ARMYRU

22-12-2007 13:16

Поведение человека в экстремальных условиях

  На грани — и за ней

 

 Поведение человека

 в экстремальных условиях

 

 Должен сразу предупредить, что это тема тяжелая, мрачная,— примером экстремальных условий будут служить гитлеровские конц­лагеря. Дело в том, что лагеря уже с ранней юности внушали мне животный ужас и одновременно — притяги­вали к себе. Только став взрослым, я смог разобраться в этой мешанине чувств.

 Прежде всего, оказывается, как только начинаешь задумываться над тем, что происхо­дило в этих лагерях, внимательно читать книгу и смотреть фильмы, то сразу возникает мно­жество вопросов. Вот лишь некоторые из них.

 

1.  Почему было так мало случаев сопро­тивления? Обычная картина — колонну в тысячу человек ведут на работу три эсэсовца с собакой. Заключенные — немцы, они — на своей, родной земле. Ну почему не вце­питься зубами в горло этим эсэсовцам и не бежать? Почему лагерем в двадцать ты­сяч заключенных легко управляла эсэсовская администрация в сто человек — и всегда был полный порядок?

2. Почему заключенных так плохо кор­мили — на грани выживания? Ведь конц­лагеря выполняли в Германии определенную экономическую функцию, у них был план, про­изводственная программа. А с 1939 года, с начала второй мировой войны, они стали работать и на войну. Рабочий день в лагере продолжался шестнадцать — восемнадцать ча­сов, выходных не было. Казалось бы, немцы, такие дотошные и предусмотрительные, должны были понимать, что если заключенных кор­мить лучше, то и работать они будут лучше. Ведь в Германии не было голода, с продовольст­вием у них было все в порядке почти до самого последнего дня войны.

3. Обычная ситуация, мы знаем ее по фильмам и книжкам. В лагерь попадают два человека. Один — высокий, сильный, мужест­венный и т. д. Другой — невзрачный, не приспособленный к жизни, в очках и т. п. Но вот проходит всего несколько месяцев — и что мы видим? Тот, сильный, мужествен­ный, буквально разваливается у нас на глазах, становится доносчиком, превращается в ни­что — и погибает. А другой, в очках, несмотря ни на что, остается человеком, поддерживает своих товарищей по несчастью, совершает подвиг г Почему?

4. Группа заключенных загружает вагоны песком. Вдруг эсэсовец ни с того ни с сего приказывает им бросить лопаты и грузить песок руками. Или хрестоматийное выкапывание и закапывание канав, перетаскивание камней из одной кучи в другую и назад. Зачем? Конечно, среди эсэсовцев попадались и такие, которым страдание узников доставляло особое наслаждение, но это не объяснение, по­скольку в большинстве случаев это были самые обычные немцы.

 

 Это вопросы, на которые трудно ответить. И я привел лишь несколько, есть еще много других: почему запрещалось иметь часы, хра­нить фотографии близких... Все непонятное — притягивает.

  А теперь — самое главное. Привычная сцена из лагерной жизни: эсэсовец застав­ляет группу заключенных выполнять бес­смысленные «упражнения»: «Встать! Лечь! Встать! Лечь!» Смотришь — и волосы начи­нают шевелиться на голове, тебя охватывает животный ужас. Вроде бы ничего страшного. Мы привыкли видеть большие группы людей, согласованно выполняющих команды,— строй солдат, массовые гимнастические упражнения. Дело, однако, в том, что когда дают команду, то между ее получением и началом испол­нения есть небольшой зазор — нужно время на обработку команды внутри человека. Как бы мал ни был этот зазор, наблюдатель легко его улавливает. Так вот. У заключен­ного этого зазора нет. Команда мгновенно проваливается в исполнительные органы. Обра­ботки внутри не происходит, потому что «нутра» — нет. У этого существа (это не человек) нет внутреннего содержания, нет личности, нет души — как хочешь это назы­вай. Ты понимаешь это кожей — и тебя сжимает страх. Ты понимаешь, что и с тобой можно сделать то же самое. Такое существо дальше я буду называть «идеальным заклю­ченным». Оно похоже на модель, управляе­мую по радио: один человек переключает кнопки на пульте управления — и тысячи, миллионы «идеальных заключенных» выпол­няют нужные движения. Задачей гитлеровских концлагерей поначалу и было научиться превращать нормального, здорового человека за три года в, «идеального заключенного». Как? Об этом я и собираюсь рассказать.

  Мой план таков: сначала — автор книги, из которой я обо всем этом узнал, и сама книга, потому что история ее создания поучи­тельна. Затем основное содержание — мето­дика разрушения личности в условиях конц­лагеря и некоторые способы психологической защиты, за которые цеплялись заключенные. Окончу я разделом о том, какую роль играли концентрационные лагеря в жизни тогдашней Германии, в жизни свободного немца.

