекомендациями Огильви и продолжал осуществлять ранее составленный план, справедливо полагая, что Иван-город капитулирует сразу же после овладения Нарвой. Главная цель обстрела крепости состояла в том, чтобы пробить бреши в двух бастионах — «Глория» и «Гонор». Канонада, не прекращавшаяся ни днем, ни ночью, принесла свои плоды: через 10 дней интенсивного обстрела рухнула стена в бастионе «Виктория», а затем была пробита брешь и в «Гоноре».

Положение осажденных стало безнадежным, и царь велел Огильви отправить в Нарву бывшего дерптского коменданта Шютте с заданием убедить Горна в бес­полезности сопротивления и целесообразности капитулировать на таких же почет­ных условиях, на каких сдали крепости прочие коменданты. «Но Горн,— читаем в «Гистории Свейской войны»,— с ним видеться не похотел». Тогда Горну было отправлено письмо с предупреждением, что если он не примет почетных условий «и до приступа допустит, то б уже никакой милости себе потом и договора не ожидал». Горн ответил только на следующий день, 7 августа, отказом сдать крепость, причем, как сказано в «Гистории», «наносил некоторые хульные слова». В чем они выража­лись — неизвестно, но, вероятнее всего, комендант изрек что-либо обидное в адрес русских, напоминая о первой Нарве. Остается неясным, чем руководствовался Горн в своем упорстве: то ли беспредельной верностью присяге благочестивому королю, то ли слепой верой в возможность получить подкрепление. Во всяком случае, он держал в тюрьме комендантов крепостей Нотебург и Ниеншанц, видимо считая их предателями. Однако, какими бы мотивами ни руководствовался Горн, действия его к благоразумным не отнесешь — судьба крепости была предрешена, но по вине коменданта ее овладение стоило лишних жертв.

Созванная Петром «конзилия», как тогда называли воинские советы, вынесла решение о штурме Нарвы. Солдаты со штурмовыми лестницами были сосредоточе­ны в апрошах, и вопреки ожиданиям шведов штурм начался не в ночные часы, а среди бела дня. Понадобилось 45 минут, чтобы осаждавшие ворвались в крепость, и два часа, чтобы подавить все очаги сопротивления. «Шамад» бил в барабан сам комендант, но разъяренные солдаты не унимались. «И тако сей гордой комендант нарвской в бедственную погибель и расхищение гарнизон и граждан упорностию своею привел, и ежели бы солдаты наши не были от кровопролития уняты, то бы мало кто остался» — так оценил обстановку царь в реляции об этом штурме .

Молва приписывала царю слова упрека Горну: «Не ты ли всему виноват? Не имея надежды на помощь, никакого средства к спасению, мог ли ты не выставить белый флаг?» Потом, вынув шпагу, обагренную кровью, Петр сказал; «Смотри, это кровь не шведская, а русская. Я своих заколол, чтобы удержать бешенство, до которого ты довел моих солдат своим упрямством». Царь, при всяком удобном случае любивший демонстрировать рыцарское отношение к побежденным, на этот раз не сдержался и нанес Горну увесистую пощечину. Более того, он велел посадить его в тот самый каземат, где по распоряжению Горна содержались комен­данты сдававшихся крепостей (Нотебургской — подполковник Густав Вильгельм Шлиппенбах и Ниеншанской — полковник Полев).

Местоблюстителю патриаршего престола Стефану Яворскому, «князю-кесарю» Ф. Ю. Ромодановскому, Ф. М. Апраксину, А. И. Иванову царь отправил письма, начинающиеся одинаковой фразой: «Я не мог оставить без возвещения, что все­милостивейший господь, каковым считаем, сию атаку окончати благоволил, где пред четырьмя леты оскорбил, тут ныне веселыми победители учинил, ибо сию преславную крепость чрез лестницы, шпагою в три четверти часа получили». Да­лее сообщаются некоторые детали штурма и предположительные сведения о поте­рях. Самое короткое послание с характерным для Петра каламбуром получил А. В. Кикин: «Иного не могу писать, только что Нарву, которая 4 года нарывала, ныне, слава Богу, прорвало, о чем пространнее скажу сам» .

16 августа без боя капитулировал гарнизон Ивангорода. Сдачу Ивангорода от овладения Нарвой отделяла неделя. Она была посвящена выработке условий ка­питуляции. Комендант гарнизона подполковник Стирнстраль на приказание ге­нерал-майора Горна сдать Ивангород ответил отказом на том основании, что Горн находился в плену и не волен выражать свои подлинные мысли. «Я считаю за стыд отдать по первому требованию крепость, врученную мне королем»,— горя­чился полковник. Это была чистой воды бравада, ибо, лишенный запасов продо­вольствия, гарнизон в 200 человек конечно же обрекал себя на полное уничтожение. Офицеры гарнизона оказались благоразумнее коменданта и все до единого согла­сились покориться. Крепость капитулировала на условиях, продиктованных рус­скими: гарнизону разрешалось удалиться в Ревель и Выборг, но без артиллерии и знамен .

 Победителям достались небывалые трофеи, в том числе 549 пушек, мортир и гаубиц, свыше 81 000 пушечных ядер, свыше 4,5 центнера пороха и т. д. Потери

русских войск были меньшими, чем при штурме Нотебурга, хотя Нарва считалась более мощной крепостью,— 359 убитых и 1340 раненых. Цифры потерь свидетель­ствуют о возросшем мастерстве русской армии и более эффективной работе ее артиллерии.

