ARMYRU

22-12-2007 13:20

Триста наложниц у Владимира в Вышгороде, триста — в Белгороде, триста — в Бе­рестове. Не столь уж в диковинку само по себе многоженство языческого «хакана русов»

                           X век

 

 Что делать дальше? Этот вопрос вставал перед каждым из поколений русских людей

 X века.

 Переоценивать целенаправленность их действий не следу­ет. Побудительные мотивы человека «варварского общест­ва» сравнительно несложны. Сознанию еще предстоит выйти из тесных рамок, ограниченных околицей своей общи­ны, и определить свое место в огромном едином мире. Место человека в обществе, то, что мы именуем престижем, приблизительно соответствует языческому понятию славы, а она имеет и вполне материальное воплощение: те самые «оружие и порты», одежда и дорогое убранство — показа­тели социального статуса, на серебряные ложки для дружи­ны можно хоть всю казну извести — «серебром и златом не добуду дружины, а с дружиною добуду и злата и серебра».

 С дружиною — добуду. Над общинными землями цент­ральная княжеская власть стремится раскинуть свою сеть опорных пунктов. «Се же Олег нача городы ставити и устави дани слобеном, кривичем и мери», упорядочил фискаль­ные отношения с племенами-союзниками.

«Городы» Олега—пока еще загадка, хотя некоторые, предположительно, названы. Однако вряд ли ранее рубежа IX—X веков появилось более нескольких десятков неболь­ших «градков», которые довольно равномерно распределе­ны по всей волховско-днепровской речной магистрали. Бу­дущие раскопки, вероятно, покажут, какие именно из них сооружены были при Олеге, ибо сразу после похода эта «строительная работа» уже началась.

 Следующие несколько лет — каждый, как резкий удар меча. 883 год — данью обложены древляне. 884 — северя­не, освобожденные за то от хазар («аз им противен, а вам нечему»), 885 — радимичи: «Кому дань даете? — спраши­вает Олег.— Мне дайте...»; еще одно славянское племя вышло из-под хазарского контроля.

Не все идет гладко: «Обладая Олег поляны и деревляны, северены и радимичи, а с уличи и тиверци имяше рать». Угров пришлось пропустить мимо Киева — венгры направлялись на «завоевание родины», в Паннонию. Но потенциал накапливается. И в 907 году разряжается мощным громовым ударом: «Иде Олег на Грекы», и с ним — ва­ряги и словене, чудь, кривичи, меря и древля­не, радимичи, поляне, северяне, вятичи и хор­вате, и дулебы, и тиверцы. Вот оно, об­щерусское войско. Под стенами Константино­поля. «И убоящася греци и реша: «Несть се Олег, но святый Дмитрей...», языческий князь-жрец предстал грозным, как небесный воин.

 Договор 907 года выявляет главную соци­альную основу его воинской силы: на все «рускыа грады» берется дань с греков, «укла­ды». Города, организационные центры консо­лидированной «Руси» скрупулезно перечисле­ны, от Киева до Полоцка и Ростова. Вся Русь выступает, и не столько грозным военным противником, сколько перспективным торговым партнером Византии. Оговаривают­ся условия и нормы сбыта русских това­ров — всего добра, которое русы, отправ­ляясь из «градов», собирают по «землям» во время общегосударственного «полюдья». Что, конечно, не исключает и торговой предприим­чивости свободных общинников, присоединяю­щихся к княжьим караванам. Дани норми­рованы, и на какой-то ощутимый отрезок времени интересы князя, «града» и «земли» совпадают. Поэтому и вошел Олег в русское народное сознание как вещий.

 Следующему поколению предстояло эти до­стижения закрепить и упрочить. Они остава­лись непрочными: вскоре после смерти Олега, в 914 году, Игорь вынужден вновь поко­рять древлян «и возложи на ня дань болши Олговы». Не прошло и тридцати лет, как по­надобилось повторить поход на Византию. Без особого успеха: поражение в 941 году, отступление — в 944. И тем не менее в 945 заключен новый договор.

Показательно: в тексте договора Олега «русин» и «христианин» — понятия взаимо­исключающие. «Христьяне» здесь — греки, «русин» — заведомо язычник. Среди русских времен Игоря «елико их крещенье прияли суть». В Киеве, на Подоле, уже поставлена первая церковь во имя пророка Ильи (не без успеха заместившего для новокрещенов язы­ческого громовержца Перуна). Дружинноторговая верхушка и социально, и психологи­чески отделяется понемногу от общинной «земли», освященной и консолидированной языческими местными культами.

