ARMYRU

25-12-2007 18:07

Петр во главе гвардейских полков, а также с ранеными, с трофейной артил­лерией (17 пушек), 78 знаменами и 1000 пленных отправился в Смоленск

Лесная 1708 год примечателен тремя событиями, оказав­шими заметное влияние как на будни на театре военных действий, так и на повседневную внутрен­нюю жизнь страны. Речь идет о восстании на До­ну, измене Мазепы и битве у деревни Лесной. Два первых из них, разноплановые по своей социальной сущности, тем не менее действовали в одном направлении — благоприятствовали шведскому втор­жению и создавали для Петра I дополнительные трудности в его борьбе с Карлом XII. Третьим событием было победоносное сражение в лесах Белоруссии 27 сентября 1708 г. — грозный предвестник крушения шведской армии у Полтавы.

Новый год Петр, как и всегда, встретил в Мос­кве. Как писал Витворт в своем донесении от 7 ян­варя, он был «занят обычными в России на святках развлечениями: пением рождественских молитв и празднествами то в одном доме, то в другом в сообществе со знатью и вообще с приближенными лицами. Он обошел все дома Москвы, которые обыкновенно удостоивает своим посещением, а в день Нового года сам угощал знатнейших особ, причем празднество закончилось блистательным фейерверком». В письме Меншикову от 2 января 1708 г. царь высказал надежду, что именно в этом году произойдут решающие события войны и на­ступит развязка: он просил Бога, чтобы тот даро­вал «начаток сего лета купно и с концом не точию лета, но и дела нашего» .

Не дождавшись окончания новогодних празд­неств, царь выехал из Москвы в ночь на 6 января, получив известие, что Карл XII двинулся на вос­ток. Петр счел необходимым находиться при армии, ибо мощь грозного неприятеля оценивал без всяких иллюзий, превратности войны сознавал тоже. Об этом свидетельствуют два его распоряже­ния накануне отъезда в армию. Одно было адресо­вано царевичу Алексею и касалось совершенство­вания укреплений Кремля: «Фортецию москов­скою надлежит, где не сомкнута, сомкнуть, буде не успеют совсем, хотя борствором и палисадами, понеже сие время опаснейшее суть от всего года». Другое распоряжение носило сугубо частный ха­рактер — царь составил своего рода завещание на случай своей гибели: «Ежели что мне случится волею Божиею, тогда три тысячи рублев, которые ныне на дворе господина Меншикова, отдать Кате­рине Василевской и с девочкою» . «Катерина Василевская» — будущая супруга царя, Екатери­на Алексеевна, а девочка — внебрачная дочь, будущая цесаревна Анна Петровна.

Не останавливаясь ни в Смоленске, ни в Мин­ске, царь на неделю задержался лишь в Дзенцёлах, где на зимних квартирах распо­лагались главные силы русской армии, которыми командовал Меншиков. Здесь 19 января было получено известие, что Карл XII с частью армии двинулся к Грод­но; другая часть армии короля двигалась к Дзенцёлам. В тот же день Петр выехал в Гродно «для расположения войск наших к разрушению намерений неприятель­ских», как он сам определил цель своей поездки.

Шведская армия, отправившаяся в поход против России, представляла гроз­ную силу. Саксонский генерал Матиас Иоганн Шуленбург, наблюдавший состояние шведской армии до и после ее вторжения в Саксонию, записал: «Шестилетние походы в Дании, Эстляндии, Лифляндии, Польше так истомили шведское войско, что Карл мог привести в Саксонию не более 22 тысяч человек, измученных, оборван­ных, без обозов». За год с небольшим пребывания в Саксонии шведская армия преобразилась. «Все части шведского войска,— сообщал Шуленбург,— как пехот­ные, так и конные, были прекрасны. Каждый солдат хорошо одет и прекрасно вооружен. Пехота поражала порядком, дисциплиной и набожностью. Хотя состояла она из разных наций, но дезертиры были в ней неизвестны» . Карлу XII удалось не только экипировать и вооружить свою армию, но и пополнить ее личным соста­вом отчасти за счет рекрутов, прибывших из Швеции и Померании, отчасти за счет наемников, навербованных в Саксонии, Силезии, Баварии и в других странах. Главная армия короля, оставившая в середине сентября 1707 г. Саксонию и всту­пившая на территорию Речи Посполитой, чтобы двигаться на восток, насчитывала 33 500 человек. К ним следует добавить 16-тысячный корпус Левенгаупта в Лиф­ляндии и 15-тысячный корпус Либекера в Финляндии.

Сухопутные войска России тоже были разбиты на три группы. Основным: силам Карла XII, которыми он сам командовал, противостояла главная армия под началом Б. П. Шереметева численностью 57 500 человек. Противодействовать намерениям Левенгаупта, ставка которого находилась в Риге, должен был пример­но такой же численности корпус генерала Боура, располагавшийся между Дерптом и Псковом. На финляндском театре военных действий, где дислоцировался корпус Либекера, русские держали корпус Ф. М. Апраксина в составе 20 000 человек пехо­ты и 4500 человек кавалерии.

Численное превосходство, как видим, было на стороне России. Но силы сторон определялись не только арифметикой. Шведская армия в отличие от русской про­шла долгий боевой путь, располагала вымуштрованным рядовым и офицерским составом, верившим в счастливую звезду своего полководца. Шведская армия в 1708 г. находилась в зените славы, ее репутация при европейских дворах не имела изъянов. Карл XII располагал еще одним преимуществом: инициатива была в его руках, наступал он, а не Петр I. и последнему приходилось сообразовывать свои действия с действиями короля, парировать его выпады ответными мерами.

Какие цели преследовал Карл XII, вторгаясь в пределы России? Куда он пойдет: на север — в сторону Риги, Пскова и Петербурга, на запад — к Смоленску, Можайску и Москве или на юг — к Киеву? Об этом в январе 1708 г. не знали ни Петр, ни его генералы. Отсутствие сведений о стратегическом плане шведского короля ставило перед Петром ряд дополнительных трудностей: надо было быть готовым к движению шведов в любом из трех направлений.

Общеизвестна склонность Карла XII избегать обсуждений планов со своим окружением и изрекать истины, навеянные якобы божественным промыслом, лишь тогда, когда приспело время безропотно претворять их в жизнь. Предоставим слово генерал-адъютанту Карла XII Габриэлю Отто Каниферу, который, как явствует из одного современного документа, «во всех походах у шведского короля был передовым и великий наездник, и о польских всех дорогах совершенный сведомец, и в королевской великой милости был, и командовал многажды за генерал-майора».