Отклики сподвижников царя на известие об овладении Нарвой носили обыч­ный апологетический характер, но один из них заслуживает упоминания. Тихон Стрешнев писал: «И за сию победу на Москве молебствовали и из пушек стреляли; народу множество было, и в церковь не вместились; столько николи не помню» .

Казалось бы, овладение двумя важнейшими опорными пунктами в Прибалти­ке — праотеческими городами Дерптом (Юрьевом) и Нарвой (Ругодивом) — поз­воляло Петру сделать себе передышку. Но ему не сиделось на месте. 19 августа он отправился из Нарвы в Дерпт, захватив с собой генералов и министров. Этот вояж носил воспитательно-педагогический характер, но в качестве наглядных пособий использовались крепостные стены, подходы и апроши. Выполняя обязанности гида и наставника, царь подробно объяснял слушателям, как происходил под Дерптом «огненный пир» и какие промахи были допущены на первом этапе осады крепос­ти .

 Из Дерпта Петр через Псков и Новгород держал путь на север, куда его влекли два неотложных дела: на Олонецкой верфи надо было присмотреть за стро­ившимися кораблями, а в Петербурге ждали его распоряжений о застройке «Пара­диза». Из Петербурга царь мчится в Нарву. Этой крепости суждено было стать не только олицетворением славы русского оружия, но и местом, где царь совершил две важные дипломатические акции. Он не случайно избрал только что завоеванную крепость пунктом подписания союзного договора с Речью Посполитой и местом, где он дал прощальную аудиенцию османскому послу. Это была демонстрация мощи русского оружия. Впрочем, у посла Речи Посполитой и у посла Османской империи овладение Нарвой вызвало разные эмоции и разные практические резуль­таты.

В нашу задачу не входит исследование внутренней жизни Речи Посполитой и ее внешней политики. Более скромная цель состоит в выяснении вопроса: почему Речь Посполитая сочла возможным заключить с Россией наступательный и обо­ронительный союз в 1704 г., а не годом или двумя раньше?

 Напомним, что Карл XII вторгся в пределы Речи Посполитой в 1701 г., отка­завшись от похода на восток из-за озабоченности судьбой своего тыла. Поход против России таил угрозу оказаться в стратегической изоляции: саксонская армия Августа II на суше и датский флот на море могли перерезать все коммуникации шведов со Скандинавским полуостровом. За годы, когда Карл XII «увяз в Польше», шведы не достигли решающих успехов, но и жаловаться на неудачи не имели оснований. В самом деле, 14 мая 1702 г. Карл XII, предварительно разгромив сак­сонцев, беспрепятственно вошел в Варшаву, 8 июля занял Краков, наложив на жителей колоссальную контрибуцию — 100 000 талеров за то, что комендант не сразу отворил ворота. В следующем году шведский король овладел Торунью и тоже взыскал с горожан контрибуцию — 100 000 ефимков да с монахов и монахинь 60 000 ефимков за то, что звонили в колокола во время осады.

Короче, Карл XII опустошил страну как контрибуциями, так и повальным грабежом населения, изъятием у него хлеба и скота, но конечной цели не достиг — Август II сохранил за собой королевскую корону Речи Посполитой и саксонскую армию, которая хотя и терпела поражения, но не была уничтожена. Более того, наглое хозяйничанье шведов нанесло им непоправимый политический урон — число их сторонников среди магнатов и шляхты катастрофически падало. Их стало еще меньше, когда Карл XII решил расправиться с Августом II не военными, а политическими средствами — отнять у него польскую корону и вручить ее своему

послушному ставленнику. Выбор Карла XII пал на познаньского воеводу Стани­слава  Лещинского — ничем не примечательного молодого человека, но хорошо вос­питанного и послушного своему повелителю. 14 января 1704 г. сейм низложил Августа II под сильным нажимом шведских войск, что вызвало недовольство как в самой Речи Посполитой, так и за ее пределами. Некоторая часть магнатов и шлях­ты, ранее оппозиционно относившихся к Августу II, теперь пополнила ряды его сторонников. Они созвали в Сандомире конфедерацию, обратившуюся с заявлени­ем, что «противно их воле Станислав выбран от короля шведского и они его не признают»

 Детронизация Августа II принадлежит к тем бесспорным промахам Карла ХП, которыми так богата его политическая деятельность. Шведский король действовал опрометчиво, прямолинейно, не утруждая себя размышлениями о возможных по­следствиях предпринятого шага.

 Решения Сандомирской конфедерации имели больше символическое, чем ре­альное, значение, ибо их единственным гарантом могли быть вооруженные силы, но Август II ими не располагал. Саксонская армия после понесенных поражений была деморализована, и для восстановления ее численности и боевого духа требо­валось время. Что касается польской армии, готовой сражаться на стороне Авгус­та II, то никто не питал иллюзий относительно ее боеспособности, равно как и боеспособности сторонников Станислава Лещинского — тот опирался на швед­ские полки и являл собой типичную марионетку.

В этих условиях Петр справедливо полагал, что Август II, с которым столь бесцеремонно поступил шведский король, будет привязан к союзу с Россией боль­ше, нежели раньше. Август II и его сторонники тоже сознавали, что им самим, без помощи извне, не изгнать из Речи Посполитой ни шведов, ни их ставленника Лещинского. Эта обоюдная заинтересованность в союзнических отношениях между Речью Посполитой и Россией и привела 20 июня 1704 г. хелмского вое­воду Томаша Дзялинского под стены Нарвы, где в это время находился царь, руководивший ее осадой. Два месяца русские дипломаты вели переговоры с пол­номочным послом Речи Посполитой. 19 августа в Нарве, спустя десять дней после овладения ею, был заключен договор. Сепаратная статья Нарвского договора, включенная по просьбе Дзялинского, предусматривала присылку вспомогательных частей в кратчайший срок — армия Августа II и его сторонников находилась в критическом положении.