«Земля» достаточно сильна, чтобы порою противостоять зарвавшемуся великому князю. В том же, 945 году Игорь гибнет, казненный древлянами за непомерное увеличение дани: «аще ся въвадить волкъ в овце, то выносить все стадо, аще не убъють его».

 Княжеская власть, экономика полюдья, обеспечены, по сути, еще только тоненькой ниточкой магистральной коммуникации: и древляне, и вятичи, разместившиеся в сто­роне от волховско-днепровской магистрали, остаются практически независимыми от Киева. И ресурсы, поступающие в стольный город.

явно недостаточны: неудачей кончились не только походы на Византию, но и самый даль­ний набег русов в Закаспий, где дружины (Свенельда, воеводы Игоря?) не смогли удер­жать захваченную крепость Бердаа. Мусуль­манские эмиры прочно удерживают под своим контролем Закавказье, исламские послы и миссионеры распространили арабскую рели­гию в Волжской Булгарии. Соответственно ухудшаются внешнеторговые конъюнктуры. В новом русско-византийском договоре появи­лись существенные ограничения.

 Необходима новая консолидация. И вот впервые в русской истории власть в руки бе­рет женщина. Вдова князя Игоря, княги­ня Ольга.

Ольга по-своему равномасштабна  Олегу, и даже имя по существу то же, славянизи­рованное варяжское Хельги, «святой»; в ле­тописи же ее чаще называют еще более обрусевшим, былинным именем Вольга. Вещая псковитянка, как и ее предшественник (и, скорее всего, родич), окутана легендами. Не будем их пересказывать. За преданиями скрыта важная суть действий.

Дань с древлян — главный итог эпиче­ской мести Ольги. Две трети дани идет Киеву, треть — в Вышгород, «градъ Вользин» (выделяется экономически княжеская «вотчина»).

 Северный поход Ольги, вновь по пути «из варяг в греки», но из Киева к Новго­роду, предпринят ради кодификации даней и закрепления ее административной систе­мой «погостов», опорных пунктов для сбора полюдья. Идя на север по Ловати, Ольга затем осваивает Мету и Лугу.

 Видимо, во времена Ольги завершается и формирование городской структуры само­го Новгорода. Уличная планировка, замыка­ющаяся на Детинец, сложилась к 950-м го­дам. И с этого времени триста боярских семей, «золотых поясов», «господы» прочно берут в свои руки контроль над всею Новго­родской землей.

В десятом столетии такая консолидация всех общественных сил, надстраивающихся понемногу над беспредельным морем свобод­ных крестьянских общин, была, пожалуй, единственным возможным способом их даль­нейшего развития: по мере укрепления и роста города завязываются устойчивые экономиче­ские связи между городом и деревней. Раз­вивающееся с X века городское ремесло находит в сельской округе устойчивый и надежный рынок сбыта. Но деревня, «земля», должна кормить и снабжать город, руковод­ствуясь не только экономическими сообра­жениями. На город замыкаются погосты, по которым разъезжают тиуны и вирники -сборщики даней и податей «великого князя рускаго».

«Зимний же и суровый образ жизни росов таков,— сообщал в 950-х годах Констан­тин Багрянородный.— Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты (князья) выходят со всеми росами из Киева и отправляют­ся в полюдие (это слово написано по-русски греческими буквами), что именует­ся «кружением», а именно в Славинии, вервианов (древлян), другувитов (дрегови­чей), кривитеинов (кривичей), севернее (се­верян) и прочих славян, которые являют­ся пактиотами (данниками) росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начи­ная с апреля, когда растает лсд на реке

Днепре, возвращаются в Киаву». Сюда же, в Киев, груженные собранной данью «монокси-лы», однодеревки, из Верхней «Внешней Росии идут из Немограда (Новгорода), в кото­ром сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии (Ольга, следовательно, посадила Свя­тослава в северной столице Руси), а также из крепости Милиниски (Смоленска), из Телиуцы (Любеча), Чернигоги (Чернигова) и Вусеграда (Вышгорода) ». Из Киева флот с полюдьем и товарами в июне отправляет­ся вниз по Днепру. И прибывает в Констан­тинополь, где русско-византийскими договора­ми регламентированы торговые возможности русов.