 

             Бруно Беттельгейм

 

 Родился в 1903 году в Вене, по образова­нию — детский врач, тот, кого мы теперь назвали бы «детский психотерапевт». Он — представитель известной венской школы психо­анализа. Поначалу — последователь Фрейда, позже отошел от «ортодоксального» психо­анализа и разрабатывал свою собственную тему, суть которой — влияние среды на становление и поведение человека. Всю жизнь Беттельгейм лечит детей и написал-про них много замечательных книг.

 Переломными для него стали два года — 1938 и 1939, которые он просидел в концлагере, сначала в Дахау, а затем в Бухенвальде. В 1939 году его выпустили, и он уехал в США. Там организовал знаменитую ортогенетическую школу имени Сони Шенкман при Чикагском университете для детей с психическими трав­мами и расстройствами. В этой Школе он про­жил вместе со своими воспитанниками боль­ше двадцати лет. (Об этой Школе и идет речь в его книге «Не только любовь».) В последние годы Беттельгейм отошел от ру­ководства Школой — возраст дает о себе знать, но по-прежнему его жизнь связана с детьми. Он организовал консультацию для родителей, где вместе с ними пытался понять «труд­ных» детей. Он пишет книги, ездит по разным странам, выступает по телевидению.

 Но вернемся к концлагерям. Примерно через три месяца пребывания в лагере Беттельгейм стал понимать, что сходит с ума. Он обратил внимание на то, что включился в . некую странную деятельность, которой все узники предавались, как только выпадала свободная минутка. Вместо того чтобы использовать эти редкие мгновения для отдыха — поспать, почитать,— заключенные исступленно обсуж­дали следующие темы: возможные смены и перестановки в лагерной администрации и их последствия для заключенных, догадки о том, что завезут завтра в лагерный магазинчик, международное положение (например, будет ли Турция выступать на стороне Германии в случае войны). Ненормальность этой деятельности, которой Беттельгейм поначалу даже не мог придумать название, сразу бросалась в глаза: ведь узники были лишены какой бы то ни было информации о том, что они с таким, жаром обсуждали, поскольку в лагере никогда ни о чем ничего не известно. Кроме того, общее настрое­ние, атмосфера этих разговоров — все, что ни произойдет, все — к худшему. В результате, заключенные оказывались в еще более угнетен­ном состоянии, чем они были до этого.

 И тут Беттельгейм принял решение, которое и сделало его Беттельгеймом. Чтобы не сойти с ума, он как профессиональный психолог займется изучением этого, несомненно болез­ненного, поведения человека в концлагере. Так родилась книга «Просвещенное сердце». Но это еще не все.  В лагере запрещалось держать карандаш и бумагу, делать записи. Беттельгейму пришлось писать эту книгу «в уме» — долгими, бесконечными часами работая лопатой' или перетаскивая камни, заучивать наизусть строчку за строчкой.

 Забегая вперед, скажу, что по мере продви­жения к состоянию «идеального заключенно­го» у человека появляется амнезия — частич­ная потеря памяти. Распад личности — распад цельной картины мира. Для узника становится реальным только то, что происхо­дит внутри лагеря. Весь мир за пределами колючей проволоки нереален, его не суще­ствует. Все болезненные, мучительные воспо­минания о семье, близких, о прошлой нор­мальной жизни подавляются. Человек начи­нает забывать то, чего нельзя забыть,— имена своих родителей, название родного города... Он видит: с ним. происходит что-то ужасное, и этот ужас ускоряет разрушитель­ный процесс, идущий в его душе. Книга, которую Беттельгейм «писал» в лагере, спасла ему жизнь — защитила от лагеря, позволи­ла остаться человеком.

 К моменту выхода из лагеря она была почти готова — оставалось только ее запи­сать. Это большая книга — в ней триста страниц. (Бруно Беттельгейм. «Просвещенное сердце» —: Bruno Bettelgeim, The informed heart, N. Y., 1960.)

 

 Методика превращения человека в «идеального заключенного»

Впадание в детство

 

 Суть метода — прививание взрослому психологии ребенка. Это проявляется в лагере повсюду. Хроническое недоедание заставляет человека все время думать о еде. Постоянные темы разговоров заключенных: что давали или будут давать в столовой, что удалось достать в лагерном магазине, стащить со склада, выме­нять на что-нибудь Ценное, что едят эсэсовцы и т. п. Далее, в лагере особое, преувеличен­ное внимание — чистоте. У заключенных все время проверяют чистоту рук, ушей, обуви, постели. Как их наказывают? Взрослому человеку при всем честном народе снимают штаны и сте­гают его розгами — типично детское наказа­ние. Далее, в лагере действует огромное число законов, предписаний, инструкций, постановле­ний и так далее. Причем многие из них неиз­вестны заключенным, зачастую противоречат друг другу и создают в лагере такую обстанов­ку, в которой каждый твой шаг — нарушение. Ты все время находишься в состоянии нашко­дившего школьника — тебя все время есть за что наказать.

 В результате — взрослый человек начинает вести себя, как ребенок. В лагере между заклю­ченными нет сильных, постоянных привязан­ностей, нет настоящей дружбы. Узники — как дети, то поссорятся, то помирятся, то снова ссо­рятся. Этические нормы — детские. Заслугой считается украсть, утащить что-нибудь из ла­герного хозяйства. В лагере полно доброволь­ных доносчиков, хотя доносительство никак не вознаграждается, не создает лучших условий, не спасает от газовой камеры.