 Петр выполнил свое обязательство и 25 сентября из-под Нарвы двинул к польским границам 10 195 человек пехоты и конницы. Напутствуя Н. И. Репнина, командовавшего корпусом, царь велел остерегаться «двух дел: первое, чтоб не зело далеко зайтить, второе, что, если похочет король дать генеральный бой со всем войс-ком шведским, на то не поступай и скажи, что именно того делать тебе не велено». Вслед за Репниным в Польшу двинулся с пятью полками фельдмаршал Шереме­тев. Глубокой осенью оба корпуса заняли зимние квартиры: Шереметев — в Витеб­ске, Репнин — в Полоцке.

Со своей стороны Речь Посполитая обещала укомплектовать армию: в 1704 г.— 21 800 человек кавалерии и в 1705 г.— 26 200 человек пехоты, на содержание кото­рых Россия обязалась до победного окончания войны ежегодно выплачивать 200 000 рублей. На бюджет государства ложилось, таким образом, тяжкое бремя, но с этим пришлось мириться, ибо другого выхода у Петра не было. Правда, в до­говоре была сделана оговорка, перечеркивавшая обязательство России выплачивать 200-тысячную субсидию: поляки ее лишались, если не набирали 48-тысячную ар­мию.

 Что касается Мустафы-аги, приглашенного из Петербурга, где он находился, в Нарву, то на этого «дипломата», как сдается, ничто не могло оказать какого-

либо влияния. Ему был вручен ответ Петра султану с отклонением всех претензий султанского двора — и на уничтожение азовского флота, и на разрушение Камен­ного Затона. Мустафа-ага отправился на родину, но в Каменном Затоне совершил едва ли не самый гнусный поступок. В Москве ему приглянулся царский портрет, украшавший триумфальную арку. Петр подарил свою персону послу, и тот «вос­принял будто приятно и в великую милость взял ее с собою». Однако, находясь в Каменном Затоне, последнем пункте его пребывания на русской территории, он кинул персону под лавку, предварительно ее «изрезав и замарав оную ругательно всяким смрадом, так что постыдно о том слышать».

 Несуразные поступки Мустафа-ага совершал и в Стамбуле. Так, он заявил, что подвергался притеснениям в Москве, хотя в действительности дипломатическая служба стремилась удовлетворить его малейшее желание — от подарка собольей шубы по случаю наступившей зимы до отправления к нему двух «девок-татарок», заменявших жен. Более того, посол не передал султану и везиру послание Петра и Головина в ответ на претензии султанского двора к русскому. Мнение о Мустафе-аге круто изменилось. Если раньше его считали «великим и чесным человеком», то после возвращения из России и многочисленных представлений Толстого, тре­бовавшего казни посла, везир заявлял, что Мустафа-ага «совершенный дурак и учинил-де то (с портретом царя.— Н. П.) безумством». Наказание Мустафы-аги ограничилось отстранением его от дел .

 Из Нарвы царь отправился в Москву. Там он намеревался проводить счастли­вый для него 1704 год и отпраздновать одержанные победы. В Вышнем Волочке Петр остановился на несколько дней для осмотра Тверцы и Меты, чтобы определить место их соединения. Здесь царь распорядился рыть Вышневолоцкий канал. 15 декабря Петр прибыл в Бутырки, но въезжать в Москву не спешил, так как ожидал доставки трофейной артиллерии из Дерпта и Нарвы. Этому параду — видимо, са­мому торжественному со времени начала Северной войны — царь придавал особое значение, что видно из его письма Апраксину в Воронеж, отправленного 25 но­ября из Нарвы, в котором он притлашал на церемонию не только Федора Матвееви­ча, но и работавших на верфи иностранных мастеров: «...вы извольте также поспе­шить, чтоб вам видеть церемонию входа; извольте же взять с собою и Скляева (на малое время), также и англичан, мастеров однех». Аналогичное письмо Петр отправил и олонецкому коменданту Ивану Яковлевичу Яковлеву: « Как сие получите, извольте всех мастеров английских отпустить к Москве на время». Петр рассчи­тывал, что об увиденном англичане сообщат своим соотечественникам и слава о победе русского оружия разнесется по свету не только по официальным каналам, но и благодаря частным письмам.

 Торжественный въезд в столицу состоялся 19 декабря. В церемонии участво­вали 159 пленных офицеров во главе с генералом Горном. Как и всегда, палили из пушек и у Триумфальных ворот произносились хвалебные речи в честь победите­лей. «Народ смотрел с изумлением и любопытством на пленных шведов, на их оружие, влекомое с презрением, на торжествующих своих соотечественников и начал мириться с нововведением». Эти вещие слова принадлежат Александру Сер­геевичу Пушкину, заимствовавшему их у И. И. Голикова .

У Петра было много оснований провожать 1704 год в оптимистическом настрое­нии. Всего четыре зимы отделяли первую Нарву от второй, но как разительно отли­чались они друг от друга. Тогда русская армия была способна заниматься лишь «младенческим игранием», теперь она вступила в пору юности. Тогда она потер­пела поражение, теперь торжествовала победу. То, что доводилось наблюдать Пет­ру, радовало глаз, и в его письмах 1704 г. звучат ранее не встречавшиеся оценки виденного. «Здесь обрели мы людей в добром порядке»,— писал он из-под Дерпта. Из Пскова: «У нас все добро и весело». С Олонецкой верфи: «Здесь, слава Богу, все изрядно». Из Воронежа:  «Здесь обрели все в добром порядке». Вести о «добром порядке» Петр стремился сделать достоянием населения.