 Эти русы X века не столь уж и аноним­ны. Не только князья, но и свыше восьми­десяти человек, участвовавших в тех или иных событиях, названы в летописи поименно. В 907 году перечислены варяжские послы князя Олега: «посла к нима в град Карла, Фарлофа, Вельмуда, Рулава и Стемида». 912 год: «Мы от рода рускаго, Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид». Не обязательно, чтобы все эти люди со скандинавскими име­нами были норманнами: некоторые из них могли получить имя в честь варяжского ро­дича или отцова товарища по дружине... Но концентрация норманнского элемента в окружении Олега, конечно, показательна. Три­дцать три года спустя из этих варяжско-русских сподвижников его, возможно, лишь Фост (Фаст), Гуды и Труан (Туад?) остава­лись в среде «княжья и боляр» киевского великого князя, поколения «боляр». В этом по­колении на разных уровнях — от княже­ского и ниже — люди с бесспорно славян­скими именами: Святослав, Володислав, Пе-редъслава, Синко, Борич.

 К середине X века разнообразные измене­ния произошли не только в именослове рус­ской знати и в топографии столицы (где «градок Кия» вновь выступает главной вели­кокняжеской резиденцией). Меняется и харак­тер киевского некрополя: ингумация, свиде­тельствующая о кризисе язычества, становит­ся господствующим обрядом. Двоеверие бо­ярской верхушки в это время — факт бесспор­ный. К новой религии более тяготела мест­ная, прочно сидевшая в Киеве часть знати.

Именно так: на христиан и на «русь», полагающую оружие к подножьям языческих идолов, делится посольство 945 года.

 Концентрация богатых ингумаций второй половины X века на Старокиевской горе и поблизости отражает уверенный рост поли­тического центра великокняжеского Киева. После смерти Игоря именно здесь, в окруже­нии боярских хором, над «Боричевым увозом», встречает Ольга древлянских послов, чтобы начать расправу над мятежным племенем. Надо сказать, что Борич — лицо вполне реаль­ное, он владел одним из важных участков Киева, вероятно, на месте нынешнего Андреев­ского спуска. Именно Борич замыкает спи­сок послов 945 года.

 Ольгин поход 947 года на Мету и Лугу вы­дает тот же характерный почерк землевла­дельческой знати: сопровождали ее если не Бо­рич, то социально близкие ему люди.

В середине 960-х годов Святослав и Све­нельд, а с ними «вой многи и храбры» уходят в далекие походы — на Оку, Волгу, Дон, Дунай... В Киеве остается Ольга с боя­рами. Днепровское левобережье охраняет вое­вода Претич, возглавляющий «людье оноя страны». (Борич в посольстве тоже пред­ставлял «людие Руския земли»! В обоих слу­чаях речь идет о сходных формах «зем­ской» территориальной организации, видимо, не только военной, но и землевладельче­ской, торговой, городской, возглавленной сла­вянскими боярами.)

Перед нами — представитель Полянского, киевского боярства. Вероятно, из родов, вы­двинувшихся в последние десятилетия IX века. Он завладел выгодными городскими угодьями, переправой. Утвердился в руководстве терри­ториальной организацией, связанной и с рас­пределением даней-податей, и с военными ополчениями, и с торговлей. Вероятно, один из сторонников (по крайней мере, потенциальных) христианства. Эта боярская знать, без колебаний присваивавшая искон­ные племенные земли, вряд ли была тверда в вере отцов и дедов (поколением позже Добрыня в Новгороде то воздвигает кумир Перуна, то сам же низвергает его).

Словом, в противоположность военно-дру­жинным вождям IX — начала X века, герои­ческим хищникам, бесстрашно рыскавшим в поисках «чюжея земли», добычи и славы,— рачительный, оседлый, феодальный хозяин. В 940-х годах он скромно держится в хвосте киевской знати, замыкая список послов. Но два-три десятилетия спустя именно такие вот боричи и претичи станут главной политиче­ской силой тогдашней Руси. Именно они начнут постепенно формировать плотную сеть множества боярских вотчин, и их интересы по-своему шире и глубже наивно хищниче­ских интересов «русов» первой половины сто­летия.

 Уже в 960-е годы ощущается своего ро­да поляризация сил молодого господствующе­го класса. На одном полюсе — Святослав и его воинственные соратники, варяг Све­нельд. На другом — безымянные для ле тописца «кыяне» (с одним из них, впрочем, мы, кажется, познакомились), которые упрека­ют князя: «Ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а своея ся о.хабив». Они не рвутся в далекие походы. Оборона от набегов кочевников, обложение данями вяти­чей и древлян, погосты и оброки, зна­менья и места, перевесища и села — вот крут их забот. Киевские бояре легко нахо­дят общий язык с боярством других го­родов: не случайно Добрыня за спиной Святослава сговаривается с новгородцами, обеспечив княженье Владимиру. Перед на­ми — знать, уже прочно оседающая на зем­ле, цепкой феодальной хваткой грабастаю­щая ее. Не зря имена новых владельцев закрепляются порою на столетия. Будущее Руси — за Боричем, Претичем, Добрыней.