Эпизод из моего школьного детства. Как-то в классе третьем-четвертом у нас в школе за­вели такой порядок. Утром у входа нас встреча­ла милая пионервожатая в белом халатике с красным крестом. Мы показывали ей ладош­ки и входили в школу. Если у тебя ладош­ки грязные, ты отправляешься в умывалку, а затем в класс. Никого не наказывают, не высмеивают — инцидент на этом считается исчерпаным. Но я до сих пор помню то неясное чувство неловкости, стыда, унижения, от кото­рого я смог отделаться, только прочитав Беттельгейма. Казалось бы, всё правильно: чистота — залог здоровья. Но когда тебе десять лет, ты — взрослый человек, а эти ладошки низводят тебя до уровня трехлетнего ребенка.

 

   Коллективная ответственность

 

 В лагере не наказывают именно того чело­века, который совершил проступок. Наказанию подвергается вся группа заключенных, в кото­рой находился провинившийся. Если нарушение произошло в бараке, наказывают весь барак, ес­ли во время работы — всю рабочую коман­ду. Бывали случаи, когда и весь лагерь отвечал за проступок одного человека. Этот метод хо­рош тем, что заставляет самих заключенных следить, чтобы в лагере всегда все было в пол­ном порядке. Тебе не дадут совершить под­вига, поступка твои же товарищи по не­счастью — они вовремя свяжут тебя по рукам и ногам. Парадоксальная ситуация — интере­сы эсэсовцев и заключенных начинают совпа­дать.

Легко понять, что возможность нести от­ветственность за свои собственные поступки — это сильное душеукрепляющее .средство, и в ла­гере оно недопустимо.

 

Не высовывайся

 

В лагере постоянно, примерно на одном уров­не, поддерживается «фон террора»: время от времени на глазах у заключенных кого-то секут розгами, расстреливают, посылают в га­зовую камеру. Вот стоит эсэсовец. Он чувству­ет, что для поддержания этого фона уже пора кого-то .наказать. Кого выбрать, когда все такие неразличимые — одинаково постриженные, в одинаковых полосатых пижамах? Того, кто хоть чем-то выделяется из общей массы, то есть еще сохранил что-то свое, индивидуальное.

 Сила этого метода в том, что человек в сво­ем естественном стремлении к безопасности станет сам производить внутреннюю работу по разрушению своей личности, чтобы слиться с этой серо-полосатой массой, стать неотличи­мым.

 

Не смотри

 

Еще одна сцена из лагерной жизни. Эсэсо­вец измывается над своей жертвой. К месту дей­ствия приближается группа заключенных. Мет­ров за десять они все, как по команде, демонстративно поворачивают головы в другую сторону и переходят на бег трусцой. Эсэсовец останавливает их: «Смотрите — так будет со всяким, кто осмелится...». Что же происхо­дит? Все правильно — заключенные показы­вают эсэсовцу, что они «не видят» того, что им не положено видеть, но видят, если им это прикажут. Суть метода — подмена естествен­ных, спонтанных реакций человека реакциями по приказу: прикажут — вижу, прикажут — не вижу.

Почему в лагере запрещено носить часы? Имея часы, ты знаешь, сколько времени оста­лось до обеда, можешь распределить свои силы, сам что-то спланировать, сам, хоть в какой-то мере, управлять ситуацией. Это частный слу­чай общего правила — отсутствие в лагере информации о чем бы то ни было. Информа­ция — не просто удобство, это возможность самостоятельно оценить ситуацию, это какое-то право. А в лагере человек лишен даже «самого личного» права — права на смерть.Попытка самоубийства наказывалась... смерт­ной казнью.

 

Утренняя зарядка

 

Завыла сирена. 45 минут — на то, чтобы встать, прибрать постель, совершить утренний туалет, выпить чашечку теплой жидкости, на­зываемой «кофе», и построиться на плацу. За­правке постелей — особое внимание. Все долж­но иметь абсолютно правильную геометриче­скую форму: углы — прямые, поверхности — плоские. Подушка — в форме куба, одеяло, на которое специально нанесен симметричный прямоугольный рисунок, должно быть сложе­но способом, соответствующим этому рисунку. И не просто одна постель, но и ряд их в одном проходе должны быть выстелены по струнке — иногда эсэсовцы проверяют заправку постелей с помощью геодезических приборов.

Теперь представьте себе барак, двух- или трехэтажные нары, а на них — люди, разбу­женные сиреной после шестичасового заполнен­ного кошмаром сна. Тот, кто наверху, неиз­бежно портит все тому, кто внизу. И если хоть одна постель будет убрана неправильно, постра­дают все. А у тебя только 45 минут. Идет зарядка, зарядка враждой и ненавистью к свое­му же товарищу, заключенному.

