ARMYRU

22-12-2007 13:18

В 522 году сразу несколько народов пытались вырвать пальму лидерства у персов, но безуспешно: племенная сплоченность вчераш­них творцов империи была еще нерушима

  За 500 лет до  нашей  эры.

 

 Геродот еще не родился. Греки еще не воюют с персами. История не оформилась еще как наука. Но исторические события идут своей чредой, и разноязычные летописцы давно фиксируют их. Уже стали республиками Афины и Рим, уже проповедуют Будда и Конфуций, а Персидская империя охватила стальным обручем весь Ближний Восток. И уже прозвучали гордые слова Иеремии: «Я поставил тебя над народами и царствами!» — слова, впервые обращенные не к царю или жрецу, а к пророку, то есть к простому смертному, который сумел подняться выше обыденных забот и узких политических страстей, по-своему осмыслил эпоху,и учит сограждан новому миропониманию, не опираясь ни на авторитет традиции, ни на силу оружия. Таких пророков немало в разных концах Земли. Очень многие прислу­шиваются к их голосу.  Скоро придет пора Геродота и Фукидида, Платона и Аристотеля, Мо-цзы и Мэн-цзы. А пока творятся те события, осмысление которых создаст грядущие политические теории. Начнем рассказ с будущих героев Геродота.

 Персидской державе исполнилось полвека; столько же лет ее владыке Дарию. Более двадцати лет прошло с тех пор, как он взошел на трон, — дальний родич и зять основателя империи Кира, верно служивший его старшему сыну Камбису, а потом убивший младшего сына, Бардию, ради царского венца и сумевший одолеть всех соперников в двухлетней усобице. Единый ближневосточный рынок сложился давно, и это располагает к политическому объедине­нию всего региона в великую державу. Однако чехарда лидеров в державе затянулась: халдеи оттеснили ассирийцев, мидяне — халдеев, персы — мидян.

 В 522 году  сразу несколько народов пытались вырвать пальму лидерства у персов, но безуспешно: племенная сплоченность вчераш­них творцов империи была еще нерушима, а политический талант Дария не встретил равных соперников ни в Мидии, ни в Эламе, ни в Маргиане. В итоге империя уцелела, и юный персидский этнос .остался прикован к ней, хотя возможен был и иной вариант развития. Узурпатор Дарий мог погибнуть от рук соперников, тогда персидская государственность вновь замкнулась бы в узких этнических рамках. Но, вероятно, расцвела бы национальная культура персов — она уже проявилась в проповеди Заратуштры, первого персидского пророка, провозгласившего культурную самобытность вчерашних «варваров» по отношению к их собратьям — сакам Прикаспия и скифам При­черноморья, сохранившим прежний кочевой образ жизни с поклоне­нием многочисленным духам — дэвам. Новый единый бог персов Ахурамазда противостоит и традиционному многобожию покорен­ных народов Вавилона, Элама, Египта.

 Новая держава и новая религия зародились одновременно, но они не могут развиваться независимо. Погибни Дарий в 522 году — и вера Заратуштры стала бы основой этнического единства персов. Но Дарий уцелел — и теперь процветающая империя подчиняет себе национальную церковь, формирование же самобытной персидской цивилизации откладывается на века — до поры, когда удар Александра Македонского сокрушит империю потомков Дария, и персы будут вынуждены искать новую опору против культурного натиска побе­дителей-эллинов.

 Дарий упорно крепит единство своей державы, стремясь исключить повторение усобиц 522 года. Царь покинул древнюю сто­лицу Сузы, гордую своим эламским прошлым, и поселил­ся в новом городе Персеполе. Дарий издал свод законов, отбирая контроль над правосудием у провинциальных наместников — сатрапов.

Быстро расширяется дорожная сеть, связы­вающая имперские владения от Босфора до Инда, по дорогам скачут гонцы государственной почты ведомства, также неподвластные сатрапам. Продуманная денежная реформа вызвала резкий рост цен и поступлений в казну. В городах множатся частные банки, от­тесняя на второй план храмы — прежде они были главными перераспределителями денежных и натуральных ресурсов населения. Процветают ремесла и науки — точ­ность астрономических наблюдений этой эпохи не будет превзойдена вплоть до изобретения телескопов.

Однако самые интересные события назревают на западных рубежах империи, где персы встретились с греками. Персы 500 года — молодой этнос с очень бурной биографией. Не так давно они пережили экономи­ческую революцию — переход от кочевого скотоводства к поливному инспекторы налогового

земледелию. Затем благодаря храбрости своих соплеменников персид­ские вожди стали владыками огромной державы. Творцы нечаянной империи вынуждены вживаться в непонятный им образ жизни управ­ляемых народов, что вызывает у персов культурный шок и часто приводит их к политическим ошибкам с тяжкими последствиями.