Военная карьера Канифера оборвалась в начале августа 1708 г., когда отправлен­ная Меншиковым «партия» благополучно преодолела Днепр и совершила дерзкий налет на Смолевичи, где наряду с прочими 50 шведами пленила и генерал-адъютанта.

Находясь в плену, Канифер охотно поделился своей осведомленностью об этой королевской склонности и о порядках в королевской ставке: «О королевском наме­рении ничего он подлинно не ведает для того, что король ни с первыми генералами, ни с министрами о том не советует, а делает все собою и генерал-квартирмейстеру повелит, о всех дорогах разведав, учинить и подавать росписи себе, когда намере­ние воспримет, куды идти... А консилиума он ни с генералами, ни с министрами никогда не имеет, и думает он все один, только в разговорах выспрашивает и вы­слушивает, кто что говорит». Свидетельство Канифера подтвердил другой совре­менник — Шуленбург. После поражения при Фрауштадте в феврале 1705 г. он, находясь в плену при ставке шведского короля, имел возможность близко наблю­дать его: «Король сам распоряжался движением войска, передавал приказания через своего генерал-адъютанта. Часто ни фельдмаршал, ни первые генералы не знали, куда идет армия» .

И все же сохранившиеся источники позволяют представить, как мыслили себе завершение войны с Россией Карл XII и его министры. Первые генералы и мини­стры привыкли к странностям своего короля, научились извлекать из скупых реп­лик сведения о его намерениях и не скрывали его планов прежде всего потому, что были абсолютно уверены в победоносном исходе войны.

Так, тайный секретарь Карла XII Цедергельм в беседе с австрийским послан­ником при главной квартире шведской армии Францем Людвигом фон Цинцендорфом заявил 10 февраля 1707 г., т.е. когда шведская армия находилась еще в Сак­сонии: «Хотя война с королем Августом и закончена, но предстоит еще война с Москвой, которая благодаря огромности территории требует все больше солдат, тем более что король не рассчитывает на долгую войну с Москвой, при которой и без того уже довольно истощенные шведские земли в конце концов оказались бы потерянными, так как царь может более долгое время проигрывать, чем Швеция выигрывать. Поэтому война должна быть тотчас же с особенной силой направлена в сердце Московии и таким образом скоро и выгодно приведена к окончанию. Поэтому собирает его король теперь армию такой мощи, какую еще ни один из его предков не выводил на поле брани, считаясь с тем, что расстояние не допустит так скоро новой мобилизации. Кроме того, король хочет компенсировать себя при помощи Москвы за все понесенные в этой войне убытки. Так как в Польше он не приобрел для себя ничего, кроме славы и безопасности, сверх того ни кусочка земли даже величиной с ладонь, считает он себя вправе, не возбуждая недобро­желательства со стороны других держав, увеличить свои претензии в отношении Москвы».

Цедергельму вторил премьер-министр Пипер. 24 февраля он заявил Цинцендорфу: «Царь никогда не поставит королю таких условий, которые король с боль­шим успехом добился бы силой своего оружия. Кроме того, для безопасности шведской короны недостаточно только того, что царь вернет взятое, даст компен­сацию за причиненные убытки или для безопасности освободит то или другое ме­сто, ту или другую провинцию. Нет, главнейшее и наиважнейшее для шведской короны — сломить и разрушить московитскую мощь, которая достигла такой высо­ты благодаря введению заграничной военной дисциплины. Со временем может эта мощь сделаться еще более опасной не только для короны Швеции, но и для всех граничащих с ней христианских земель, если она не будет уничтожена и задушена в своем возникновении. Поэтому нигде не может быть заключен мир выгоднее и надежнее, как только в самой Москве». Нежелание мириться с Россией Карл XII подтвердил еще раз накануне своего марша из Саксонии на восток. 15 июня 1707 г. Цинцендорф доносил в Вену: «Король очень против этого мира и хочет, невзирая ни на какие предлагаемые ему условия, слышать и говорить о мире не раньше, как только достигнет столицы Московии, или только тогда, когда новая московская военная мощь будет совершенно уничтожена и государство и военная дисциплина снова вернутся к тому состоянию, в котором раньше находилась Москва» .

В благоприятном для Швеции исходе вторжения в Россию не сомневался никто, начиная с короля и его министров и кончая последним солдатом. Современ­ники полагали, что овеянной славой многочисленных побед шведской армии пред­стояло совершить всего лишь легкую прогулку и она разделается с русскими с таким же успехом, как с датчанами, поляками и саксонцами. «Шведская армия,— писал оказавшийся в русском плену шведский лейтенант Ф. К. Вейе,— к 1708 году приобрела такую славу, что никто не сомневался, что, победивши датского, поль­ского и шлезвигского противника, эта армия вскоре победит Москву...»

В ожидании подхода шведской армии царь приказывает Шереметеву скон­центрировать свои войска в двух пунктах: «...которые близко Минска, тем в Мин­ске, а которые к Слуцку, и тем вели идти в Борисов». 23 января новое повеление Шереметеву: «...изволь немедленно идти в Борисов». Репнину велено сосредото­читься в Вильно и Полоцке, причем в отличие от корпуса ландграфа Фридриха Гессен-Дармштадтского, которому надлежало как «провиант и фураж, так и про­чее, что к пропитанию принадлежит, все огню предать», войскам Репнина приказа­но: «...чтоб не жгли, для того чтоб было нам чем, идучи назад от Вильни к Полоцку, прокормиться».

На следующий день, 24 января, Петру стали известны новые данные о против­нике: он ночью «повернулся назад, а куда — не ведаем». Не знал и царь, был ли это обманный маневр короля, или он решил вернуться на зимние квартиры. К гене­ралам помчались курьеры с новыми предписаниями в соответствии с изменившей­ся обстановкой. Генералу Никите Ивановичу Репнину: «Где тебя застанет сие письмо, остановись и ничего жечь и разорять до указу не вели». Генералу Ивану Ивановичу Чамберсу: «Когда сие письмо получишь, то тотчас остановись в удобном месте и никуды не ходи до указу». Фельдмаршалу Шереметеву: войскам «немед­ленно вели остановиться до указу в тех местах, где их указ застанет». 25 января Петр получает сведения, что шведы возобновили движение к Гродно и находятся от него в четырех милях. Следуют распоряжения, отменявшие предшествующие. Репнину: «...изволь отступать в указные места и делать по указу над провиантом и фуражом». Шереметеву: «И по сему делай, делай, делай! Больше писать не буду, но своею головою заплатишь». В письме просматривается явное недовольство царя медлительностью фельдмаршала.