 К традиционному средству извещения населения о важнейших событиях, происходивших в стране и за ее пределами,— церковному амвону присоединилось новое: с конца 1702 г. пропагандистом преобразований и военных успехов стала первая в России печатная газета — «Ведомости». В XVII в. при царском дворе вы­ходили в одном экземпляре рукописные «куранты», информировавшие о загранич­ных новостях царя и его приближенных. Хотя тираж петровских «Ведомостей» остался неизвестным, но совершенно очевидно, что они были рассчитаны на более широкий круг читателей, разнообразнее стал и перечень освещаемых вопросов. Газета печатала материалы о строительстве промышленных предприятий, поисках полезных ископаемых, сражениях на театре войны, важнейших событиях между­народной жизни.

 В первом номере «Ведомостей» сообщалось: «В Верхотурском уезде из ново­сибирской железной руды много пушек налито и железа вельми много сделано. И такого мягкого и доброго из шведской земли не привозили для того, что у них та­кого нет. А на Москве с привозом пуд стал 12 алтын». Огромный интерес представ­ляет заметка о партизанском движении, возглавляемом попом Иваном Окуловым, в Олонецком крае, тем более что другие источники на этот счет отсутствуют. 2 ян­варя 1703 г. «Ведомости» напечатали: «Города Олонца поп Иван Окулов, собрав охотников пеших с тысячу человек, ходил за рубеж в Свейскую границу и разбил свейские Ругозенскую, и Сумерскую, и Кенсурскую заставы. А на тех заставах шве­дов побил многое число и взял рейтарское знамя, барабаны и шпаг, фузей и лошадей довольно. А что взял запасов и пожитков он, поп, и тем удовольствовал солдат сво­их, а достальные пожитки и хлебные запасы, коих не мог забрать, все пожег» .

 Читатели узнавали из газеты об овладении русскими войсками Нотебургом, Дерптом, Нарвой, о трофеях, о том, что «московские школы умножаютсй», что в Навигацкой школе «больше 300 человек учатся и добре науку приемлют».

«Добрый порядок» не ускользнул и от иностранного дипломата. Английский посол Витворт пишет донесение в Лондон: русский царь «мощью собственного гения, почти без посторонней помощи, к 1705 г. достиг успехов, превосходящих всякие ожидания, и вскоре, конечно, возведет свое государство на степень могу­щества, грозную для соседей» 23. В проницательности и умении заглядывать в будущее Витворту не откажешь, но ни один пророк не мог предсказать, что салют в честь покорителей Дерпта и Нарвы будет отделен от салюта в честь победоносного мира еще 17 годами и что ближайшие из них окажутся самыми тяжкчми. Тогда судьба России подвергалась испытаниям, выдержать которые мог только народ, вооруженный мужеством и терпением.

 Январь и большую половину февраля 1705 г. Петр провел в Москве, а затем отправился в Воронеж, где задержался на два месяца. Там он спустил на воду 80-пушечный корабль, распорядился о сооружении свыше 20 военных судов, хлопотал на верфи в качестве корабельного мастера и 27 апреля возвратился в Москву. Делами в Воронеже царь остался доволен. Об этом можно судить по письмам, от­правленным на следующий день после прибытия туда, 22 февраля, Ф. М. Апрак­сину и А. Д. Меншикову. Апраксину: «Здесь, слава Богу, в добром порядке»; Мен-шикову: «Здесь обрели все в добром порядке». Удовлетворение сделанным не покидало царя и тогда, когда он намеревался покинуть воронежские верфи: «...сим временем расположено и управлено здесь, как никогда не бывало» .

 В начале мая царь собрался в Полоцк к своим войскам, видимо по настоятель­ной просьбе Меншикова, который в ожидании летней кампании 25 апреля писал из Витебска: «Не извольте умедлить, понеже зело время есть милости вашей быть». Петр отвечал: «И здесь не за гуляньем живем»,— намеревался отправиться в Полоцк, но в день выезда заболел и вернулся с пути в столицу. 5 мая, почувствовав облегчение, он вновь собрался в путь, но «чрездневная лихорадка задержала» его в Москве почти на целый месяц — до 31 мая. В письме царя, в котором он извещал фаворита о ходе своей болезни, есть фраза, лучше многих слов поведавшая о том, кем для Петра был Меншиков: «Гей, сколько от болезни, а паче от печали, что вре­мя пропадает, також разлучения с вами». Письмо было отправлено 8 мая, а 14 мая нетерпению царя наступил предел: «В которой болезни не меньши тоска разлуче­ния с вами, что я многажды в себе терпел; но ныне уже вяще не могу: извольте ко мне быть поскорее, чтоб мне веселяй было, о чем сам можешь рассудить». Вскоре дела у царя пошли на поправку. «В настоящее время,— доносил Витворт 23 мая 1705 г.,— царь совсем оправился от своей болезни и сегодня вышел прогуляться на воздух, но, я полагаю, пройдет еще около двух недель, прежде чем он решится выехать к армии, так как он все еще слаб» . Витворт ошибся: через неделю Петр неожиданно для всех выехал из Москвы.