Напротив, греки имели возможность медленно и естественно пере­нять у более опытных финикийцев свой новый образ жизни после того, как их пращуры впервые вышли из балканской глубинки к Эгейскому морю. Скудная почва Эллады не допускает большой плот­ности сельского населения; народ концентрируется в прибрежных торгово-промышленных городах, которые уже перенаселены, и «лишние люди» эмигрируют за море. Общегреческая держава не сложилась, зато греческие города-колонии усеяли берега Средиземного и Черного морей. Социальная борьба в перенаселенных полисах протекает остро: быстро кристаллизуются политические партии, то и дело тирания (то есть пожизненная, но не наследственная единоличная власть) сменяется республикой или наоборот. Всего этого не могут понять менее искушенные персы; но они готовы принять обычаи своих греческих вассалов такими, как есть, и использовать в интересах империи и греческую разобщенность, и греческую демократию.

 До рождения персидской державы наиболее развитые греческие города, расположенные в Ионии, на западном берегу Малой Азии, были вассалами лидийского царя Креза. Кир разбил Креза, ионийцы признали нового государя без особого сопротивления, а он и не помышлял о распространении своей власти на европейскую Грецию. Планы Дария более обширны: он в 515 году попытался завоевать европейскую Скифию, совершив беспримерный сквозной марш вокруг Черного моря — от Дуная до Колхиды. Поход закончился полным фиаско: скифы не приняли вызов на генеральное сражение, а персы не нашли в бескрайней степи ни союзников, ни источников продовольствия. Дарию пришлось уносить ноги, и это удалось лишь потому, что греческие союзники персов сохранили им верность, не позволив скифам разрушить мост через Дунай. То был год великих упущений: ионийцы упустили свой шанс избавиться от персидской гегемонии, а Дарий упустил возможность подчинить себе всю Грецию. Ведь погибни тогда Дарий со своей армией — и незрелая еще персидская держава распалась бы; а если бы царь царей обратил свои войска на Элладу, то не встретил бы серьезного сопротивления нигде, кроме Спарты, но в одиночку спартанцы не устояли бы. Конечно, обе эти «ошиб­ки» не случайны. Дарию нужна была эффектная военная победа для поднятия авторитета своей незаконной власти. Ионийцы же тогда еще не испытали налогового гнета империи и в большинстве своем одобряли персидский сюзеренитет, исключавший местные усобицы. К 500 году изменилось многое. Ионийцы уже почувство­вали тяжелую руку царя царей; их проперсидские симпатии исчезли, в Ионии назревает восстание. А в   Афинах произошла в 510 году революция: тиран Гиппий изгнан, образовалась демократическая республика. Выборное правительство, опираясь на волю граждан, способно мобилизовать для нужд государства гораздо большую долю народных сил, чем самая совершенная имперская бюрокра­тия — в наши дни это проверенный факт. Но в 500 году никто не подозревал об этом — даже сами афиняне по привычке робели перед грозными и самоуверенными спартанцами и боялись огромной мощи персов. Правда, был уже один прецедент: спартанский царь Клеомен хотел укротить новорожденную афинскую демократию, но встретил неожиданное сопротивление почти всех полисов Элла­ды и вынужден был отступить без боя перед силой общественного мнения. Тогда впервые проявилось эллинское единство — ненадежное и недолговечное, но порою неодолимое даже для пер­сидской империи.

 В 499 году ионийские греки восстанут, изгоняя персидские гар­низоны и своих ненавистных тиранов. Во всех городах Ионии воз­никнут республики, но это не прекратит традиционной розни между полисами, порожденной торговым соперничеством. Распри ионийцев будут умело использованы персидской дипломатией, и к 492 году восстание будет подавлено. Новый персидский намест­ник, полководец Мардан, зять Дария, проявит политическую муд­рость, достойную искушенного эллина. Он не станет поддержи­вать тиранов, этих обанкротившихся царевых слуг, а сумеет догово­риться с новыми республиканскими партиями; избавленные от репрес­сий, те вновь признают персидскую гегемонию. Тем самым ионий­ская проблема будет решена, и Мардан перейдет к подчине­нию европейской Греции, с успехом применяя все ту же тактику «разделяй и властвуй». Македонский царь без сопротивлений при­мет персидский диктат; его примеру последуют почти все города Северной   Греции.   Только   неукротимые   консерваторы   спартанцы и гордые своей новой демократической свободой афиняне откажут персам в повиновении. Но на что им надеяться при таком неравен­стве сил?