26 января Петр оставляет Гродно при обстоятельствах, таивших трагические последствия. Бригадир Мюленфельс получил приказ охранять мост через Неман и в случае приближения шведов уничтожить его, но он приказание не выполнил. Увидев неприятеля, Мюленфельс отступил и дал ему возможность беспрепятствен­но войти в крепость, оставленную за два часа до этого Петром и русскими войсками. Возможно, царь не оставил бы Гродно, если бы знал, что к городу король приведет не половину армии, а отряд в 800 человек. Мюленфельс грубо нарушил воинскую дисциплину и присягу, и Петр отдал его под суд. За бригадира вступились ино­странные генералы и офицеры, находившиеся на русской службе. Ходатаям царь разъяснил: «Ежели бы вышереченный бригадир в партикулярном деле был вино­ват, тогда бы всякое снисхождение возможно учинить, но сия вина есть, особливо в сей жестокий случай. Того ради инако не может, точию суду быть». Мюленфельсу удалось подкупить стражу и бежать к шведам, но от возмездия он не ушел — под Полтавой он попал в плен и был расстрелян как изменник.

Из Гродно Петр направляется в Вильно и прибывает туда 28 января. Почему в Вильно? Потому, что посчитал, что шведы из Гродно пойдут, всего вероятнее, на север — на Ригу, Псков и Новгород, держа на прицеле Петербург.

Напряженная неделя истекала. Бессонные ночи, подстерегавшие опасности фронтовой жизни, быстрые переезды сказались на самочувствии Петра. Из Вильно он 28 января отправляет письмо своей будущей супруге Екатерине Алексеевне и ее подруге Анисье Кирилловне Толстой, в котором высказывает жалобу на не­устроенную жизнь: «Еще ж объявляю свою нужду здешнею: ошить и обмыть некому, а вам ныне вскоре быть, сами знаете, нельзя». Но в эти дни царь не забы­вает успокоить близких и родных. Местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского он заверяет: «Мы здесь не точию трудов, но и живота своего за церковь и отечество жалети не будем». Слова утешения он через сына посылает своей любимой сестре Наталье Алексеевне, видимо тревожившейся за судьбу брата: «Поклонись сестре и прочим от меня, и чтоб они не печалились, ибо война есть война» .

В Гродно Карл XII решил не задерживаться — там не было чем кормить ни людей, ни лошадей. Однако отправился он не на север, как ожидал Петр, а на восток. Двигался он туда медленно, причем по причинам, совершенно от него не зависевшим: русская армия начала претворять в жизнь Жолквиевский план обороны — на пути своего отступления уничтожала провиант и фураж, уводила скот, устраивала засеки. «Также, как возможно, вели забирать с собою быков и овец, а особливо тем полкам, которые идут от Слуцка»,— писал царь Б. П. Шере­метеву. А. Д. Меншикову: «...дороги засечь гораздо не в одном месте, также и к дру­гим послать указ, которые другими дорогами идут». Указ от 3 февраля содержал конкретные распоряжения об устройстве засек: «Дороги от Пскова до Смоленска все засечь (кроме трех дорог, а именно: Псковской, Луцкой и Смоленской, одна­ко ж, чтоб люди были для зарубания готовы) гораздо накрепко, так, чтоб меньше пяти верст не было...» Жителям было велено свозить свои пожитки, провиант и фураж под защиту крепостных стен в Смоленск, Великие Луки, Псков, Новгород и Нарву, «понеже под нужный час будут все жечь» .

Результаты Жолквиевского плана сказались довольно быстро. 6 февраля 1708 г, царь писал: «...неприятель от Гродни рушился, и наша кавалерия, перед ним идучи, тремя тракты все провианты и фуражи разоряет и подъездами его обеспокоивает, отчего он в такое состояние приведен, что, по скаске пленных, великой урон в лошадях и людях имеет; и в три недели не с большим десять миль от Гродни отшел». О недостатке в продовольствии и фураже, испытываемом шведами, доносил царю и Меншиков: «...в провианте и в фураже, сказывают, вели­кая у них нужда: только что где сыщут в ямах да на кровлях соломы, тем и до­вольствуются» .

Тактика выжженной земли при недостатке опыта ее претворения в жизнь на первом этапе наносила урон и собственным войскам. В донесениях военачаль­ников царю, а также в письмах и указах Петра этого времени отсутствуют сведе­ния о потерях, понесенных русскими войсками в недели отступления. «Гистория Свейской войны», учитывавшая не только документы, но и воспоминания участ­ников событий, содержит прямое указание на этот счет: «В то время российское войско, будучи в своем марше, немалую нужду претерпело, и многое число как людей, так и лошадей померло от неимения провианта и фуража, понеже тогда российские войска, ретируючись, малое число неприятелю оставляли» .

Сморгонь шведы заняли лишь в феврале, стояли там до 17 марта, затем совер­шили однодневный переход, вступили в Родошковичи и задержались там на три месяца.

Петр I еще во время пребывания Карла XII в Сморгони рассудил, что в бли­жайшие два-три месяца активные действия короля будут парализованы весенним половодьем. Царь решил отбыть в Петербург. «Дела здешние, слава Богу, в добром порядке обходятся»,— делился он с Меншиковьш впечатлениями после более чем недельного пребывания в «Парадизе». 28 марта Петр вызывает туда всех членов царской фамилии: вдову царя Ивана Алексеевича, царицу Прасковью Федоровну, с дочерьми Екатериной Ивановной, Анной Ивановной и Прасковьей Ивановной, а также сестер своих — Наталью Алексеевну, Марью Алексеевну и Феодосью Алек­сеевну. Вызвал он и «всепьянейший собор», а также некоторых вельмож с супруга­ми, богатых купцов — Семена Ивановича Панкратьева и Алексея Лстафьевича Филатьева. Последних царь пригласил для участия в обсуждении торговых дого­воров с Англией и Голландией .

Родственницам Петр устроил 20 апреля торжественную встречу — пригнал девять буеров в Шлиссельбург и выехал к дамам за восемь верст от города. Царицу Прасковью и шесть царевен он усадил в буера, верстах в четырех перед Петер­бургом флотилию встретила яхта с адмиралом Апраксиным на борту, приветство­вавшая гостей пушечной пальбой. Царь велел обрядить царицу и царевен на гол­ландский образец в короткие бостроги (женские безрукавки), юбки и шляпы и при­нудил их вести жизнь морских путешественниц. Гостей часто вывозили в море, они побывали на Кроншлоте и в Петергофе. Дошло до нас высказывание самого Петра о цели морских развлекательных прогулок своих родственниц: «Я приучаю семейство мое к воде, чтоб не боялись впредь моря и чтоб понравилось им поло­жение Петербурга, который окружен водами. Кто хочет жить со мною, тот должен бывать часто на море» .