 

  Среди неспециалистов бытует мнение о богатырском здоровье Петра и его богатырской силе, вероятно навеянное великолепным фильмом «Петр Первый» с блестящим актером Николаем Симоновым в заглавной роли. Но достаточно даже беглого взгляда на сохранившуюся до наших дней одежду из гардероба царя, чтобы убедиться в противоположном — телосложение у него было отнюдь не богатырское: при росте 2 метра 4 сантиметра он был настолько узкоплечим, что наш современник средней комплекции едва втиснется в его кафтан. Развеивает миф о необычном телосложении царя и размер его обуви — в переводе на современные мерки царские штиблеты имели 39-й размер. Конечно, сукно, из которого изготовлены кафтаны, за два с половиной века дало осадку — после пошива кафтан имел большие размеры, но в распоряжении историков имеются письменные свидетельства, из которых явствует, что болел Петр часто, почти ежегодно, причем болезни приковывали его к постели на продолжительное время. Он пользовался услугами врачей, но, находясь в пути, неизменно возил с собой аптечку, размещавшуюся в сундучке с многочис­ленными отсеками. Тут были порошки и микстуры, пробирки и ступки с пестиками.

 В зимние месяцы 1704—1705 гг. русские войска на западном театре войны не предпринимали боевых действий. Хотя 16 ноября 1704 г. Шереметев и получил при­каз царя, «когда реки станут», отправиться «с конницей (пристойным числом)... прямо на генерала Левенгаупта», хотя царь и предупреждал фельдмаршала, чтобы тот «по сему конечно учинил без отговорки», хотя, наконец, Борис Петрович и отве­чал царю 26 ноября: «...пойду изо Пскова немедленно», но поход не состоялся, похо­же, из-за отсутствия провианта, на что жаловался Шереметев в феврале 1705 г.

 Причина бездействия Шереметева, безучастно наблюдавшего, как неприятель концентрирует силы, чтобы выбить русские войска из Речи Посполитой, и не пред­принявшего ни малейшей попытки, чтобы помешать этому, состояла не столько в отсутствии провианта, сколько в его безынициативности и готовности бесконечно долго ожидать царского повеления. Такое поведение фельдмаршала вошло в повсед­невную практику и, очевидно, стало раздражать царя. В письме Шереметеву царь зло иронизировал, приводя следующую притчу: «И сие подобно, когда слуга, видя тонущего господина, не хочет его избавить, дондеже справится, написано ль то в его договоре, чтоб его из воды вынуть» .

 Отношения Петра с Шереметевым были достаточно сложными, чтобы на них остановиться подробнее. Царь, видимо, был твердо уверен, что Шереметев хотя и не обладал выдающимися полководческими дарованиями, но зря не погубит армию. Одно из несомненных достоинств фельдмаршала — основательность. Отправлялся он в поход лишь тогда, когда убеждался в том, что последняя пуговица была пришита к мундиру последнего солдата, что войско, двигавшееся в поход, с избыт­ком снабжено продовольствием, снаряжением, бомбами и прочим. Сталкивались,

таким образом, два темперамента: медлительность фельдмаршала и энергичные, не терпящие отлагательства действия царя. Именно поэтому, в частности, отноше­ния Петра и Шереметева никогда не были близкими.

Как уже упоминалось, у Петра была так называемая «компания» — группа его сподвижников, с которыми он поддерживал отношения, мало напоминавшие отношения подданного с государем. Одной из примет близости того или иного сподвижника к Петру является содержание и тональность переписки между ними. Только члены «компании» в письмах царю позволяли себе шутливые упоминания об Ивашке Хмельницком, описывали «баталии» с ним и понесенные поражения. Письма-донесения Шереметева царю отличались от корреспонденции членов «компании» прежде всего тем, что их автор крайне редко выходил за пределы де­ловой информации и переступал грань официального.

Другая примета близости к царю — обращение к нему корреспондентов. Од­нажды Петр выговаривал Федору Матвеевичу Апраксину за то, что тот, обращаясь к нему, приводил титул, и внушал ему: «Тебе можно знать (для того, что ты нашей компании), как писать» 28. Этот призыв царя нашел отклик и утвердился быстрее других. Титулатура исчезла из писем-донесений царю, хотя в обращении к нему сохранились оттенки и стилистические разночтения. Н. И. Репнин, например, начинал свои послания словами «Всемилостивейший царь-государь», Ф. М. Апрак­син — «Премилостивейший государь», Т. Н. Стрешнев — «Милостивейший госу­дарь мой», А. А. Курбатов — «Всемилостивейший великий государь»; слово «вели­кий» в последнем обращении не только дань традиции, но и свидетельство стремле­ния корреспондента подчеркнуть дистанцию между ним и царем. Существенные отклонения от общепринятого обращения допускали лишь два человека: А. Д. Меншиков и Ф. Ю. Ромодановский. Первый из них писал либо «Мой господин капитан», либо «Мой милостивый государь», а второй — «Господин капитан Петр Алексе­евич». Борис Петрович находился в ряду тех корреспондентов, кто писал «Премилостивейший государь».

Аналогичные разночтения прослеживаются и в заключительной фразе писем-донесений, предшествовавшей подписи корреспондента. Здесь общим для подав­ляющего числа писем является наличие слова «раб». Н. И. Репнин писал: «Ни­жайший раб твой князь Никита Репнин»; Ф. М. Апраксин: «Раб твой, всемило­стивейшего государя, Федор Апраксин»; Т. Н. Стрешнев: «Нижайший раб твой Тихон Стрешнев челом бью». Исключение составляли все те же Меншиков и Ромо­дановский — оба они ставили лишь свои подписи: «Александр Меншиков», «Князь Федор Ромодановский». Шереметев принадлежал к числу тех корреспонден­тов, подписи которых ближе к подписи олонецкого коменданта Ивана Яковле­вича Яковлева, подписывавшегося «Вашего величества нижайший раб Иван Яковлев». Правда, Борис Петрович подписывался витиеватее: «Раб твой Борис Шереметев рабское поклонение творю» или «Раб твой Борис Шереметев раб­ского поклонения отдаю».