 Но вот с постелями покончено, теперь — в туалет. Ну, туалет — это слишком сильно сказано. На барак в тысячу человек — пять открытых всем ветрам и взорам толчков. Выстраивается очередь. У всех заключенных из-за плохого питания, тяжелой работы и об­щей нервной обстановки трудности с желудком. Очередь двигается невыносимо медленно. Она начинает подгонять человека, занимающего толчок, оскорблениями, насмешками. Надо ус­петь, потому что потом, во время работы, если тебя прихватит, придется идти к эсэсов­цу и, превратившись в ребенка, выпрашивать у него разрешение сходить в туалет. Вдо­воль поиздевавшись над тобой, он может раз­решить. А может — не разрешить.

 Идет утренняя зарядка злобой и ненавистью, которой должно хватить на весь день. Эта едкая кислота, накапливаясь внутри человека, обращается против него самого — разъедает его существо.

 

Защита - работа

 

Если мы ищем средство самоутверждения, что-то такое, на основе чего можно строить, а не ломать, то первое, приходящее в голову, это работа. Человек может думать так: «Ну ладно. Я вижу, что творится вокруг. Но то, что я делаю, я делаю хорошо. Я — специа­лист, меня уважают, и этого у меня не отни­мешь». Конечно, в лагере не так уж много возможностей для квалифицированного труда, но кое-что все же есть — небольшие заводы, мастерские и так далее. Представим себе ин­теллигента, который попадает, скажем, на кир­пичный завод. Поначалу у него все валится из рук, вместо кирпичей — причудливой фор­мы лепешки. Но он очень старается. И вот месяца через три он уже делает вполне при­личные кирпичи. Они и ему самому нравятся, да и другим не стыдно показать. Правда, одна мысль не дает ему покоя — а куда идут его красивые кирпичи? В соседнем лагере стро­ится крематорий, в котором будут сожжены тысячи, миллионы людей. А может быть, и он сам. «И я своими кирпичами участвую в строи­тельстве этого крематория». Можно, конечно, посильнее зажмуриться и сосредоточиться на совершенствовании формы кирпичей. Но как только эсэсовцы замечают, что у заключенного кирпичи начинают получаться, его сразу же пе­реводят на другую — самую грязную и тяже­лую работу. Цель — показать тебе, что от твоего умения, старания, от тебя ничего не зависит. Ты будешь делать то, что может сделать любой. Еще лучше, если эта работа к тому же и бессмысленна. Отсюда перетаски­вание камней с места на место и погрузка песка в вагоны ладонями.

 Я говорил уже, что доносчики не пользо­вались в лагере никакими привилегиями. Принцип тот же самый — нельзя допустить, чтобы заключенный мог бы сам чего-то достичь, своими действиями повлиять на свое положе­ние. Таким образом, у человека выбивается из рук мощное защитное средство — работа.

 

     Элита

 

 Другое сильнодействующее средство само­утверждения — власть. Управлять другими людьми, принимать решения, нести ответствен­ность за судьбы этих людей — все это, не­сомненно, цементирует личность человека. И в концлагере такая возможность существу­ет. Потому что всей жизнью концлагеря уп­равляют заключенные.

В бараке — это староста, а в больших бара­ках, состоящих из отделений, ему подчиняются старосты отделений. Бараки объединены в «ост­рова», и есть старосты островов, а на самом верху — староста лагеря. Капо, начальник ра­бочей группы,— заключенный, начальники сто­ловой, мастерских, поликлиники — заключен­ные. И потому, в частности, сотня эсэсовцев может управлять лагерем в несколько десятков тысяч человек, что почти всю работу за них выполняют сами заключенные. Представителей этой разветвленной, многоярусной иерархии на­зывают в концлагере «элитой».

 Человек, прорвавшийся в элиту, действитель­но обладает властью. Но он не может не созна­вать, что его цели полностью совпадают с це­лями эсэсовской администрации. Если ты — староста, то, защищая себя и людей из своего барака, ты должен стремиться к тому, чтобы в бараке всегда был полный порядок. А это как раз то, к чему стремится и эсэсовец. И мысль о том, что ты становишься актив­ным соучастником всего, что творится в ла­гере, отравляет твою душу. Конечно, ты мо­жешь спасти своего человека от газовой камеры. Но вместо него ты все равно дол­жен внести в список кого-нибудь другого. И по­ставить под этим списком свою подпись.

 И еще. Поразительно, как быстро человек, попавший в элиту, забывает те лишения и страдания, которые он терпел, когда был обыкновенным заключенным. Дело в том, что жизнь элиты резко отличается от жизни заклю­ченных. Элита питается значительно • лучше и отдельно, она лучше одета, меньше работает, больше времени проводит в помещении. Неко­торые даже живут в отдельных комнатах. И вот староста посылает на смерть заклю­ченного, которого он застал за одним из самых страшных преступлений — когда тот рылся в помойке в надежде найти картофельную ше­луху. Староста, который еще три месяца назад полжизни бы отдал за пригоршню этой шелу­хи, теперь представить себе не может, как это можно быть таким голодным. Это удивитель­ное свойство человеческой психики — попав из невыносимых условий в более благополуч­ные, человек быстро и начисто все забыва­ет. Поэтому староста не может залезть в шку­ру заключенного, взглянуть на мир его глазами. Для старосты это существо другой породы, и здесь он тоже сближается с эсэсовцем, пере­ходя на другую сторону колючей проволоки.