 Намечавшаяся поляризация в конечном счете отражала объективно возрастающую прочность позиций формирующегося господ­ствующего класса, его все более глубокое врастание в общественную структуру. Но в середине столетия проступившее раздвоение ценностных ориентации диктует и колеба­ния внешней политики. Не решенные Иго­рем задачи Ольга пытается решить мир­ными, дипломатическими средствами.

 В 955 году (по летописи) Ольга отправ­ляется во главе посольства в Константино­поль. «Архонтиссу росов» приняли как представительницу второразрядной для Ви­зантии державы. Правда, состоялось креще­ние Ольги, и ее «крестным отцом» (по ле­тописи) стал император Константин Багря­нородный. «Повесть временных лет» придает подчеркнуто высокое значение этому акту, на­поминая, что Елена (христианское имя Ольги) была матерью Константина Великого, утвер­дившего христианство в Римской империи.

 Однако с позиций феодально-христианской иерархии и на Западе, и в Византии крещение императором «варварского» прави­теля было равнозначно установлению вассаль­ной зависимости. И подтверждением ее ста­ло отмеченное в том же, 955 году ответное византийское посольство в Киев с требова­нием «даров»: рабов (челяди), воска, мехов, вспомогательных воинских отрядов. Ольга от­ветила отказом. Над своей гаванью в Почайне она чувствовала себя такой же хозяйкой по­ложения, как император над константино­польским портом: «Постоиши у мене в Почай­не, яко же азъ в Суду». За этой репликой — нескрываемое воспоминание о пережитом в Царьграде унижении. И главная цель оста­лась недостигнутой. Выходы с днепровского пути в Черное море, как и во времена Игоря, оставались под контролем Византии — по условиям договора 945 года русам за­прещалось даже «зимовати въ устьи Днепра, Белобережье (Днепровском лимане), ни у святаго Елферья (ныне полуостров Кинбурн.)». Корсунские «грады» при­крывали византийские владения и перекрыва­ли морские выходы Руси.

 Поиски новых решений успехом не увен­чались. Ни в политической сфере, ни в идеоло­гической. На увещевания Ольги последовать ее примеру и креститься Святослав отве­тил ироничным: «Дружина моа сему смеятися начнуть». Вокруг молодого князя группиро­вались силы, искавшие других решений. Си­лы эти продолжали накапливаться, перете­кать от центра к центру, консолидировать­ся на прежней дружинной основе.

 Киевский «Самбат», если отождествлять его с городищем на Лысой горе, был огромным воинским лагерем, способным при необхо­димости вместить отборное войско со всех областей и городов Руси. Быстрый подъем переживают и другие города вдоль пути «из варяг в греки». Возрастает значение волховско-днепровской магистрали, именно она выдвигается на роль главной комму­никации между Балтикой и Средиземно­морьем, но по мере роста расположенных на этой трассе центров все более острой становится конкуренция волжского пути, Булгарии и Хазарии.

Святослав и его соратники в трагиче­ской эпопее походов 964 —972 годов решили эту задачу. Князь, представляющийся по лето­писи да и по впечатлениям византийских современников неукротимым фанатиком воен­ного дела, катастрофически грозными уда­рами перестроил важнейшие элементы комму­никационно-экономической системы тогдашне­го мира. Ему пришлось пройти через землю непокорных вятичей (он подведет их под дань потом, на обратном пути). Пока этой внут­ренней задачей можно пренебречь ради глав­ной цели — сокрушительного удара по волж­ским державам.

И Волжская Булгария, и Хазарский ка­ганат испытали тяжкую мощь этого удара, от которого Хазария уже не оправилась. Грозной волною рати Святослава прошли по предгорьям и степям Предкавказья — «ясы победи и касогы», на Дону взята построен­ная для хазар византийцами еще в IX веке крепость Саркел — Белая Вежа. Контролируя сухопутный караванный путь через Дон на Киев, она осталась в руках русских. Волжский путь с разрушением и опустоше­нием главнейших его торговых центров рез­ко теряет былое значение. Основной торго­вой магистралью Восточной Европы стано­вится волховско-днепровский путь «из варяг в греки».

 Правда, сокрушив хазар, Святослав открыл широкую степную дорогу новым, еще более грозным кочевническим ордам печенегов, уже через три года они появятся под стена­ми Киева... Но цена эта не столь велика за монопольную роль днепровского пути в ми­ровых связях, нити которых отныне сходят­ся в Киев.