 Итак, Шереметев не входил в «компанию» царя, не принадлежал к числу близких к нему людей. Быть может, это следует отнести на счет разницы в годах: фельдмаршал был старше царя на два десятилетия, и груз традиций на него давил с большей силой, чем на Апраксина и Репнина, но «князь-кесарь» Ромодановский являлся ровесником Бориса Петровича, и это соображение утрачивает силу. Скорее всего некоторая отчужденность Шереметева от царя развивалась по мере того, как царь ближе познавал недостатки своего фельдмаршала. Несомненно и другое — аристократа Шереметева, воспитанного в традициях придворной жизни XVII в., привыкшего к ее размеренному и повседневно торжественному ритму от трапезы до царских выходов, шокировала не столько простота обхождения царя, сколько окружение царя и роль в нем безродных выскочек.

Как бы то ни было, но неопровержимым является факт, что после первых побед над шведами в 1702—1704 гг., когда Шереметев командовал войсками при осаде трех крепостей — Нотебурга, Ниеншанца и Дерпта, он оказался в числе обойденных наградами. Сколько горечи и обиды содержит письмо Шереметева Меншикову с просьбой о заступничестве за него перед царем, не замечавшим его заслуг: «...прошу, братец, твоего жалованья, умилосердися надо мною, подай мне руку помощи. За что я опечален? Что мне обещано, до сего времени удержано, а жалованья мне против моего чину нет; всем его, государева, милость, жалованье, а мне нет, а вины мне никакой не объявлено; князь Никита Иванович (Репнин.— Н. П.) вотчинами меня вдвое богатее, и дом его старой, собраной, ему же жалованье; князь Михаиле Михайлович (Голицын.— Н. П.) пожалован вотчинами, ему же жалованье дается. Ей, государь, мой братец, в нищету прихожу...»  Даже если учесть особую склонность Бориса Петровича жаловаться на нищету и умение сочинять слезливые челобитные, требующие к себе критического отношения, то неопровержимым остается пренебрежение царя к заслугам Шереметева. Но тогда возникают вопросы, почему царь держал Бориса Петровича в роли первого лица в армии, почему он, когда тот будет просить в свое время об отставке, откажет в просьбе?

Ответить на вопросы не представляет труда, если обратить внимание на коман­дные ресурсы в армии, которыми располагал царь в первое десятилетие Северной войны. Вспомним, что полками, следовавшими к Нарве в 1700 г., сплошь командо­вали иностранные офицеры. Напомним, что и командование армией, осаждавшей Нарву в 1704 г., царь вручил фельдмаршалу-наемнику Огильви. В первое десяти­летие Северной войны проявили военное дарование А. Д. Меншиков, М. М. Голи­цын, Н. И. Репнин, но они лишь постигали военное ремесло, в то время как за плечами Шереметева был опыт командования войсками, воевавшими с крымскими татарами. Правда, чтобы воевать с регулярной армией, опыта ведения войны с иррегулярным войском было недостаточно, надлежало переучиваться, но мате­риальное обеспечение армии оставалось примерно одинаковым. Короче, у Петра не было выбора, но и Борис Петрович принадлежал к отнюдь не худшим кандидатам на высшую должность в армии.

Оправившись от хвори, Петр 12 июня 1705 г. прибыл в Полоцк, где была сосре­доточена вся русская армия, генералитет и министры. На военном совете 15 июня Шереметеву было поручено командовать походом против Левенгаупта, так и не состоявшимся в зимние месяцы. Цель похода была четко определена в первом пункте инструкции: «Идти в сей легкой поход (так, чтоб ни единого пешего не было) и искать с помощию Божиею над неприятелем поиск, а именно над гене­ралом Левенгауптом. Вся же сила сего походу состоит в том, чтоб оного отрезать от Риги», что обеспечит разгром шведского генерала.

 Поначалу дела у Шереметева складывались лучшим образом. Передовой отряд русских войск совершил удачное нападение на Митаву. Застигнутый врасплох гарнизон был почти полностью уничтожен. Предстояла встреча с главными силами Левенгаупта. Тот успел занять хорошо укрепленную позицию в окрестностях Гемауэртгофа, по русским источникам — у Мурмызы.

 15 июля созванный Шереметевым военный совет решил атаковать неприятеля, но не в лоб, а с применением военной хитрости, имитируя отступление во время атаки, чтобы выманить противника из лагеря и ударить по нему с фланга спря­танной в лесу кавалерией. Элемент аналогичной хитрости включал и план Левен­гаупта, причем шведскому генералу удалось обмануть некоторых русских полков­ников. Один из них, Кропотов, обнаружив перемещение в шведском лагере, прискакал к Шереметеву с сообщением, «что будто неприятель уходит». Ему показалось, что победа, а вместе с нею и добыча ускользают из рук, и он, не дождав-

шись распоряжений Шереметева, двинул свой полк в атаку. За ним пошли и другие полки. Так стихийно, в условиях, когда, по словам «Гистории Свейской войны», «пехота и пушки еще не поспели», завязался бой. Шереметеву ничего не оста­валось, как принять в нем участие, ибо надо было оказывать помощь драгунам, очертя голову бросившимся в атаку. Бой протекал с переменным успехом. Был момент, когда русские драгуны смяли неприятеля и казалось, что победа не за горами. Однако драгуны, вместо того чтобы развивать успех, принялись грабить неприятельский обоз. В это время шведы перестроили свои порядки и выправили положение. С наступлением темноты сражавшиеся оставили поле боя и укрылись в обозах. Лишь утром шведы подобрали 13 пушек и 10 знамен. Потери русских войск в живой силе составили около 2000 человек .