 

Самоучитель по выживанию

 

 Книга Беттельгейма «Просвещенное сердце» переведена на много языков. Автор предисло­вия к французскому изданию назвал ее «само­учителем по выживанию». Оба слова здесь важ­ны. Во-первых, она помогает человеку защи­тить свою личность от разрушения, а в экстре­мальных условиях это равносильно физиче­скому выживанию. Во-вторых, в книге можно найти много конкретных «правил поведения». Они не собраны в одном разделе — эту книжку надо читать самому и самому выбрать из нее то, что тебе лично подходит. Это, действи­тельно, самоучитель.

Итак, представим себе, что мы оказываемся в концлагере. И так же, как и Беттельгейм, очень скоро начинаем понимать, что еще немно­го — и нам крышка. Надо сопротивляться. Но как? Первый шаг к спасению — понять, чему надо сопротивляться (знание — сила). Лагерь хочет превратить нас в «идеальных заключенных», разрушив, с нашей же помощью, нашу личность. Значит, сопротивляться — это укрепить ее, сделать ее твердой, найти способы самоутверждения.

 Самое общее правило — создать вокруг себя Область Автономного Поведения. Область, внутри которой можно самостоятельно совер­шать поступки и нести за них ответствен­ность. Эту область ты тоже выбираешь сам, исходя из склада характера. Это может быть очень маленькая область.

 Перескажу еще раз эпизод из лагерной жизни Беттельгейма, который я приводил, го­воря о воспитании детей . Беттельгейм, еще совсем новичок, сидя в столовой, брезгливо оттолкнул от себя миску с баландой. Его сосед, «старичок» — так в лагере называют заключен­ных с большим стажем, — дал ему совет: «Если хочешь быстро сдохнуть, тогда можешь не есть. Но если ты решил выжить, то за­помни: во-первых, ешь всякий раз, когда дают есть, во-вторых, спи или читай, когда предо­ставится свободная минута, и, в-третьих, чисти зубы по утрам». «Старичок» перечислил ему почти все, что в лагере не заставляют делать. Поэтому чистка зубов по утрам может быть поступком. Самое важное: поступки — не толь­ко то, что мы делаем. Это то, что делает нас. Это формообразующее средство.

 Мне очень по душе это место из книги. Здесь делается упор на личное, индивидуаль­ное сопротивление. Человек, зная, против чего он борется, борется в одиночку. Я очень не люблю это знаменитое: «Один в поле не воин». В истории, начиная с древней и до наших дней, были случаи, когда всего один человек говорил: «Нет. Не буду» и тем останавливал неправое дело. Но даже если не было видимых последствий его поступка, в лагере становилось одним «идеальным заключенным» меньше — значит, лагерь не победил.

 И еще — всякая Область Автономного Поведения хороша, но некоторые — в особен­ности. Беттельгейм рассказывает о двух фила­телистах, с которыми он вместе сидел. Они, конечно, очень быстро нашли друг друга и, улучив минутку, страстно обсуждали свои коллекции. Первое время это увлечение дава­ло им возможность сопротивляться лагерю. Но постепенно действие этого средства стало ослабевать — ведь коллёкции-то остались дома. А всего, что находится вне лагеря,— не суще­ствует. Судьба этих двух филателистов трагич­на. Они не смогли больше черпать силы из этого источника, дружба их расстроилась, и вскоре они погибли.

А вот научная работа Беттельгейма в лаге­ре — это пример совсем другой деятельности. Деятельности, непосредственно направленной на ту жизнь, которая его окружала. Надо доба­вить, что это было смертельно опасное ис­следование — ведь работа психолога связана с опросом «пациентов». Каким образом в лагере, кишащем доносчиками, его никто не выдал, можно объяснить только атмосферой, которую создавала вокруг личность Беттельгейма.

 Теперь, после этих общих рассуждений, я хочу сказать о двух конкретных прави­лах, выбранных из книжки.

 

 Черта

 

 В сознании человека все время должна на­ходиться черта — граница, которую он ни­когда, ни при каких условиях, не переступит. Совершая поступок, находящийся за этой чер­той, человек просто перестает быть собой, и поэтому его существование уже не имеет смыс­ла. Здесь важны две вещи. Первое — черта, которую ты для себя выбрал, постоянно долж­на находиться в твоем сознании. Второе — она может двигаться. Ведь условия в лагере меняются: то, что вчера еще было смертельно опасно, сегодня — вполне допустимо. Или наоборот. Конечно, черту нельзя двигать уж очень часто и, во всяком случае, нельзя дви­гать в тот момент, когда ты принимаешь ре­шение.