Вскоре после приезда в «Парадиз» царь занемог. Единственным человеком, которого он известил о своей болезни, был Меншиков. В письмах, отправленных 6, 14 и 20 апреля, он сообщил фавориту о течении болезни. Петр полагал, что «привез лихорадку из Польши, хотя и гораздо осматривал у себя в санях». Лихо­радка сопровождалась гортанной и грудной болезнью, кашлем. С 20 апреля врачи запретили ему выходить из покоев. «А сам, ваша милость, знаешь, — делился царь своими горькими мыслями с Меншиковьш, — что николи я так не писывал, но Бог видит, когда мочи нет, ибо без здоровья и силы служить невозможно».

8 апреля в Петербург пришли вести о восстании на Дону. Чтобы выяснить ха­рактер движения, охватившего Дон в 1708 г., необходимо хотя бы в общих чертах ознакомиться с укладом жизни донского казачества.

Социальная природа казачества позволяет выделить его в особую категорию населения феодальной России. Казаки были близки к крестьянам, ибо в хозяй­ственной деятельности тех и других определенное место занимал производитель­ный труд. Однако между ними нетрудно обнаружить существенное различие: для крестьянина хозяйство было единственным источником существования, оно обес­печивало благополучие его семьи, а у казака имелись и иные источники пополне­ния его экономических ресурсов. Второе различие состояло в характере хозяйствен­ной деятельности, сфер приложения труда: крестьяне являлись земледельцами, все их жизненные потребности обеспечивала пашня; до XVIII в. основными заня­тиями казаков были скотоводство и рыбные промыслы. Но главное отличие казака от крестьянина состояло в том, что последний являлся объектом эксплуатации помещиком и государством, в то время как в районах расселения казаков феодаль­ное землевладение отсутствовало, как отсутствовали и постоянные представители правительственной администрации. Иными словами, коренное население Дона не знало ни крепостного права, ни царских воевод.

Противопоставление крестьян казакам можно продолжить: первые платили налог, в то время как вторые получали из казны хлебное и денежное жалованье, а также порох и прочие воинские припасы. Этот источник существования казаков сближал их со служилыми людьми по прибору — стрельцами, затинщиками и пр. Но отождествлять казаков с приборными служилыми людьми тоже нет оснований.

Казаки отличались и от служилых людей по прибору, и от крестьян тем, что они пользовались еще одним источником существования — разбоем. Походы за «зипунами», ежегодно совершаемые под Азов, в Крым и на города Южного побе­режья Черного моря, равно как на Волгу и Каспий, приносили его участникам немалые доходы. Со временем значение этого источника падало. Следует также учитывать, что и сами казаки нередко становились объектом набегов крымских и калмыцких феодалов. Походы за «зипунами», как и необходимость быть начеку, чтобы отразить набеги хищных соседей, создавали особый уклад жизни казаков.

Стремительные набеги, как и не менее стремительная надобность менять ору­дия труда на орудия самообороны или нападения, превращали казаков в людей предприимчивых и смелых, владеющих военными навыками. Эти навыки, крайне необходимые в крестьянских войнах, и позволяли казакам выступать в роли зачи­нателей и военных руководителей вооруженной борьбы народа с угнетателями. Конечно, казачий способ ведения военных действий был далек от совершенства и более походил на партизанские налеты, чем на операции регулярной армии, но и партизанские навыки казаков находились на недосягаемой для крестьян высоте.

Донское казачество пользовалось существенными привилегиями, придававши­ми Донской земле черты автономии. Одна из привилегий состояла в праве не вы­давать беглых крестьян помещикам, выразительно и лаконично сформулированном фразой: «С Дона выдачи нет». Право не выдавать беглых противоречило интере­сам землевладельцев, настаивавших на его отмене, но правительство мирилось с этим нарушением феодального правопорядка, ибо того требовали нужды обороны южных границ государства. Именно сторожевая служба донских казаков вынужда­ла правительство не только смотреть сквозь пальцы на Дон как средоточие беглого населения, но и оказывать казакам милость в форме денежного и хлебного жало­ванья и снабжения воинскими припасами. По этой же причине правительство терпело и вторую привилегию донских казаков — их право на внешние сношения. Это право, хотя и распространялось на ближайших соседей донских казаков, тоже противоречило принципам централизованного государства, превращавшегося в аб­солютистскую монархию. Наконец, правительство до поры до времени мирилось еще с одной привилегией донских казаков — правом на самоуправление.

Новый этап в истории донских казаков наступил после Азовских походов Петра Великого. С овладением Азовом, расположенным южнее Донской земли, эта крепость превращалась в форпост борьбы с крымско-османской агрессией, а Донская земля из окраинной территории превращалась во внутреннюю область России. Отсюда — наступление правительства на привилегии донских казаков: лишение их права не выдавать беглых и права на внешние сношения. Обе акции правительства ущемляли интересы всех слоев казачества, поскольку лишали их дешевой рабочей силы и людей, готовых класть головы в опасных походах за «зипу­нами», и запрещали сноситься с ближайшими соседями. Правительство желало иметь дело с послушными исполнителями своих предписаний, а казаки нередко своевольно вступали в отношения, которые были выгодны им, но противоречили стратегическим замыслам русской дипломатии. Правительство, кроме того, встало на путь резкого пресечения походов за «зипунами».

Заметим, что позже участь донских казаков разделили и яицкие казаки. После того как границы России передвинулись на юго-восток и правительство создало мощную опору для своего господства в крае — Оренбург, на Яике произошло то же, что и на Дону: автономию казаков резко ограничили — самоуправление яицких казаков фактически было ликвидировано, делами на Яике заправляли старшины, происходила унификация управления областью яицкого казачества с управлением внутренними губерниями России. Еще более сурово царское правительство обошлось с запорожскими казаками — оно разгромило Запорожскую Сечь.