 Спасение придет из самого неожиданного источника: имперская бюрократическая машина сама вырвет победу из рук персид­ских воевод. Большой флот, набранный Марданом в Ионии для блокады Афин, будет разбит внезапной бурей. Разгневанный царь сместит Мардана, а его преемник решит укрепить свою репута­цию, захватив Афины одним лихим ударом. Такой грубый полити­ческий просчет сплотит на мгновение все соперничающие партии в Афинах, и персидский десант окажется . разбит при Марафоне в 490 году.

 Умный политик Дарий быстро поймет причину этой неудачи, но вернуться к прежней гибкой стратегии Мардана будет уже не просто, и скорая смерть Дария не позволит довести дело до конца. Новый царь Ксеркс сам отправится в Элладу за военной славой, как прежде его отец ходил в Скифию, и вернется с таким же пе­чальным результатом. Трижды — при Саламине, Платеях и Микале — имперские войска и флот будут иметь явный численный и пози­ционный перевес над греческими силами. Каждый раз персам хватило бы простого выжидания, и вынужденная коалиция враждующих гре­ческих полисов распалась бы без боя. Но каждый раз долг воинской чести, презрение к врагу либо неразумный царский приказ гонят персидского полководца в лобовую атаку, а гибель предводите­ля превращает победу в поражение. Крупномасштабный и дорогостоящий поход Ксеркса завершится полной неудачей и никогда не. будет возобновлен — финансовая политика империи не допускает повторных убыточных войн на отдаленных окраинах. Ксеркс и его преемники переключат свое внимание на внутригосударственные дела, оставив греческую проблему на попечение своих западных наместников.

 Европейские эллины окажутся предоставлены сами себе; они вновь бурно проявят свои разнообразные таланты в экономике, политике, искусстве и науке, но столь же быстро погрязнут в изнури­тельных распрях. «Золотой век» Эллады оборвется Пелопоннесской войной, которая истощит спартанцев и сломит афинян. Тогда импер­ская дипломатия опять восторжествует: уставшие от своих распрей эллины признают арбитраж наместников персидского царя, а затем сменят персидский протекторат на македонское владычество.

В чем причина этого феномена? Почему греки эпохи Перикла и Геродота не сумели навести порядок в родном доме (который они только что отстояли от персидской агрессии), но зато создали основу уникальной цивилизации — эллинизма, повернувшего судьбы таких разных народов, как македонцы, парфяне, иудеи и римля­не, и вовлекшего в свою орбиту многие десятки иных этносов? Видимо, дело в той фазе развития, в которой находилось эллин­ское общество, когда на него обрушился персидский удар. Эпоха этнической консолидации эллинов к этому моменту давно миновала, шанс на создание единой державы был упущен, лучшие силы эллин­ской мысли растеклись по множеству русел экономического, поли­тического и культурного творчества.

     Дважды персы невольно оказались крестными отцами эллиниз­ма: включив города Ионии в свою державу, они обеспечили распростра­нение нового образа мыслей по всей имперской территории, а нанеся безуспешный удар по Афинам, персы превратили этот малозамет­ный прежде полис в кипящий котел политической мысли и деятель­ности. В этом маленьком реакторе быстро, на протяжении одного ве­ка, сплавились и перекристаллизовались все основные достижения древних цивилизаций Ближнего Востока. Так был создан первый удачный образец нового —«античного» — социума, который в после­дующие века распространился в рамках персидской, македонской и римской империй на огромные пространства Европы, Азии и Африки. Богатейшее наследие этого социума, неоднократно пере­плавленное и перекристаллизованное в последующих социальных катаклизмах, в значительной мере и сейчас — двадцать пять веков спустя — определяет наш образ жизни. А в начале, в 500 году до новой эры, были только маленькие, раздираемые распрями гре­ческие полисы, а рядом с ними — огромная, могучая и стабиль­ная Персидская империя...

   Сдвинемся теперь на запад Средиземноморья; там стягивается политический узел, который определит судьбы Европы на десять веков вперед. Италия и Сицилия оказались в зоне контакта трех разных цивилизаций: финикийской, греческой и этрусской, и три великих наро­да делят сферы влияния в италийском мире.

Греки наиболее преуспели в этом состязании: они основали два десятка своих городов на побережье Южной Италии, столько же — в Сицилии, их гавани появились на берегах Галлии и Иберии, а самые отважные греческие мореходы уже проникли за Геркулесовы столбы, в бескрайнюю Атлантику.