Выход с Днепра в Черное море также практически оказывается под русским контролем. С падением Хазарии резко возрастает киевское влияние в Крыму и Приазовье. Византия, с благожелательным нейтралите­том следившая за хазаро-русской войной, предпринимает небезуспешную попытку сба­лансировать в свою пользу изменившееся положение. В 967 году посол императора Никифора Фоки патрикий Калокир в Киеве заключает договор со Святославом: в обмен на сохранение неприкосновенности Херсонеса и других византийских владений империя гарантировала нейтралитет в задуманной Свя­тославом войне с Дунайской Болгарией. Ки­евский князь искал новых путей и земель.

 Византийский историк Лев Диакон сооб­щает и о тайном договоре Калокира со Свя­тославом. Молодой, «отважный и пылкий» патрикий не только роздал киевским «рос­сам» 1500 фунтов золота, присланного импе­ратором, но пообещал всячески содействовать закреплению за Святославом будущих его балканских завоеваний, если тот поможет ему занять византийский престол. Вместе с войском Святослава Калокир направляется в Болгарию.

 Начатые уже в 967 году военные дей­ствия пришлось прервать, чтобы отогнать появившихся под Киевом печенегов. Но на следующий год Святослав прочно утвержда­ется в Переяславце, покорив еще восемь­десят городов в низовьях Дуная. «По­весть временных лет» донесла до нас раз­мышления киевского князя, задумавшего сде­лать Переяславец своей новой столицей: «То есть середа земли моей, яко ту вся благая сходятся: отъ Грекъ злато, паволоки, вина и овощеве разноличные, из Чехъ же, из Угорь сребро и комони (кони), из Руси же скора (меха) и воскъ, медъ и челядь». От низовьев Волги и Приазовья до Нижнего Подунавья идет перекройка, пе­реориентация всей системы торговых путей, и военная мощь Киевской Руси нацелена на узловые точки этой системы. Мечом про­рубает Святослав выход своей державе на мировую арену.

 Между тем ситуация в Византии резко изменилась. Императора Никифора сменил на престоле решительный политик и отважный военачальник Иоанн Цимисхий. Болгаро-русская война превращается в русско-ви­зантийскую. Святослав, не колеблясь, ре­шается на противоборство с самой могуще­ственной державой своего времени.

Современники Льва Диакона надолго за­помнили русов под Доростолом, где в июле 971 года состоялись решающие бои. «Русь» Святослава оставалась все еще по преимуще­ству пешим войском, тяжелой пехотой, на­копившей, однако, громадный боевой опыт и морских походов, и осад, и штурмов ка­менных крепостей, и сражений с конницей. Покрытые броней, от шеи до пят защи­щенные огромными щитами, русы выступали словно «рыкающие дикие звери», и лишь та­ранный (притом фланговый) удар тяжелово­оруженной конной фаланги катафрактариев Цимисхия мог поколебать этот «сильный боевой порядок». Ни численное превосходство, ни мощь закованной в железо ромейскоп конницы не испугали Святослава: «Да не по­срамим земли руские, но ляжем костьми ту, мертвый бо срама не имамъ» — с тех июль­ских сражений до наших дней дошел этот завет боевой доблести.

 Превосходство византийцев, мобилизовав­ших все доступные военно-технические ре­сурсы, определилось, когда к «бессмертным» катафрактариям императорской гвардии при­соединились «огненосные наши корабли», не­когда обратившие «в пепел бесчисленное войско Игоря, родителя Святослава». Бло­кированное с моря и суши, русское войско проиграло последнее, решающее сражение. Ранен был «храбрый великан Сфенкель» (Свенельд), тяжкие раны получил и сам Святослав. Наутро, после сражения, нача­лись переговоры о мире.

 Договор 971 года подтверждал безопас­ность Херсонеса и отказ от болгарских завоеваний Святослава. Выход по Днепру в Чер­ное море оставался отныне открытым для Руси.

 Героический период ранней русской исто­рии заканчивался. Понесшее тяжелые поте­ри, но покрытое славой войско возвраща­лось к берегам Днепра. Свенельд советовал князю пройти мимо порогов, занятых печене­гами, на конях. Святослав зазимовал в Белобережье, воспользовавшись этим отвоеван­ным для русов правом. Весной 972 года по пути в Киев, на порогах, разыгралась последняя его битва — печенежский хан Ку­ря   срубил   удалую   голову   князя-воителя.