Вот реальный случай из жизни лагеря. Команда заключенных перетаскивает камни. Эсэсовец, присматривающий за их работой, вдруг замечает, что двое заключенных старают­ся выбирать камешки поменьше и этим на­рушают принцип «Не высовывайся». Требуется их наказать — эсэсовец приказывает им вы­копать для себя могилу и залезть в нее. За­тем он вызывает заключенного из соседней рабочей команды и приказывает ему закопать тех двоих живьем. Заключенный отказывается это сделать! Эсэсовец сопровождает приказ уда­рами приклада — снова отказ. Имя этого человека известно — им был польский аристо­крат Стшаска. Известно оно потому, что это был редчайший случай открытого неповинове­ния, за это в лагере — расстрел на месте. Но наш эсэсовец выказывает более глубокое понимание лагеря. Вот задача: как должен по­ступить эсэсовец? Пока читатель думает, поде­люсь с ним следующим наблюдением. Я увлек­ся этой книжкой давно и вот уже более деся­ти лет рассказываю и обсуждаю ее с самыми разными людьми. Й не было еще ни одного случая, чтобы кто-нибудь из моих слушателей не нашел правильного решения за эсэсовца.

Ну так что? Это очень просто. Надо, ра­зумеется, вынуть тех двоих из могилы, поса­дить туда Стшаску и приказать им его зако­пать. И они его закапывают. А теперь что? Когда голова Стшаски уже еле виднелась из-под земли, эсэсовец приказывает им снова поме­няться местами. Стшаску выкапывают, те двое — снова в могиле. На этот раз Стшаска их закапывает навечно...

 У Стшаски была черта, и, значит, он был еще человеком. Мало смысла было его рас­стрелять — он так и погиб бы вместе со своей чертой. Нужно было ее сломать, и те­перь Стшаска сам покатится по наклонной до­роге, ведущей к «идеальному заключенному».

 

   До черты

 

 Предположим, что тебе предстоит совершить гадкий поступок. Но он — до черты, поэтому все нормально, ты его совершишь. Правило заключается в том, что ты должен созна­тельно отнестись к этой ситуации: привести доводы в пользу этого поступка. «Да, это мерзкий поступок, но я его совершу, потому что иначе: а) я лишусь чего-нибудь важного, б) пострадает моя семья или в) пострадают мои товарищи, или г) ... и так далее.

 На первый взгляд — уж очень удобное правило. Все мы люди интеллигентные, а. это значит, что мы всегда сможем оправдать лю­бое свое поведение. Но не будем спешить, разберем такую ситуацию. Вот типичный лагер­ный метод. Собирают группу людей и на про­тяжении, скажем, часа читают им вслух что-нибудь такое, что и так развешано по всему лагерю.— правила лагерного поведения или ла­герные новости, или еще что-нибудь в этом роде. Это один из вариантов низведения взрослого до состояния ребенка — насильно читать ему вслух то, что он и так знает или сам может прочесть. Теперь посмотрим, как ведут себя заключенные. Вот они получили при­каз собраться в помещении, где происходит чтение вслух. Большинство сразу автоматиче­ски встает и идет, куда сказано, — приказ без помех проваливается в ноги. Другие на­чинают ерзать, как будто испытывают некото­рое неудобство. Они себя убеждают, что надо идти. А потом — идут. И это — замечатель­но, это значит, что они еще не прошли весь путь, ведущий к «идеальному заключен­ному». Самое страшное — автоматизм пове­дения: сказали — идешь.

 

«Мусульмане»

 

Итак, методика готова. Впереди — цель, которую рисовал перед собой Гитлер: он один за пультом управления — и миллионы «иде­альных заключенных», мгновенно исполняю­щих команды. Эта идеальная картина выглядит мрачно и безысходно. Но я хотел бы закон­чить обсуждение этого раздела на оптимисти­ческой ноте. Дело в том, что эта цель недости­жима.

 «Мусульманами» называли в концлагере за­ключенных, которые прекратили сопротивле­ние и уже не замечали ничего вокруг. Они перестали принимать пищу, следить за собой и лишь машинально выполняли приказы, посту­павшие извне. У них не осталось уже никаких внутренних побуждений. Если положить в руку «мусульманину» кусок хлеба, он машинально сжует его, уставившись в одну точку отсут­ствующим взглядом. Другие заключенные уз­навали «мусульманина» по характерной поход­ке — он шел, приволакивая ноги. Жить ему оставалось недолго, это — ходячий труп.

«Мусульманин» — и есть «идеальный заклю­ченный». Осталась одна оболочка, внутри — ни­чего нет, нет и стремления жить. А человек живет до тех пор, пока хочет жить. Создать «идеального заключенного» можно, но это будет нежизнеспособное существо. И если бы Гитлеру удался его план «перевоспитания» людей, то он получил бы целую Германию мертвецов.

 Теперь займемся теми, кого не удалось «перевоспитать». Ведь были заключенные, ко­торые выдержали и пять, и даже десять лет лагеря. Откуда у них запас прочности? Дело в том, что эти люди выросли и большую часть жизни прожили в дофашистской Герма­нии. Они создали в своей душе фундамент, на который можно было опереться. Вот эти «пережитки прошлого» и дали им силы сопро­тивляться давлению лагеря. Не все удалось сохранить, не обошлось, разумеется, без потерь: они стали не такими людьми, какими вошли в лагерь. Но они — выжили. И примерно к 1942 году, когда стало ясно, что программа перевоспитания Германии не дает нужных ре­зультатов, рабочие лагеря стали постепенно превращаться в лагеря уничтожения — ла­геря смерти. А новые уже строились сразу как лагеря смерти.