 Десятой доли этих успехов хватило бы для возбуждения самых недобрых чувств среди традиционных соперников Эллады — финикийцев. Их западная столица Карфаген лежит рядом с Сицилией и не может терпеть засилье торговых конкурентов у своих дверей. Но численное превосходство греков над финикийцами вынуждает карфагенян искать себе союзников во всех концах Средиземноморья. Дарию пока не до сицилийских дел; из всех средиземнбморских народов одни лишь этруски готовы помочь Карфагену.

  Прочно владея Средней и Северной Италией, союз этрусских городов не допускает экспансии италийских греков на север и готов бороться с ними на суше и на море. Еще в 535 году объединенный флот Карфагена и этрусков разгромил греческую эскадру возле Корси­ки. С тех пор западный угол Средиземноморья стал «финикий­ским морем», греки сохранили лишь порт Массалию (Марсель), а финикийцы свободно плавают в Атлантику, создают торговые фактории на западных берегах Африки и Иберии, достигают Ка­меруна и Британии. Но хозяйственные уклады местных племен, их культурные традиции представляются карфагенянам дикими и отсталыми, а финикийский городской образ жизни чужд большинству аф­риканцев и иберийцев. Поэтому владения Карфагена всегда останутся лишь цепочкой прибрежных анклавов, их жители не объединятся в многоэтническую державу, наподобие персидской, и Карфагену не бывать «центром мира».

 Этрурию ждет иная судьба. Мы не знаем точно, когда и от­куда этруски пришли в Италию; но они пришли, уже владея город­ской культурой, пришли с намерением устроить себе здесь новую родину и достигли этой цели. Двенадцать основных этрусских горо­дов и десятки их пригородов охватили своим влиянием всю италий­скую глубинку; с них берут пример многочисленные племена италиков — сабины, латины, оски, умбры, которые охотно селятся рядом с этрусками в новых городах-колониях и обычно составляют в них большинство населения, так что порою лишь правящие династии и часть аристократии сохраняют здесь этрусские корни.

Именно такова ситуация в Риме — боевом форпосте этрусков в их борьбе против греческого натиска, за контроль над плодород­ными землями Лациума. Крепость на Тибре издавна привлекает жи­телей пограничной зоны: пахари стремятся укрыться здесь от набегов неприятеля, а голь перекатная всегда готова рискнуть жизнью ради добычи, сражаясь под командой этрусских вождей.

 До поры до времени этрусским царям удавалось сдерживать эту многочисленную вольницу, но в 509 году неудачливый воитель Тарквиний Гордый оскорбил буйных римлян своими насилиями и был изгнан. Девять лет спустя бывший царь еще жив и мечтает о реванше. Тем временем римляне установили у себя аристократическую респуб­лику наподобие карфагенской — с двумя выборными консулами и наследственным сенатом из самых знатных или заслуженных граж­дан. Бывшее царское имущество разграблено, земли последнего Тарквиния стали общественным местом — Марсовым полем. Заговор аристократической молодежи в пользу бывшего монарха раскрыт, все заговорщики казнены — даром что среди них были сыновья Юния Брута, лидера римской революции. Сам отец как консул респуб­лики приговорил сыновей к смерти, и римляне сочли этот поступок нормальным; таковы суровые нравы жителей будущего «вечного горо­да», впервые осознавших себя хозяевами своей судьбы. Вскоре Брут пал в бою с монархическими сторонниками Тарквиния, но победа оста­лась за Римом, гибедь консула не изменила политику республики. Даже могучий этрусский царь Порсенна был изумлен упорным сопро­тивлением римлян и оставил их в покое.

В чем же причина новой римской непобедимости? Ведь и раньше, при царях, и ныне, при республике, римские легионы выигрывают отнюдь не каждое сражение; и у них бывают случаи паники, неповиновения бойцов командиру, столкновения между знатью и плебеями даже в военном походе. Но всегда находится группа людей, готовая действовать самоотверженно, и обычно большинство римлян следует их примеру, будь то на поле боя, в сходке на форуме или на заседании сената. О чем говорит этот факт?