 Чем же завершились для Руси эпиче­ски грозные эти походы, от Волги до Дуная потрясшие Восточную Европу? Цвет русов ге­роической поры, соль и слава «Самбата» легли костьми вместе со Святославом — кто под Доростолом, кто на днепровских поро­гах под ударами степных джигитов. С этой поры и навсегда запустела княжеская кре­пость на Лысой горе в Киеве. Предстояло как будто долгое затишье.

Но  в эти самые годы начинается небы­вало устойчивый и быстрый рост Киева, Новго­рода и многих других русских городов. Словно бы не было ни тяжких пораже­ний на Балканах, ни невосполнимых потерь на степных дорогах... Русские ладьи идут от Днепра до Дуная, на стыке Азовского и Черного морей поднимается русский княжеский город Тмутаракань... Гигантский орга­низм молодого государства, словно распра­вивший плечи и опробовавший свои богатыр­ские силы, живет и дышит полной грудью.

 Святослав решил главную задачу: основ­ная артерия Киевской Руси — волховско-днепровский путь — стал главной водной магистралью Восточной Европы. «Эпоха волжского пути» закончилась. Словно бы чер­та подведена под целым экономическим пе­риодом развития, когда основным его по­казателем было движение арабского серебра.

 Русь за этот период — с конца VIII до последней четверти X века — получила в об­щей сложности, по ориентировочным оцен­кам, основанным на анализе монетных кла­дов, примерно сорок миллионов «гривен се­ребра», то есть до одного миллиарда дир­хемов. Две трети этого серебра остались в обращении на Руси. Треть этого объема поступила во внешнее обращение стран Бал­тики, так что не только Русь, но, собственно, вся экономика Скандинавии эпохи викингов питалась из этого источника. Не случайно вскоре после походов Святослава приходит в упадок шведская Бирка. Волжская артерия, обеспечивавшая ее жизнеспособность в «во­сточных связях», перестала действовать. Но и до крушения волжского пути, и тем более после основные ресурсы восточных связей поступали на Русь.

 Примерно 600 миллионов серебряных «кун» — вот первоначальный потенциал, созданный для «строительства раннего феода­лизма» Древнерусским государством.

Эти средства воплотились не только в во­оружении и убранстве великокняжеских дру­жин, золотых обручьях и гривнах бояр и боярских жен, материальных благах, сосредо­точенных в усадьбах и селах знати. Ведь денег стоили и мощные укрепления, за­стройка и благоустройство русских «градов» X века. Во многом за счет поступления этих средств поднялась и достигла небыва­лого развития экономика древнерусского го­рода, те десятки ремесел и производств, которые в значительной мере снижали и за­висимость от внешних поступлений.

 Русь становится важным торговым парт­нером, активным в своем балансе не только с северными соседями, но и со странами Средиземноморья, прежде всего Византией. Показательно, что за сто с небольшим лет население византийской столицы выросло в десять раз: с тридцати — сорока тысяч в середине IX века до четырехсот тысяч к концу десятого. Это буквально «взрывообразное» развитие крупнейшего экономиче­ского центра империи известный советский византинист Г. Л. Курбатов объясняет преж­де всего активизацией и ростом связей с Русью и в целом Восточной Европой по днепровскому пути «из варяг в греки». Древняя Русь обретает свое почетное и замет­ное место в окружающем мире. Пройдет еще столетие, и немецкий хронист Адам Бремен-ский поименует Киев — и не без основа­ний — соперником «царствующего града» Константинополя.

 Распорядиться накопленным и создаваемым потенциалом — вот что предстояло новому поколению, сыновьям Святослава и их свер­стникам. Сыновей было трое: Ярополк, Олег и Владимир, сын ольгиной ключницы Малуши, «робичич», как не раз назовут его презри­тельно. Ярополк сидит на отцовском престо­ле в Киеве. Олег — в Древлянской зем­ле. Владимир — в Новгороде; Святослав, всеми помыслами устремленный на юг, к Чер­ному морю, пренебрегал городами, выходив­шими на Балтику,— новгородцам послал Владимира с дядей его Добрыней, братом ключницы, в  Полоцке утвердился пришедший из-за моря варяг Рогволод.

Недружно жили братья Святославичи. Пер­вая братоубийственная междоусобица, разы­гравшаяся на Руси в 977—980 годах, слов­но бы трагически аккумулировала в лоне великокняжеской семьи все кризисные явле­ния уходящего родового строя: нет ни ми­ра между братьями, ни «стыденья» к же­нам их и к родителям... Каждый шаг — словно демонстративное попрание, разрушение норм родовой морали. Несколько лет отча­янных социально-психологических игр, окра­шенных кровью.