Наступление правительства на привилегии казачества вызвало с его стороны ожесточенное сопротивление. В некоторых случаях оно приобрело широкий раз­мах. Сопоставляя три народных движения, вспыхнувшие в России на протяжении второй половины XVII—XVIII в., нетрудно обнаружить некоторые общие черты. Одна из них общеизвестна и многократно высказывалась исследователями: зачи­нателями и руководителями восстаний выступали казаки. Именно казачья среда поставляла как предводителей движения, так и его атаманов. Вторая общность осталась за пределами наблюдений специалистов. Ее можно формулировать так: в крестьянских войнах под предводительством С. Т. Разина и Е. И. Пугачева прослеживается два этапа, отличающиеся друг от друга как составом участников движения, так и характером чаяний, за которые они боролись. На первом этапе движение носило казачий характер: казаки составляли движущую силу восстания, казачьими являлись и его лозунги, сформулированные в «прелестных» письмах и манифестах, а также отраженные в документах правительственного происхожде­ния и в действиях восставших. Для второго этапа характерно участие в движении широких масс крестьянства. Этот этап отличается от предшествующего не только составом участников, но и содержанием лозунгов, с которыми они выступали,— казачьи требования сменяются крестьянскими, движение приобретает характер крестьянской войны.

Эта тенденция развития событий, т. е. перерастание казачьего выступления в крестьянскую войну, отчетливо прослеживается в движении под предводитель­ством как Разина, так и Пугачева. Поэтому включение некоторыми авторами раз­бойного похода Разина за «зипунами» в рамки крестьянской войны является совер­шенно необоснованным, какими бы благими намерениями эти авторы ни руко­водствовались. Как справедливо считали советские историки, писавшие ранее, она происходила в 1670—1671 гг. Крестьянская война под предводительством Е. И. Пу­гачева тоже имела казачий период, занимавший время от опубликования первого манифеста 17 сентября по 5 ноября 1773 г. Только в последующие месяцы 1773 — 1774 гг. казачье выступление переросло в крестьянскую войну, идейной кульми­нацией которой является манифест 31 июля 1774 г.

Эти предварительные замечания необходимы для осмысления событий, раз­вернувшихся на Дону в 1707 — 1708 гг. Поводом для их возникновения послужил указ Петра князю Юрию Владимировичу Долгорукому от 6 июля 1707 г.

Вольность казачьей жизни издавна привлекала на Дон массы крестьян. Осо­бенно много беглых прибывало туда в конце XVII и в самом начале XVIII в., т. е. в годы, когда растущее бремя налогов и повинностей вынуждало трудовое население центральных районов России покидать насиженные места и искать спа­сения в бегстве. Царь отправил князя Долгорукого на Дон с поручением пере­писать всех беглых, которые, не желая «платить обыкновенных денежных пода­тей» и «забрав» «в зачет работы своей (на верфях в Воронеже) излишние наперед многие деньги», укрывались в домах донских казаков. Указ обязывал Долгорукого всех беглых крестьян и посадских «за провожатыми и с женами их и с детьми выслать по-прежнему в те же городы и места, откуда кто пришел». Кроме того, Долгорукий должен был урегулировать спор между донскими казаками и бри­гадиром Шидловским о Бахмутских соляных промыслах, открытых казаками в 1701 г. и захваченных бригадиром. Однако главная цель Долгорукого состояла в возвращении беглых. Указ ему заканчивался фразой: «...а наипаче надлежит трудиться о высылке беглых» .

На первый взгляд непонятно, как мог Петр в напряженной обстановке 1707 г., когда страна переживала тяжелые испытания, спровоцировать новый социальный конфликт? Мы обращаем внимание на слово «спровоцировать», ибо у донского казачества не было повода браться за оружие, если бы царь не посягнул на старо­давнее право-привилегию донских казаков — «С Дона выдачи нет». Как мог царь пойти на риск вызвать новый социальный конфликт, когда были свежи в его памяти и памяти народа Астраханское восстание и перипетии его подавления?

Ответ может быть только один: Петр верил, что донские казаки, только недав­но продемонстрировавшие преданность трону выдачей правительству депутации астраханских повстанцев, безропотно стерпят нарушение правительством одной из основных их привилегий. Об уверенности царя, что все обойдется без эксцес­сов, свидетельствует состав экспедиции Ю. В. Долгорукого: 17 офицеров, 40 сол­дат, 20 денщиков, 15 подьячих и 80 конных казаков из Азова и Таганрога с их на­чальными людьми .

Если бы у Петра или у Г. И. Головкина, в чьем ведении находились донские казаки, или, наконец, у отличавшегося непомерной жестокостью Ю. В. Долгоруко­го существовали хотя бы малейшие подозрения о возможном сопротивлении каза­чества возвращению беглых, то его отряд был бы укомплектован большим числом солдат или драгун. Но в том-то и дело, что Долгорукий, находясь в эпицентре событий, а не вдали от него, как Петр и Головкин, был настолько уверен, что казаки не осмелятся выступить против его отряда, что проявил полную беспечность при организации караульной службы.

Долгорукий появился в столице Войска Донского — Черкасске в начале сен­тября. Свирепые действия карательного отряда восстановили против него массу пришлого населения Дона. Современник движения о жестокости Долгорукого пи­сал так: «...они, князь со старшинами, будучи в городках, многие станицы огнем выжгли и многих старожилых казаков кнутом били, губы и носы резали и младен­цев по деревьям вешали». Из верховых городков было возвращено около 2000 бег­лых.

В ночь на 9 октября карательный отряд Долгорукого, расположившийся на ночлег в Шульгинском городке, был почти полностью истреблен восставшими во главе с бывшим бахмутским атаманом Кондратием Афанасьевичем Булавиным. Был убит и Ю. В. Долгорукий. Спастись удалось лишь немногим представителям казацкой старшины, пополнившей отряд Долгорукого в Черкасске.

Богатые казаки во главе с атаманом Лукьяном Максимовым снарядили против повстанцев отряд и разбили их. Царь сообщил Меншикову в ноябре 1707 г.: «Итак, сие дело милостию Божиею все окончилось». Петр, однако, в своих оценках ошибся. Булавин вместе с небольшой группой надежных соратников укрылся в Ко­даке, что близ Запорожской Сечи, где в течение зимы накапливал силы. 4 апреля булавинцы двинулись на Дон, причем по мере продвижения отряд, поначалу немно­гочисленный, пополнялся новыми повстанцами.