Прежде всего — о большой пестроте населения.- В политиче­ской жизни Рима этой поры мы не видим еще отдельных ярких личностей вроде Суллы или Цицерона, зато заметны вожди отдель­ных родов и «землячеств», выражающие общую волю соплеменников. Каждая из таких групп замечательна крепкой племенной спайкой, решимостью не уступать первенство всем прочим, но в то же время сознанием того, что эти «прочие» суть дополнительные части единого целого, великого организма по имени Рим, чье процветание важнее интересов отдельной этнической группы.    Поэтому, например, в бою римляне-сабины, заметив, что их соратники латины ослабели или оробели, обычно стремятся сделать максимум возможного для общей победы, чтобы обойти своих соперников в состязании за славу и первенство в родном городе.

  Эта новая римская движущая сила — соревновательный дух, мобилизующий все силы каждого индивида в общем деле,— чужда и непонятна большинству соперников, чей социум либо давно до­стиг устойчивого равновесия (как у этрусков), либо необратимо распал­ся на враждующие фракции (как у греков). Только «лишние люди» из числа соседей Рима готовы присоединиться к «новым людям» на бере­гах Тибра; а буйный и суровый Рим охотно принимает в свое гор­нило всех, кто способен выдержать новый образ жизни. Одни при­ходят целыми родами и племенами (как сабины и этруски) и быстро вписываются в общий стиль: их старейшины сразу входят в число сенаторов, а через десяток лет такой вождь может стать и консулом. Другие (как греки) приходят поодиночке и неспособны образовать дружину единомышленников; такие личности незаметны на общем рим­ском фоне, хотя приносимые ими культурные традиции и ремеслен­ные навыки довольно быстро распространяются в римской среде.

Гражданская жизнь римлян также протекает бурно: в борьбе «землячеств» и иных политических групп быстро созревают новые учреждения и законы молодой республики. Уже на восьмом году ее существования военная нужда заставила римлян учредить должность диктатора — временного верховного главнокомандующего, независи­мого от консулов, но не имеющего гражданских полномочий. Еще через семь лет Рим будет впервые потрясен борьбой между плебеями и патрициями: их классовые противоречия, неразрешимые в рамках аристократической республики, будут заметно сглажены введением института народных трибунов — выборных и лично неприкосновен­ных представителей плебейской массы, не зависимых от сената и не связанных земляческой традицией. Таков будет первый шаг на долгом пути к демократизации римской республики и одновременно — к слия­нию всех племенных группировок внутри Рима в единый римский этнос, которому особенности его биографии и внешнеполитической конъюнктуры откроют путь к власти над Средиземноморьем.

 Процесс включения все новых и новых народов в исторический процесс идет и на Дальнем Востоке, где нет теплого Средиземного моря, облегчающего общение между жителями Иберии и Африки, Эллады и Финикии, Италии и Египта. Оттого многие этнические и социальные процессы протекают здесь иначе, и совсем иные плоды порождает порою тот же взлет человеческой мысли. Здесь не было аст­ронома Набу-Риманни и Пифагора, но был космолог Лао-цзы, не было Заратуштры, но есть Конфуций. Здесь нет созвездия грече­ских полисов и персидской империи, но есть уникальный симбиоз разноязычных этносов, наследников древней цивилизации Инь, осколков старого царства Чжоу.

 Интересно выглядит политическая карта будущего Китая на рубеже VI—V веков до новой эры: шесть пограничных воеводств (вэй-го) стальным кольцом окружили два десятка мелких древних княжеств (чжун-го), занимающих центральную часть долины Хуанхэ. В центре кипит политическая и научная мысль, рождаются социаль­ные . доктрины, здесь пишется история, но не здесь она делается. Только пограничные княжества могут расширять свою территорию и обогащать свой этнический состав; лишь они соперничают за роль лидера в китайском мире, и в этой чехарде проявляется все несход­ство шести могучих соперников.

 Три северных княжества — Цинь, Цзинь и Ци — в полной ме­ре чувствуют себя наследниками славной династии Чжоу (которая все еще царствует, но давно уже не правит). Никто из северных пра­вителей не дерзает пока принять царский титул «ван», то есть объявить себя избранником неба. Напротив, из трех южных суверенов — Чу, Юэ, У — двое уже объявили себя «ванами». Дело здесь не в княжеском самомнении и даже не в размерах военных сил: это проявление этнических различий между северянами и южанами. Северяне связаны со старым чжоуским миром не только культурной традицией, но и прямой этнической преемственностью, которая охва­тывает всю долину Хуанхэ. Напротив, южные княжества, прилегаю­щие к реке Янцзы, населены новыми народами — недавними варварами, ворвавшимися в культурный мир Чжоу и занявшими в нем место, соответствующее их силе и отваге. Если вождь такого племени оказывается сильнее всех князей Поднебесной, то с какой стати ему числить себя ниже бессильного чжоуского царя?