  Отступление русских войск Левенгаупт истолковал как свою крупную победу. Шведы праздновали ее две недели спустя. Лазутчик Шереметева, бывший свиде­телем торжеств в Митаве, сообщал фельдмаршалу: «...та веселость была не от серд­ца, для того, что они много добрых людей потеряли». Умиравших от ран не успе­вали отпевать в церквах Митавы. Действительно, о сокрушительном поражении Шереметева, как убеждал всех Левенгаупт, не могло быть и речи — обе стороны понесли огромный урон, причем военные историки считают, что шведы потеряли убитыми и ранеными больше, нежели русские. Английский посол Витворт доносил в Лондон: «...победа осталась за шведами, хотя победа кровавая, так как они поте­ряли множество солдат и нескольких храбрых офицеров убитыми, кроме того, насчитывают несколько сот раненых» .

  Сражение у Мурмызы было единственным, которое Шереметев проиграл за все долгие годы Северной войны. Оснований у фельдмаршала переживать неудачу было тем больше, что победу он уже держал за хвост («...мы, уже в руках своих имеюще победу»,— сказано в реляции), и она ускользнула от него из-за нелепой случайности. Конечно же известие о результатах сражения не доставило радости Петру. Еще не улегся гнев по поводу действий фельдмаршала под Дерптом, как он дал повод для нового недовольства. Царь, однако, сдержался и, более того, 25 июля, спустя 11 дней после сражения, обратился к фельдмаршалу со словами утешения, получившими хрестоматийную известность: «...також не извольте о бывшем неща-стии печальны быть (понеже всегдашняя удача много людей ввела в пагубу), но забывать и паче людей ободривать» .

В том же июле потерпели неудачу и объединенные силы саксонцев и поляков. И тех и других насчитывалось 7000 человек, но под Варшавой их разгромил 4-ты­сячный отряд шведов и овладел богатым обозом.

 Неприятный осадок, оставленный «конфузней» при Мурмызе, вскоре был предан забвению — его заслонили успешные действия русских войск под Митавой и Бауском. Митава капитулировала 5 сентября, а Бауск — 14 сентября, причем без осадных работ и бомбардировки. Правда, гарнизон этой крепости (Бауска) насчитывал 500 человек, а вся ее артиллерия — 55 единиц. Особенно радовало царя овладение Митавой, где достались богатые трофеи. В письме Ромодановскому и Меншикову царь, руководивший сражением, отметил, что «обретено с двести пу­шек», в том числе «мортирцы новой инвенции» (конструкции), но позже выясни­лось, что пушек «обретено» 295.

 Не успел царь вдоволь насладиться взятием Митавы, как пришло поразившее его известие с южной границы государства — в Астрахани началось восстание стрельцов, которые намерены идти на Москву. Новость пришла в Митаву от Бориса Алексеевича Голицына, начальника приказа Казанского дворца, в ведении которого находилась Астрахань.

 О мере тревоги царя, вызванной этим известием, явствуют принятые им ответ­ные меры. Уже на следующий день, 12 сентября, царь сообщил Т. Н. Стрешневу, -

что он откомандировал с театра военных действий «господина Шереметева с кон­ными и пешими полки» в надежде, что они будут в Москве через две недели. Царь требовал, чтобы «деньги из приказов, собрав, вывезли из Москвы или б с верными тайно где положили или закопали». О растерянности и неосведомленности о раз­махе движения свидетельствует также повеление вывезти из Москвы все имевшееся там оружие, а также задержать почту, отправляемую в Архангельск. Другой указ Петра был адресован Ф. М. Апраксину. Царь поручал воеводе попытаться локализовать события в Астрахани и не дать вовлечь в восстание Азов, Таган­рог и донских казаков .

 Рассмотрим в главных чертах события в Астрахани, которые вызвали столь серьезный переполох в правительственных кругах и привели в смятение самого Петра.

Астрахань являлась значительным торгово-промысловым центром страны. Как центр пограничной округи, она имела кремль с каменными стенами высотой от 7 до 11 метров и толщиной от 2,8 до 5,2 метра с семью мощными башнями. В кремле размещались воеводские и митрополичьи хоромы, зелейный двор и правительствен­ные учреждения. Белый город, в котором находились Житный, Табачный, Питей­ный и Кружечный дворы, тоже был обнесен стеной, но менее мощной. Белый город являлся торговым центром Астрахани. Самой обширной частью Астрахани был Земляной город, где жили служилые и торгово-промысловые люди, а также иноземные купцы. Они жили слободами, среди которых наиболее многочислен­ными были армянская (400 человек) и индусская (208 человек), затем следовали слободы, населенные бухарскими и гилянскими купцами.