Петр вполне оценил опасность новой вспышки движения, тем более что она произошла в канун вторжения в Россию шведских войск. Царь принимает срочные меры к подавлению восстания и направляет на Дон гвардии майора Василия Вла­димировича Долгорукого, брата убитого Юрия Владимировича, поручив ему «сей огонь зарань утушить». Инструкция Долгорукому, составленная 12 апреля 1708 г. самим царем, уполномочила князя на жестокости, сравнимые лишь с кровавой расправой Петра с мятежными стрельцами: городки, население которых было при-частно к восстанию, велено «жечь без остатку, а людей рубить, и заводчиков на ко-лесы и кольи, дабы сим удобнее оторвать охоту к приставанью воровства у людей, ибо сия сарынь, кроме жесточи, не может унята быть». Долгорукому царь предо­ставил обширные полномочия — ему должны быть послушны «тамошные воеводы». По подсчетам В. И. Лебедева, численность карательного войска в начале похода

В. В. Долгорукого равнялась 7000, а в ходе подавления восстания возросла до 33 844 человек .

Чем объяснить санкционированные царем чудовищно жестокие формы борьбы с восстанием? Вряд ли только господствовавшим в те времена представлением о том, что все выступавшие против власти являлись «ворами» и «злодеями». Стиль всех распоряжений и приказов Петра отличался резко выраженным устрашающим характером. Царь, как известно, запугивал подданных штрафом, каторгой, ссыл­кой, жестоким истязанием, лишением жизни, конфискацией имущества. Жесток был Петр в борьбе с мятежными стрельцами, такими же приемами он пытался расправиться и с мятежными казаками на Дону.

Восстание на Дону возобновилось в то время, когда неприятель стоял у запад­ных границ России. Стране угрожала опасность и со стороны южного соседа —Османской империи, готовой воспользоваться затруднительным положением Рос­сии, чтобы напасть на нее с юга. Поэтому царя интересовала судьба Азова и Таган­рога, где были сосредоточены силы, готовые примкнуть к движению: стрельцы и солдаты, составлявшие гарнизон крепости, и крестьяне, согнанные со всех кон­цов страны для строительства гавани. «Паче око иметь о Азове», «смотри неусыпно, чтоб над Азовом и Таганрогом оной вор чего не учинил прежде вашего приходу»,— наставлял царь Долгорукого. Впрочем, «доброе око на донских казаков» надле­жало иметь и Меншикову, под командованием которого находились казачьи полки, расположенные у границ,— царь допускал возможность перехода их на сторону неприятеля.

Петр лично следил за подготовкой карательной армии к походу. 27 апреля он вновь потребовал от В. В. Долгорукого: «...чтоб немедленно вы по тому указу поход свой восприяли и спешили как мочно». Но торопить Долгорукого не было нужды — он и сам проявлял несвойственную тому времени спешку: 28 апреля прибыл из действующей армии в Москву, а уже 12 мая находился в Воронеже.

Сопоставляя царский указ Долгорукому от 12 апреля с указом, отправленным ему почти месяц спустя, 7 мая, нетрудно обнаружить изменение в тактике борьбы царя с восставшими — она стала более гибкой и менее кровавой. Если в указе от 12 апреля единственной формой борьбы признавалось поголовное истребление вос­ставших и внушение им страха и ужаса от приближения карателей, то в указе от 7 мая, подтвержденном 10 мая, Петр рекомендовал Долгорукому использовать новую форму устрашения — распространять слух о движении на Дон колоссальной армии. На языке того времени этот совет князю выглядит так: «...того для заранее дай знать в Азов господину Толстому (азовскому воеводе) для эха, или голосу, тамошнему народу, что ты идешь туды с немалыми людьми». Написанный канцелярским почерком текст Петр дополнил собственноручной фразой: «Также дай слух, что и я буду туды, дабы какого зла не учинили тайно оные воры в Азове и в Троицком».

Указы от 7 и 10 мая, кроме того, рекомендовали Долгорукому внести смятение в ряды восставших и соблазнить менее устойчивую часть их к прекращению со­противления обещанием помилования: «...надлежит во осмотрении иметь и с теми, которые воровству Булавина не пристали или хотя и пристали, да повинную при­несли, чтоб с оными зело ласково поступать, дабы (как есть простой народ) они того не помнили, что ты станешь мстить смерть брата своего». Надлежало обра­щаться «ласково» и с теми, кто под влиянием увещевательных писем, которые Долгорукий должен был распространять среди восставших, прекращал борьбу .

В конце марта 1708 г. на казачьем кругу, собравшемся в Пристанском городке, было принято постановление о походе на Черкасск. Среди населения Дона распро­странялись «прелестные» письма с призывом влиться в ряды восставших. В проти­вовес призывам Булавина донской атаман Лукьян Максимов сколотил в Черкасске отряд из зажиточных, так называемых домовитых, казаков и выступил против булавинцев. Встреча двух казачьих отрядов, повстанческого и карательного, состоя­лась в апреле выше Паншина, на речке Лисковатке. Победу одержали булавинцы. Казаки верховых городков, так называемые голутвенные, включенные Максимо­вым в состав своего отряда, перешли на сторону восставших, что позволило им захватить богатые трофеи — четыре пушки, запасы пороха и свинца, а также де­нежную казну — 8000 рублей. Путь на Черкасск для 7-тысячного отряда Кула вина был открыт.

К столице Войска Донского Булавин подошел 27 апреля. Овладение Черкас­ском для нерегулярного войска представляло известные трудности: укрепленный городок размещался на острове, омываемом Доном и его протокой, а башни и 44 пушки надежно защищали остров от нападений извне. Но осаждать и штурмо­вать крепость не довелось. Булавинцев предупредили, что из Черкасска по ним будут стрелять пыжами, и призывали их действовать точно так же. Дело обошлось без единого выстрела — в самом Черкасске произошло восстание, и казаки выдали Булавину атамана Максимова и пятерых старшин, участвовавших вместе с Ю. В. Долгоруким в розыске беглых. 6 мая все они были казнены, а 9 мая круг избрал атаманом К. А. Булавина. Став атаманом, Булавин развил кипучую деятель­ность по вовлечению донских казаков и населения близлежащих к землям Войска Донского территорий в ряды восставших. Он рассылает по станицам грамоты с объяснением происшедшего в Черкасске, обращается с призывами к запорож­ским и кубанским казакам примкнуть к восстанию.

Овладение булавинцами Черкасском встревожило царя. Хотя, он и подозревал, что усилия восставших будут направлены на захват столицы Войска Донского, но не ожидал, что Булавин утвердится в ней с такой легкостью и быстротой. Теперь уже не для «эха», чтобы напугать восставших, а вполне серьезно он решил отправиться к месту событий, причем не в одиночестве, а во главе Преображенского полка.