 В 500 году всем ясно, что гегемония достигается одним из двух способов: княжество увеличивает свою военную мощь либо за счет   союза   с   приграничными   варварами   и   военно-технической реформы (вроде перехода от армии колесниц к лучной коннице), либо за счет более интенсивного использования мирных производи­тельных сил. Второй путь труднее, но дает более прочные плоды; пример этого рода подал еще в VII веке выдающийся экономист, и мыслитель министр Гуань Чжун. Он впервые ввел в северо­восточном княжестве Ци элементы планового хозяйства: наряду с тра­диционным накоплением зерна в княжеских амбарах и раздачей его в неурожайные годы Гуань Чжун установил государственные моно­полии на производство соли и железа. Такое вмешательство правителя в стихийный процесс ремесленного производства на пол­века обеспечило гегемонию княжества Ци; но затем первенство перешло в руки южных варваров с их нерастраченной воинственностью и племенной спайкой, а земля Ци погрязла в усобицах.

 С тех пор гегемония переходит из рук в руки... кто удержит ее? Кто первый сумеет соединить этническую сплоченность южан с администра­тивной хваткой северян? Разноплеменные южане соперничают в гра­бительских походах на слабеющий север, а северяне поглощены своими усобицами — здесь «век князей» сменяется «веком баронов». Магнаты свергают правителей, порою истребляя весь княжеский род; так произошло в земле Цзинь, которая теперь раскалывается на уделы — Чжао, Хань, Вэй. Безродный узурпатор распоряжается престолом в земле Ци... В северо-западном княжестве Цинь стоит загадочная тишина...

 Несомненно, в этом распаде кроется зародыш будущего объеди­нения: теперь, когда авторитет северных князей упал, их подданные готовы будут признать власть любого чужака, который даст им мир и безопасность. Но откуда придет объединитель? Из земли «наиболее просвещенных варваров» Чу? Или это будет новый восточный геге­мон У? Или же проснется дремлющий дракон Цинь? Политическое будущее Поднебесной покрыто мраком...

 А что же научная мысль Китая реагирует на столь бур­ные социальные процессы? Со времен мудрого Гуань Чжуна прошло полтора века, и многое изменилось. Рациональный подход к социаль­ным явлениям, сознательное вмешательство правителя в экономику государства — эти вещи стали привычными в дальневосточной ойкумене, но эффект такого вмешательства почему-то снизился. Ясно уже, как уберечь крестьян от голода и вместе с этим увеличить налоговые поступления в казну, но совсем не ясно, как пресечь мятежи магнатов или как убедить воинов-северян не падать духом, видя, как в начале битвы первая шеренга бойцов-южан вдруг совершает само­убийство, принося себя в жертву богу войны... Кроме чисто эконо­мических явлений, есть еще классовые и этнические процессы — они не поддаются столь простому управлению, их познание не под силу последователям Гуань Чжуна, и новый властитель дум Кун-цзы (Конфуций) преследует более скромные цели.

  Постороннему ясно, что в этом споре прав был государь: интервен­ция кончилась бы катастрофой для слабого княжества Лу. Но Конфу­цию важен принцип, важна справедливость! Он уходит странство­вать по соседним землям, однако и там его советы лишь вежли­во выслушивают, но не следуют им. Вернувшись домой, ученый погружается в литературную деятельность: составляет и редактирует первый сборник китайских летописей, пишет этические трактаты, проповедует верность «доброй старине» (которая уже разрушена натиском новой жизни), разрабатывает учебную программу для бу­дущих университетов... Он умрет в тот год, когда греки победят персов при Платеях, когда славный римский род Фабиев погибнет в неудачной войне с этрусками и когда свирепые воины княжества Юэ разгромят могучее царство У, чей правитель неосмотрительно помиловал некогда юэского вождя...

Тремя веками позже книги Конфуция станут необычайно по­пулярны в новой общекитайской империи Хань, которой нужны бу­дут многочисленные образованные чиновники — честные, уважаю­щие «добрую старину» и питающие отвращение к нравам эпохи «борющихся царств», когда жил их духовный предтеча. Образ Кон­фуция сделается объектом культа, его изречения превратятся в догмы, и эта система переживет века...