 Итак, взрослые люди оказались не очень под­ходящим материалом. А что если взять ребенка с чистой, как белый лист бумаги, душой и прямо со школы готовить его в «идеальные заключенные»? Или еще лучше — прямо с яс­лей. Так возникла фашистская молодежная организация «Гитлерюгенд». Довести этот экс­перимент до конца не удалось, но каков был бы результат, мы уже знаем.

 Теперь я хочу задать еще одну задачу. Необходимо разбить всех заключенных на не­сколько групп. В первую группу поместить тех, кто лучше всего мог сопротивляться лагерю, во вторую — тех, кто похуже, в третьих еще хуже, и так далее.

Читателю вновь предлагается немного поду­мать. А вот ответ, данный жизнью. В послед­ней группе — чиновники всех видов и мастей. Для них главное в жизни — это мундир, регалии, чины, отношение начальства. То есть все жизненные ценности — внешние. Попав в лагерь, они моментально всего этого лиша­ются и оказываются голыми. Основное досто­инство чиновника — умение слушаться — здесь оборачивается против него. И в резуль­тате быстрый распад личности.

 На втором месте — глубоко верующие люди. Это понятно — в нормальной жизни они занимались совершенствованием своей души. У них есть вера, и ее можно взять с собой в лагерь. И там она может даже укрепить­ся. Верующие в лагере стараются держаться вместе, помогают друг другу и поддерживают других заключенных.

На первом месте — люди, для которых честь намного важнее жизни. В старину это были аристократы, теперь — затрудняюсь най­ти нужное слово, пусть будет «аристократы духа».

Я считаю, мне повезло — первый раз я прочел «Трех мушкетеров» в сорок лет. И понял, что в деле укрепления своей личности  они — профессионалы. Они — живое воплощение мо­рального кодекса «строителя феодализма», они все время на виду. И они должны драться.

 Я не забуду чувство горечи, которое в дет­стве охватило меня, когда я узнал о дуэли Пушкина: «Ну зачем он дерется? Если бы не дрался, то написал бы...» Если бы не дрался, не был бы Пушкиным. И главная тема «Трех мушкетеров» — не Д'Артаньян, а Атос. Не­возможно представить себе Атоса, который, пе­реодевшись в женскую одежду, пробирается «на разведку» во вражескую крепость. Атос открыто въезжает на коне в стан неприятеля.

 Если же общество лишается «класса» людей, которые ценой собственной жизни поддержива­ют идеалы чести и достоинства на должном уровне, то этот уровень начинает падать. Но откуда им было браться? — вот вопрос, на ко­торый нелегко найти четкий ответ.

 

Концлагеря

и остальная Германия

 

После освобождения Германии от фашизма всему миру открылась страшная правда о гит­леровских концлагерях. Потрясенные всем уви­денным, союзники спрашивали у немцев, пере­живших фашизм, знали ли они о существо-' вании лагерей. И очень часто получали ответ: «Нет, мы ничего не знали». Это замечатель­ное свойство противоречивой человеческой пси­хики — не знать того, что знаешь, но страшно не хочешь знать.

 

Страх

 

Нельзя было не знать — о лагерях писали в газетах, говорилось по радио. Правда, никаких подробностей не сообщалось. Но это еще ху­же — если бы знать, что тебя там ждет, можно как-то подготовиться. А то — как смерть. Человек внезапно исчезает, и всё.

 И еще: чем отличается страна, в которой действует множество самых жестоких законов, от страны, в которой вообще никаких законов нет? В первом случае ты знаешь, за что и когда тебя повесят. А во втором — ты добро­порядочный немец, ходишь в церковь, слуша­ешься начальство, образцовый семьянин. И вдруг ночью стук в дверь — гестапо.

 Поначалу вроде бы ничего. В газетах и по радио — шумная кампания против цыган. Всех цыган — в лагерь. Но я не цыган, меня не заберут. Следующие на очереди — обитатели полусвета: содержатели ночных заведений, гомосексуалисты и так далее. Опять пронесло. Но дальше — хуже. Вот, какая-нибудь группа людей, сознавая важную роль, которую она иг­рает в обществе, начинает слишком много себе позволять. Например, врачи. Или адвокаты, ученые-физики и так далее. Они требуют для себя свободного доступа к информации, поездок за границу к коллегам. У них есть и духов­ный вождь — всемирно известный, всеми уважаемый ученый. С ними поступают так. Выбирают случайным образом каждого десято­го и — в лагерь. При этом их лидер может случайно в эту выборку и не попасть.