 Гибнет в Овруче осажденный Ярополком Олег. Владимир, убоявшись, бежит за море, приводит оттуда очередной варяжский полк. И идет на брата — прогоняет из Новго­рода Ярополковых посадников.

 Почему, как и позже Ярослава, поддержа­ли его новгородцы? Вопреки южным устрем­лениям большой части киевской знати, власт­но напоминает о себе общерусское значе­ние волховско-днепровского пути «из варяг в греки» — выходы на Балтику нужны Руси не менее, .чем на Черное море, забывший об этом с неизбежностью проиграет.

Поэтому первая цель Владимира — По­лоцк, выход на Балтику по Западной Двине. Приступом взяв город, силою он берет в жены Рогнеду, дочь Рогволода. Пройдут годы, она родит ему четырех сыновей, одним из них будет Ярослав Мудрый.

Ярополк осажден в Киеве, предан своими, бежит в Родень, на южную границу «Рус­ской земли» Среднего Поднепровья. И здесь, во время переговоров с братом, убит Владими­ровыми варягами. А Владимир берет в жены вдову брата — «Грекыню», вскоре она родит Святополка, которого назовут Окаянным (убийца братьев Бориса и Глеба, первых на­циональных святых России).

 «Владимир на столе. А се его серебро» — отчеканено будет на монетах, выпущенных для расплаты с варяжской дружиной.

Владимир на столе. Пять жен у него: ва-ряжка Рогнеда, Ярополкова «Грекыня», «Че-хиня», мать Вышеслава, и другая, мать Святослава и Мстислава, «Болгарыня», от ко­торой — Борис и Глеб. Подрастут сыновья и сядут «по градам руским» отцовскими наместниками.

 Триста наложниц у Владимира в Вышгороде, триста — в Белгороде, триста — в Берестове. Не столь уж в диковинку само по себе многоженство языческого «хакана русов», еще во времена Игоря арабский путешествен­ник Ибн Фадлан слышал, что во дворце киев­ского правителя при нем постоянно находятся его сорок жен, как и четыреста дружинников с восьмьюстами наложницами. Современные эт­нографы угадывают в этих описаниях «свя­щенных жен» первобытного «царя»: сочетание с ними — залог благополучия вверенных ему земель, они могут встречать его при ритуаль­ных объездах полюдья, либо же жить при нем постоянно. Своего рода ритуально-брачное представительство. Но «гарем» Владимира превосходит все эти описания. Как же трудно управиться с «землями», приславшими киев­скому князю всех этих женщин, вверившими ему живой залог плодородия, нив и скота, мира и тишины! В каждой земле — свои боги, и Вла­димир всех их тоже собирает в Киев. На холме (где позднее поставят церковь во имя его не­бесного патрона Василия) воздвигаются куми­ры Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла, Мокоши. «Пантеон Владимира» — обреченная на неудачу попытка реформиро­вания языческой религии.

Объединенную землю русскую нужно укреп­лять и оборонять. Пять лет походов на «ля­хов» и «ятвягов», «булгар», радимичей и вяти­чей. Взяты новые города, расширены и ук­реплены границы. Равновесие установлено с католической уже Польшей и Чехией, мусуль­манской Булгарией, православной Византией. Довольно прочной внутренней связью охваче­ны восточнославянские земли. Осознать и закрепить навсегда эту связь — вот что необ­ходимо.

986 год. «Испытание вер». Владимир с боя­рами обсуждают и взвешивают достоинства «мировых религий».

«Вера Бохъмита», мусульманское учение Мухаммеда, отвергается не только потому, что «веселие Руси есть пити» (хотя «пиры Вла­димира» — особая тема, древний социальный институт варварского общества, не случайно запечатленный и летописями, и былинами). Мусульманская Булгария, сосед-соперник, вряд ли будет надежным союзником (хотя и под дань их не подвести).

Иудейская вера, которую исповедовали ха­зарские каганы, также отвергнута: свежи в па­мяти походы Святослава, разгромившего ха­зарскую столицу Итиль.

Католические миссионеры со времен Ольги посматривают на Русь. Но Рим далеко, а у немцев — в еще полуварварской Германии первых Оттонов — она пока и не слишком представительна, христианская церковь. И между Римом, немцами — Польша и Че­хия, третьими вставать в этот ряд не очень-то нужно.

Византийская церковь прислала Философа. «Речь Философа», по оценкам академика Д. С. Лихачева,— один из важнейших началь­ных памятников древнерусской словесности. Сжатый и умелый конспект Библии (лишь в XV веке появится на Руси полный церковно­славянский перевод «Книги книг»), пропо­ведь Философа ложилась на живую почву свежих переживаний и собственных поисков.