 Сходная и столь же незаслуженная судьба ждет другого современ­ника Конфуция — Будду; его после смерти сделают божеством, хотя при жизни он не был (и не считал себя) даже основателем новой религии. Был он сыном вождя небольшого племени шакья, обитавшего в предгорьях Гималаев, на северной окраине долины Ганга. А в долине шла война, столь же бесконечная и беспощад­ная, как распри «борющихся царств» в долине Хуанхэ. Очень мало подробностей этой борьбы дошло до нас, поскольку в тогдаш­ней Индии не было летописания; не было и устойчивой государ­ственной традиции, которая насчитывала тогда уже двадцать веков в Двуречье и десять — в Китае. Эфемерные княжества возникали и распадались, оставляя в народной памяти только свои названия да несколько царских имен. К концу VI века до новой эры в общем хаосе выделяется первое устойчивое царство — Магадха, занимаю­щая южную половину будущего штата Бихар. Севернее Магадхи, по другому берегу Ганга, властвует мощный союз племен Вриджи; главную роль в нем играет племя личчахви, родственное жителям Тибета и южнокитайского царства Чу. В этой узкой зоне меж­этнического контакта возникает на грани VI—V веков зародыш индийской государственности; одновременно здесь же зарождаются три новых течения философской мысли: буддизм, джайнизм и уче­ние адживаков.

 Отметим особую роль философии в жизни индийского социума сравнительно с ее ролью в Иране, Элладе, Китае. Иранская фило­софия столь же молода, как сам персидский этнос и его государ­ственность. Поэтому она долго еще не выйдет из рамок теологии, а глубокое этическое учение Заратуштры о борьбе доброго и злого начал в реальном мире и в умах людей — это. учение растворилось в новой государственной религии персов. Мудрецы Эллады оказались в ином положении: они успели освоить богатейшее научное и фило­софское наследие Ближнего Востока и сделали свой первый шаг вперед с этой исходной позиции. Поэтому философия эллинов есть и будет в первую очередь натурфилософией, обособленной от религии и относящейся даже к социальным процессам как к природным яв­лениям. В этом залог огромного влияния эллинской философии на будущую научную мысль Европы; не случайно мы сейчас вспоми­наем Фалеса в первую очередь как физика и астронома, Пифа­гора — как математика. Но в этом же причина ограниченной популярности философов Эллады среди их сограждан: этих новато­ров нередко осуждали как  безбожников, порою даже казнили, а среди­земноморские правители обычно с интересом выслушивали мудрецов, но почти никогда не следовали их советам.

 В Китае по-другому: здесь философия выросла из длительной непрерывной традиции политической мысли, и большинство китай­ских философов были в первую очередь социологами. Они настолько привыкли рассматривать общество сквозь призму существующей госу­дарственной структуры, что обычно с успехом играли роль чиновников и министров. Они неплохо чувствовали чаяния народных масс, часто бывали популярны, но нередко относились к этим массам, как скульптор — к бесформенной глыбе камня. Никогда человече­ская личность не стояла для китайских философов на первом месте: либо ее заслоняли законы и обычаи социума, либо философ вырывался из этих оков на космические просторы мысли и обнаруживал там, что человек есть лишь мелкая песчинка мироздания, управляемая великим мировым законом — Дао, общим для гор и деревьев, рек и царств. Установить личное общение с «мировым законом» — такая мысль казалась в Китае (как и в Элладе) нелепицей.

А вот в Индии к этой идее относились с большим сочувствием: здешний социум был еще достаточно неустроен, государственная система не казалась единственно возможной посредницей между человеческой личностью и стихиями внешнего мира. В итоге рас­цвет религиозно-философской мысли в Индии намного опередил раз­витие здешней государственности: не князья, а философы и вероучи­тели были в VII—VI веках властителями дум социума, только они дава­ли народным массам ответы на основные вопросы чеповеческого бытия. Не случайно каждый известный властитель этой поры считал своим долгом покровительство «святым мужам» — архатам, нередко следовал их советам в своей политике и никогда не подвергал фило­софов репрессиям. Так ведет себя и первый незаурядный царь Магадхи — Бимбисара — по отношению -к новым проповедникам, объявившимся здесь в конце VI века.

 Сиддхартха Гаутама Будда по одной из хронологий в 500 году уже довольно стар; около тридцати лет проповедует он свой «восьмеричный путь» человека — к прекращению страдания через обуздание страстей. Множество учеников следует его заветам, не смущаясь тем, что учитель отрицает существование бога-творца и бессмертной человеческой души...

Напротив, младший современник и соперник Будды Вардхамана Махавира (Великий муж) учит, что все природные тела одушевле­ны, . а боги существуют, но не влияют на судьбы Вселенной; для спасения человеческой души надо не вредить другим душам, не уби­вать даже насекомых и предельно ограничить потребности своего тела.. Недавний же товарищ Махавиры — Гошала — основал секту адживаков, исповедующую полный атеизм и одновременно полную предопределенность всех событий в природных явлениях и даже в че­ловеческих судьбах.