 Но вот — мой сосед по лестничной пло­щадке. Я его прекрасно знаю — абсолютно лояльный, преданный всем идеалам национал-социализма немец. Чуть что — «Хайль Гит­лер!». Ночью слышу, как подъезжает машина, гестаповцы поднимаются по лестнице, стук в соседнюю дверь. Теперь от страха уже не­куда деться.

 Жить в таком состоянии нельзя. Чувство самосохранения требует полностью слиться с  властью. Проникнуть не умом, а сердцем, всеми фибрами своей души в ее душу. Угады­вать мельчайшие колебания ее настроения. Раствориться в ней полностью. Но для этого надо сначала растворить свою. И человек на­чинает внутреннюю работу по уничтожению своей личности. Посмотрим на него, когда он читает газету. Собственно, он ее и не читает. Ведь газета создана не для того, чтобы служить окном в мир, в котором ты живешь. Он читает там, где ничего не напечатано — между строчек. Он ее впитывает целиком. Он сли­вается. Теперь ему уже не нужно приказы­вать — он сам знает, чего от него хотят. И тогда к нему приходит чувство безопасности. Но эта безопасность мнимая.

«Гитлерюгенд»

 Мой дом — моя крепость. Пусть на улице маршируют эсэсовцы, а со всех стен на меня смотрит этот мерзавец с челкой и усиками. Пусть на службе при встрече с начальником я вытягиваюсь в струнку — «Хайль!». Пусть в разговоре с друзьями за кружкой пива при­ходится все время быть начеку — здесь и сте­ны имеют уши. Пусть над всем этим витает призрак концлагеря. Пусть! Но вот я прихожу домой, и здесь я — хозяин. Я управляю этим маленьким миром, я отвечаю за все. Чтобы все были сыты, одеты, обуты и обогреты. Чтобы де­ти выросли, несмотря ни на что, честными немцами. Мой дом — мое последнее прибе­жище, здесь я делаю то, что считаю нужным. И  говорю то, что думаю.

 Ты понимаешь, что это и есть Область Ав­тономного Поведения — крепость, которую сам человек строит, чтобы защититься от фашизма. Необходимо, следовательно, ее разрушить. В каждой семье есть дети, и они — члены «Гитлерюгенд». А там — свой фюрер, и он приказывает слушать, о чем говорят дома роди­тели. И, если услышишь что-нибудь не то, сообщать ему. И нашлись дети, которые доно­сили. Немного — на всю Германию не боль­ше десятка случаев. Но каждый раз — шум по радио, во всех газетах — статьи с портре­том ребенка, который возводился чуть ли не в ранг национального героя. И этого оказа­лось достаточно. Угроза — страшнее исполне­ния.

А теперь — попробуй отшлепать своего малыша.

 

Портреты

 

Один из самых важных уроков, который можно извлечь из книги Беттельгейма,— заме­чай все, что происходит вокруг тебя. И если какая-то деталь чересчур навязчиво попадается на глаза — подумай, нет ли в ней смысла. Может быть, она тоже «работает».

 Портреты Гитлера человек встречал на каж­дом шагу. Выходишь на улицу — Гитлер, на службе, в метро, в магазине, в кино — Гитлер. Приходишь домой — и там, даже если на стене и нет портрета, достаточно включить радио — там тоже Гитлер. Может быть, все дело в том, что Гитлеру очень нравилась собственная фи­зиономия? И ради этого работала целая ин­дустрия, миллионными тиражами выпускавшая портреты всех видов и размеров? И поэтому твое неучтивое обращение с портретом, в ко­торый ты завернул сосиски, могло стать со­держанием доноса в гестапо?

Если ты перестал замечать портреты, то дело твое плохо. Это значит, что ты уже слишком далеко продвинулся на пути к «идеальному заключенному». Тогда портреты — не для Тебя. Они для тех, кого мучают мысли о том, что в родной стране — фашизм. Что ты являешь­ся не просто свидетелем того, что творится вокруг, — это творится твоими руками. Рука­ми, которые делают фаустпатроны, собирают подслушивающие аппараты, пишут книги и ре­чи, которые произносит фюрер. И ты знаешь — не в твоих силах что-либо изменить. Ты — ничто, ты — ничтожество. Эти горькие мысли, направленные против себя самого, действуют как яд. И очень важно, чтобы они не остав­ляли тебя ни на минуту. Чтобы от них негде было скрыться. Поднимаешь голову — на тебя смотрит сам фашизм.

 

 Заключение

 

 Напоследок — еще один эпизод из лагерной жизни. Колонну женщин-заключенных ведут в газовую камеру  Женщины уже раздеты. Они знают, что через пять минут погибнут. Эсэ­совец, сопровождающий колонну, вдруг узнает в одной из них известную на всю Герма­нию танцовщицу. Тогда он останавливает ко­лонну, вызывает ее из строя и приказывает что-нибудь для него станцевать. Женщина, тан­цуя, приближается к эсэсовцу и начинает кру­житься вокруг него. Улучив момент, она выхва­тывает у него пистолет и пристреливает его. И тут же гибнет сама под пулями сбежав­шихся на выстрел эсэсовцев.

 Надо ли тут что-либо объяснять?