Как видим, национальный состав населения города отличался значительной пестротой; столь же пестрым был и социальный состав. Самой многочисленной частью его являлись стрельцы и солдаты. Среди первых было немало участни­ков стрелецких бунтов 1682 и 1698 гг., высланных сюда из Москвы. Благополу­чие большинства стрельцов строилось на получаемом ими довольно скудном денеж­ном и хлебном жалованье, а также на доходах от найма у своей же братии — стрельцов, живших в достатке и владевших несколькими лавками или мастерски­ми. Особый колорит городу придавали бурлаки и ярыжки, обслуживавшие мно­гочисленные караваны стругов с рыбой, икрой, солью, а также хлебом, которого сами астраханцы и население округи не возделывали, а также рыбные промыслы, составлявшие главное богатство дельты Волги.

 Дореволюционные историки Н. Г. Устрялов и С. М. Соловьев связывали начало астраханского восстания с распространявшейся по городу молвой о том, что в скором времени девицы брачного возраста будут выданы замуж за инозем­цев. Чтобы избежать такого надругательства, астраханцы срочно создавали супру­жеские пары и устраивали свадебные торжества. В воскресенье 30 июля было сыграно 100 свадеб, и перепившиеся стрельцы в четвертом часу ночи ударили в набат, вслед за которым началась кровавая драма расправы взбунтовавшейся черни с начальными людьми и иноземцами.

 Полностью игнорировать значение свадеб и пьяного угара вряд ли правиль­но, но им принадлежала всего лишь роль катализатора, а глубинные причины, вызвавшие движение, были обусловлены тяготами войны и варварскими приемами осуществления преобразовательных начинаний. И тяготы войны, и варварские приемы борьбы с варварством ложились на все население страны, но с особой силой они сказывались на жителях окраинного города, где ничто не ограничивало произвола ни местной администрации, ни полковых командиров солдатских и стре­лецких полков. Особенно усердствовал воевода Тимофей Иванович Ржевский, чело­век столь же алчный и жестокий, как и тупой. Он участвовал в спекуляции хле­бом — продавал его по вздутым ценам в месяцы, когда на Волге прекращалась навигация. Стрельцов он использовал как собственных крепостных; принуждал их для личных нужд заготавливать дрова, косить сено, ловить рыбу, пасти скот, нанимал их в услужение богатеям, а заработанные ими деньги клал в свой карман. Но положение стрельцов и солдат определялось не столько выполнением работ в пользу воеводы, сколько общим увеличением их повинностей: помимо караульной и гарнизонной службы они выполняли многочисленные казенные работы в качестве гребцов, кормщиков, грузчиков, дровосеков и т. д. Самыми обременительными работами считались сооружение селитряного завода, варка селитры и особенно заготовка дров, на которой одновременно иногда работало по 600—700 человек.

Поскольку стрельцы сочетали государеву службу с торгами и промыслами, то имущественное положение их было неоднородно: для одних хлебное и денежное жалованье являлось основным источником существования, дополняемым заработ­ками по найму; для других жалованье было всего лишь подспорьем к доходам, из­влекаемым из занятий торговлей и ремеслом.

  Не отставали от воеводы стрелецкие и солдатские полковники. Рассуждали они так: «Воевода-де сидит в городе, хочет с города сыт быть, а я-де полку полков­ник, завсегда хочу с полка сыт быть и напредки, покуда поживу в полку, буду сыт и стану брать». Вслед за воеводой полковники и офицеры истязали стрельцов и солдат, присваивали их жалованье, использовали их для личных услуг и т. д.

 Две правительственные меры в одинаковой степени задевали интересы как слу­жилых людей, так и посадских: речь идет об обложении всех видов городской торговли, в том числе и мелочной, такими налогами, что сумма налоговых сборов нередко превышала стоимость продаваемых товаров; другой мерой, вызывавшей всеобщее возмущение астраханцев, было ретивое и суровое выполнение воеводой царских указов о брадобритии и немецком платье. Наряды из солдат и стрельцов под командованием офицеров ловили на оживленных улицах бородачей и тут же отрезали у них бороды, иногда прихватывая и кожу. Ножницами они пользова­лись и для укорачивания старорусской одежды.

Итак, причин для недовольства разных слоев населения Астрахани было боль­ше чем достаточно. Инициаторами движения в четвертый раз выступили стрельцы. Один из них, Григорий Артемьев, позже скажет на следствии, что «учал умышлять до зачину бунта за месяц, собою». Два других стрельца, Иван Васильевич Шелу-дяк и Гурий Агеев, вели разговоры среди знакомых о злоупотреблениях воеводы и полковников и призывали «свою братью к бунту». Заговорщики Г. Артемьев, Г. Агеев, И. Шелудяк и др., как они показали па следствии, «до бунту за неделю сходясь меж собою друг другу в домы, и к лавкам, и к церкви Николая Чудотворца, меж собою о том, чтоб учинить бунт, воеводу и начальных людей побить^ и за веру и за правду постоять, и усов и бород не брить, и немецкого платья не носить, говорили и советовали, и что у них о том в полках совет есть и к тому делу люди готовы, меж собою друг другу сказывали» .

 Благодаря исследованию Н. Б. Голиковой можно считать бесспорно доказан­ными два положения: в Астрахани существовал заговор, непосредственная цель которого состояла в том, чтобы «воеводу и начальных людей побить»; инициатора­ми и руководителями этого заговора являлись стрельцы. Более того, были назна­чены день и час восстания, сигналом к которому должен был стать набат. Но из этого следует, что свадебные пиршества не играли роли, которую им приписывали С. М. Соловьев и Н. Г. Устрялов.

Равным образом бесспорным является и вывод Н. Б. Голиковой о том, что движение на первом этапе являлось стрелецким. По зову набата на Успенскую