О потере Черкасска царю стало известно 27 мая, и он тут же принимает решение, сообщенное Меншикову: «...необходимая мне нужда месяца на три туды ехать, дабы с помощию Божиею безопасно тот край сочинить». Об этом своем решении Петр известил азовского воеводу Ивана Андреевича Толстого: «А я к вам конечно буду, и в том имей надежду совершенно». В письме сыну от 29 мая царь назвал и примерное время своего отправления — июнь 1708 г. В тот же день, 29 мая, Петр писал Головкину: «...для сего зело опасного случая я немедленно еду в Азов». Но неделю спустя царь отменил свою поездку. Новое решение он в письме Меншикову в июне объяснял так: «О себе же объявляю, что пред сим писал я к вам, что хотел немедленно сам туды ехать и свой полк (Преображенский.— Н. П.) взять с собою, но ныне, как мало там тише стало, то я положил так, что один батальон послать нашего полку на Воронеж» .

Почему Петр счел возможным отправить на Дон вместо полка один батальон, а сам отказался от поездки туда? Какие действия восставших убедили царя, что «там тише стало» и необходимость его присутствия отпала? Основанием для оп­тимизма царя послужили известия о действиях восставших: 13 мая из Черкасска были отправлены походные войска на Изюм, Хопер и Волгу. Раздробление повстанческих войск, естественно, ослабило их, что вселило в Петра надежду на успешные действия против них правительственных войск. Именно это обстоятель­ство позволило Петру 12 июня отправить указ Долгорукому, отменявший пред­шествующее распоряжение — до полного сосредоточения войск «на оных воров... не ходить». Теперь, когда царю стало известно, что один отряд повстанцев, воз­главляемый Некрасовым, держал путь на Волгу, а другой, во главе с Драным, отправился навстречу двигавшейся на Дон карательной армии Долгорукого, он велел князю вступить с повстанцами в сражение, тем более что, по его данным, отряд Драного насчитывал всего 2000 бойцов.

Войско Семена Драного 8 июня выступило в поход в район Изюма, около Валуек разгромило Сумской полк и осадило Тор, но под натиском правительствен­ных войск вынуждено было снять осаду. 1 июля произошло решающее сражение, закончившееся полным поражением повстанцев. Они понесли огромные потери — погибло 1500 человек. Убит был и Семен Драный.

Походное войско во главе с Игнатием Некрасовым в конце мая осаждало Сара­тов, но овладеть им не смогло. Подошедшие калмыки оказали помощь осажденным, и некрасовцы отошли от города.

На Волге действовал еще один отряд, руководимый Иваном Павловым. По­встанцы подошли к Царицыну и после 40-дневной осады 17 июля полностью овла­дели им. Это был едва ли не самый крупный успех повстанцев — в городе было установлено казачье самоуправление, но он оказался кратковременным. Через три дня подошедший из Астрахани тысячный отряд правительственных войск вынудил Павлова и его казаков покинуть Царицын.

Булавин, оставшийся в Черкасске, готовился еще к одному походу — на Азов. Предводители восстания не надеялись овладеть городом собственными силами, так как заботами правительства Петра там были восстановлены крепостные соору­жения. Повстанцы рассчитывали на поддержку работных людей и стрельцов, заня­тых на восстановительных и строительных работах, но эти надежды не оправда­лись — подошедшие к крепости 5000 булавинцев подверглись обстрелу крепостной артиллерией и корабельными пушками. Разгром повстанцев довершила совершен­ная 6 июля вылазка гарнизона.

Поражение восставших способствовало возникновению в Черкасске заговора старшины и домовитых казаков, с самого начала враждебно относившихся к дви­жению. 7 июля 1708 г. заговорщики окружили курень, чтобы схватить Булавина и выдать его правительству. Завязалось сражение. «И мы, холопы твои,— доносили заговорщики царю,— войском к куреню многое число приступали, двери и окна ломали, и из ружья стреляли, и всякими мерами доставали». По одним данным, Булавин, видя «свою погибель, из пистоли убил себя сам до смерти». Е. П. Подъяпольская полагает, что предводитель движения погиб в сражении с заговорщи­ками 21. Гибель Булавина вызвала радость в правительственных кругах. Иван Алексеевич Мусин-Пушкин предложил отметить это событие молебном и пушечной пальбой, но «министры», опасаясь возможного выступления москвичей, не поддер­жали эту затею. Зато в ставке Петра известие о смерти Булавина отметили «трое­кратною пушечною и мелочного ружья стрельбою» .

Радость была преждевременной — восстание продолжалось и после гибели Булавина, правда не с тем, как прежде, размахом. Правительственным войскам, столь же хорошо вооруженным, как и обученным, удавалось без особого труда громить один повстанческий отряд за другим, причем каратели предпочитали не брать в плен восставших, а поголовно их истреблять.

27 июля карательная экспедиция во главе с Долгоруким вошла в Черкасск. Старшина искупала свою вину за вынужденное участие в восстании выдачей род­ственников Булавина и его сподвижников. Началась невиданная дотоле на Дону вакханалия расправ с повстанцами. Отдельные отряды их продолжали оказывать со­противление, но силы были неравными, и в августе — сентябре Долгорукий пога­сил основные очаги движения. Некрасов и Павлов с 2000 повстанцев с женами и деть­ми, оставив имущество, бежали с Дона на Кубань и затем поселились во владени­ях Османской империи. Окончательно край был приведен в повиновение в 1709 г.

Долгорукий торжествовал победу. Он сровнял с землей новопоселенные город­ки. Булавинцев вешали в городках, вдоль дорог и на плотах, спускаемых вниз по Дону и его притокам. Спустя 16 —17 лет после подавления восстания каратель вспоминал, что им было уничтожено свыше 23 ООО человек. Петр, как известно, не отличался милосердием, но, после того как восстание пошло на убыль, счел необходимым отправить Долгорукому указ, чтобы тот воздержался от поголовного истребления восставших и умерил свою жестокость. 15 августа царь писал князю: «...по городкам вам велено так жестоко поступать в ту пору, пока еще были все в противности; а когда уже усмирились (хотя за неволею), то надлежит инако, а именно: заводчиков пущих казнить, а иных на каторгу, а прочих высылать в ста­рые места...» . Впрочем, ко времени, когда Долгорукий получил царский указ, его свирепый нрав и кровожадность были в полной мере удовлетворены.