 Велико разнообразие философских учений в индийской ойкумене, которая в 500 году до новой эры заметно опережает в этом отно­шении Элладу и китайский мир. Позднее этот разрыв сократится: в условиях быстрой политической эволюции индийских княжеств и царств большинство философских систем превратится в соперни­чающие государственные религии. Но пока царь Бимбисара привечает в своей столице всех проповедников, и Они не особенно враждуют между собой. Правда, царь уже стар, а наследник жаждет поскорее занять отчий трон, он мечтает создать в Индии великую империю, подобную персидской. Скоро принц Аджаташатру свергнет отца, напа­дет на соседние царства и расширит пределы Магадхи на все среднее течение Ганга; в этих войнах исчезнет племя шакья, породившее Будду... Только доблестные личчахви отстоят свою независимость от южных владык и еще проявят себя в эпоху Александра Маке­донского.

 Так живут наиболее «цивилизованные» центры земных ойкумен в на­чале V века до новой эры, так накапливается материал для пер­вых крупных памятников исторической мысли человечества — их создание уже не за горами. А рядом с лидерами набираются политического и культурного опыта новые народы, которых историки этой поры еще не принимают всерьез, считают непонятными дика­рями. Таковы македонцы в горах, нависших с севера над Элладой; они уже создали свои мощные племенные объединения, их вожди носят царский титул и стараются заимствовать достижения утон­ченных южных соседей, но в политическую жизнь Эллады они еще не вмешиваются. Таковы разноязычные, но равно воинственные и гордые обитатели южнокитайских царств Чу, У и Юэ, борющиеся за первенство в своей ойкумене. Таковы же отважные жители княжества Бо в верховьях Хуанхэ, потомки местных варваров и беглецов из кипящего котла Поднебесной. Эти казаки-пограничники вступили в тесный контакт с северо-западным княжеством Цинь; новое этническое единство, складывающееся на основе такого союза, приведет позднее к объединению всей дальневосточной ойкумены в единую империю.

Не уступают этим новым людям и личчахви на севере Индии, и храбрые саки в степях Средней Азии, укротившие Кира, и при­черноморские скифы, отразившие натиск Дария. Ближайшие родичи персов, саки и скифы в VII веке до новой эры наводили страх на все ближневосточные царства, но затем они ушли на север, в родные степи; они сохранили верность племенным богам — дэвам, не признав персидскую империю с ее новой государственной религией. Не признают они и всемирных претензий Александра Македонского: его армии будут остановлены на пороге .Великой Степи, а позднее соседи саков, парфяне, отвоюют Иран у наследников Александра. Скифские вожди становятся гегемонами эллинских городов-колоний в Северном При­черноморье, скоро они прославятся как покровители греческих юве­лиров и художников, и под греческим влиянием расцветет самобыт­ное скифское искусство. На востоке Степи другие кочевые племена — ди, как их зовут китайцы,— оказались под влиянием сразу двух древних самобытных культур — Китая и Ирана; здесь формируется знаменитый «сибирский звериный стиль» в прикладном искусстве, образцы которого через много веков украсят крупнейшие музеи мира.

  Такова ближняя периферия основных ойкумен Земли; на даль­нем плане заметны лишь смутные тени будущих великих народов, которые со временем потрясут своими деяниями круг земных циви­лизаций. Где-то в степях и горах Забайкалья формируется народ хуннов, чьи деяния отзовутся на берегах Хуанхэ и • Урала, в Иране и Индии, в Италии и Британии. В Центральной Европе уже заявили о себе кельты — создатели первой «варварской» цивилизации на западе Евразии, чье имя будет приводить в трепет наследников Александра Македонского и римских консулов. Их потомки заселят Иберию и Британию, Балканы » Малую Азию, оставят свой след в названиях чешской Богемии и немецкой Баварии, испан­ской Галисии и украинской Галиции, французской Галлии и турецкой Галаты, гористого Уэльса и зеленой Ирландии... И не только в назва­ниях — кельты впервые создадут то культурное единство всей «варварской» Европы, на которое лишь позднее наложатся «им­портные» достижения римской, а точнее — средиземноморской, цивилизации. Сходную роль сыграют хунны на востоке Великой Степи, рядом с просвещенным и агрессивным Китаем. Однако все это случится еще не скоро. Современники Геродота и Конфуция не успеют заметить медленное течение исторических процессов, которые будут поняты историками лишь двадцать пять веков спустя.