 Киевских послов, по летописи, в 987 году императоры Василий и Константин приняли с особым вниманием. Византийская церковь предстала во всем великолепии православной службы, пронизанной высшими достижениями унаследованной от эллинистической антич­ности духовной культуры и религиозного ис­кусства. Вот где «бог с человека пребывает, и есть служба их паче всех стран», размыш­ляют Владимировы бояре. Если уж при­нимать крещенье, так от самой авторитетной церкви.

Целое поколение между временами Ольги и Владимира. Русь уже не та, что в середине десятого столетия. И крещение не должно стать актом установления вассалитета Киева от Царьграда. В 988 году войско Владимира осаждает византийский Корсунь. Город сдан Владимиру, и уже отсюда, из Херсонеса, на­правляет он новое посольство с гордым требо­ванием выдать ему в жены византийскую ца­ревну, сестру цесарей Анну. Вот тогда «да пришедше съ сестрою вашею крестять мя».

 В церкви святого Василия он торжествен­но принимает крещение. Херсонес возвращен Византии «веном» за царственную невесту. С попами корсунскими, мощами Климента и Феофана, сосудами и иконами, бронзовыми скульптурами (несомненно, античными) для убранства будущего киевского храма Вла­димир возвращается в свой стольный город.

 Лишь после этого в Киеве свершается кре­щение Руси.

Свергнуты языческие идолы. Сплавлен вниз по Днепру Перун, и Владимир «повеле рубити церкви и поставляти по местомъ, идеже стояху кумиры». Первые эти рубленые дере­вянные храмы, конечно, не сохранились, но ка­менные, наверное, на местах многих из них стоят еще и до наших дней. Крещеная, христианская Русь вырастала из Руси языче­ской. И строительство новых, первых храмов было такой же частью продолжавшегося го­сударственного строительства, как и создание новых порубежных городов, цепи мощных «крепостей Владимира», вдоль границы со степью, прокладка путей и мостов, преобра­зование киевского Детинца в монументальный город Владимира.

 Главным сооружением, архитектурной до­минантой (увы, исчезнувшей) первого древне­русского столичного ансамбля стала заложен­ная на следующий год Владимиром Десятин­ная церковь Богородицы, в ней, великолепно украшенной мозаиками и рельефами греческих мастеров, спустя еще четверть века Владимира и похоронят, «ю же бе създал самъ». Этим созданием на Руси по существу и завершается десятое столетие. Начинается новое тысяче­летие нашей, отечественной истории, к исходу которого мы сейчас подошли.

Главный итог деятельности четырех поколе­ний русских людей — от Олега до Вла­димира — очевиден, и его непреходящее зна­чение неоспоримо. Походы и бои, примучи-вания» и соглашения с племенными «земля­ми», строительство и расширение «градов рус­ских», войны и договоры с соседними го­сударствами, идеологические поиски и присо­единение к феодально-христианскому миру — все это внешняя сторона важнейшего истори­ческого процесса: восточное славянство, за­вершив «аграрное освоение» основного прост­ранства Восточной Европы, вышло на рубежи цивилизации. Сеть коммуникаций, объ­единившая племенные земли между собой и с внешним миром, выросшие на ней города, узловые центры этих коммуникаций, очаги «городской революции», развертывающейся впервые богатейшим спектром новых форм человеческой деятельности в сфере и мате­риального, и духовного производства, кон­центрация, умножение и перераспределение материальных и социальных ресурсов — все это осуществляется в невиданном ранее масш­табе и в едином ритме с мировым процессом становления   новой   феодальной   формации.

 Европа становится Европой — впервые пос­ле тысячелетнего противостояния цивилизо­ванного «Паке Романа» античности его «вар­варской периферии» она превращается и осо­знает себя формационно и культурно миром, связанным в единое и многообразное целое. И вместе с тем источником мощных импульсов, неистощимых ресурсов, каналом дальних свя­зей, простирающихся к неведомым еще грани­цам Старого Света, стала и осознала навсегда себя Русь. Благодаря напряженной и много­образной работе нескольких поколений она вышла на уровень достижений современной ей цивилизации и в сфере производства, и в политической организации, и духовной культу­ре , основанной (и в этом немаловажное от­личие от западной, латинской и восточной церковно-культурной традиции!) на собственной, славянской письменности. С письменной куль­турой связывают начало своей цивилизации, и мы к ней пришли.

  В первых же памятниках, запечатлевших ранние этапы русской истории от начала сла­вянства и до крещения Русской земли, Русь осознала и закрепила обретенное ею историче­ское место в мире.