Наше внимание к восстанию К. А. Булавина обусловлено полемичностью этого сюжета, тем, что в последнее время оно возведено в ранг крестьянской войны, причем подобная переоценка произведена в работах отнюдь не одного В. И. Буганова, который и стрелецкие бунты считает народными движе­ниями. Начало новому взгляду на восстание Булавина положила Е. Н. Подъяпольская. В 1962 г. она это сделала в осторожной форме: свое исследование о движении на Дону назвала «Восстание Булавина. 1707—1709 гг.»; проявила осторожность и в выводах: «Крестьянская война, крестьянско-казацкое восстание, возглавленное Булавиным, было после восстания Разина одним из сильнейших восстаний в феодальной России и по своему значению стоит в ряду крестьянских войн позднефеодальной поры». Но опубликованный четыре года спустя коллективный труд «Крестьянские войны в России XVII—XVIII вв.» содержит написанную Е. П. Подъяпольской главу о восстании на Дону под назва­нием, исключающим какие-либо сомнения: «Крестьянская война 1707 — 1709 гг.» Впрочем, в «Преди­словии» подобная трактовка объявлена дискуссионной: «Такие дискуссионные моменты есть во всех главах книги — начиная от дискуссионное™ характеристики восстания Болотникова как крупнейшей крестьянской войны, самого факта зачисления в крестьянские войны Булавинского восстания и кончая определением хронологических рамок обеих крестьянских войн XVII в.» .

Со времени выхода коллективной монографии дискуссионность оценки Булавинского восстания как крестьянской войны исчезла, и в литературу не только специальную, но и учебную, даже для средней школы, прочно внедрилось представление о восстании на Дону как о третьей в истории России крестьянской войне .

Рассмотрим движущие силы восстания на Дону и разберемся в его характере. Начнем с того, что начальный период движения ничем существенным не отличался от событий крестьянских войн 1670—1671 и 1773—1775 гг. Сохранившиеся источ­ники — «прелестные» письма, свидетельства участников движения, служебная переписка — позволяют проследить чаяния восставших и ответить на вопрос, под­вергались ли они изменениям, как во время крестьянских войн под предводитель­ством Разина и Пугачева, или на всем протяжении восстания оставались неиз­менными.

Для удобства разделим цели движения на локальные, не выходившие за пре­делы Дона и предусматривавшие определенные перемены на Донской земле, и бо­лее общие, простиравшиеся за пределы территорий, занятых донскими казаками. Самое раннее свидетельство первого порядка относится к осени 1707 г., когда участвовавшая в восстании голытьба намеревалась, раздобыв коней, ружья и платье, двинуться на Азов и Таганрог, чтобы освободить там ссыльных, «которые им будут верные товарищи». В следующем году восставшие тоже были озабочены внутренней жизнью Дона, походом на Черкасск, с тем чтобы, овладев им и рас­правившись со старшинами, отправиться в Азов и Таганрог. Конечная цель восста­ния ограничивалась локальной территорией и состояла в восстановлении порядков, господствовавших на Дону до наступления правительства на казачьи вольности. Источники сохранили на этот счет множество свидетельств.

23 марта 1708 г. татарин показал в Козловской воеводской канцелярии, что он слышал «от них, воров, что-де, собрався, им итить в Черкаской атамана убить за то, что он-де с азовскими бояры знаетца и вместе думает, и итить-де им, ворам, под Азов, и нужны-де им бояре» .

На основе показаний лазутчиков и расспросов участников восстания Козлов­ский воевода Григорий Иванович Волконский в донесении царевичу Алексею так писал о планах восставших: «...собрався, итить им в Черкаской войскового атамана убить за то, что-де с азовскими боярами он знаетца и вместе думает». По другой версии: «...итить-де им до Черкаского, чтоб побить старых казаков. А как-де старых казаков побьют, то-де пойдут до Москвы». Примерно о тех же целях восставших доносил 6 апреля 1708 г. в Разряд воронежский воевода Степан Колычев: «...имеет-де он, вор Булавин, свое воровское намерение итить водою и сухим путем в Черкаское побить стариков». Тем же днем, 6 апреля, датировано донесение козловского воеводы царевичу Алексею: восставшие во главе с Булавиным намеревались дви­нуться на Черкасск «для того, что-де казаки старшины живут с ними неправдою и их-де не слушают». Козловец Козьма Анцыферов показал 14 апреля, что казаки направляются в Черкасск «для истребления старшин, для того, что будто продали реку». Вслед за овладением столицей Войска Донского булавинцы намеревались захватить Азов и Таганрог: «...чтоб им то место, где ныне Азов и Таганрог, очис­тить, чтоб было все их, казацкое» .

О восстановлении прав и привилегий казачества как цели восстания сообщал Ивану Степановичу Мазепе 15 июня 1708 г. Малороссийский приказ. Донские казаки, согласно сведениям приказа, ожидали помощи от запорожцев, чтобы совместными усилиями бороться за то, «чтоб им быть казаками, как было искони казатство». Цель движения, как ее истолковали в Малороссийском приказе, ни­сколько не противоречит тому, о чем писал сам К. А. Булавин в Посольский приказ месяцем раньше: собрались они, «чтоб у нас в войску Донском было по-ирежнему, как было при дедах и отцах наших». Эту же мысль Булавин повторил и в «отписке» запорожским казакам 17 мая 1708 г.: они стоят за то, «чтоб и в нашем войску Дон­ском... и по иным рекам утвердить по-прежнему, как казачья обыкновения у дедов и отцов наших и у нас» .

Итак, рассмотренные выше устремления восставших, а количество свиде­тельств на этот счет можно увеличить, имели в виду решение внутренних вопросов, волновавших прежде всего не крестьян, а донских казаков. Одни из них были порождены давними социальными противоречиями на Дону, наличием там домо­витых и голутвенных казаков; отсюда — стремление овладеть Черкасском и истре­бить ненавистных атамана и старшин. Другая цель — ликвидировать оплот прави­тельства на юге: недавно завоеванный Азов и вновь построенный Таганрог. Тем самым восставшие рассчитывали восстановить старинные права и привилегии «казатства», из чего следует, что восставшие пеклись о казачьих, а не о крестьян­ских интересах.

Казачьи мотивы прослеживаются и в планах булавинских атаманов Ивана Павлова и Игнатия Некрасова, отправившихся во главе отрядов на Волгу. Правда, эти планы носили более скромный характер. Согласно сведениям азовского губер­натора Ивана Андреевича Толстого на 7 июня 1708 г., которыми он поделился с Разрядом, «намерение те воры имеют итить Волгою на низ на Хвалыяское (Кас­пийское) море и на Аграхань». С намерением организовать поход за «зи­пунами» казаки не расстались и месяц спустя. Впрочем, единодушия среди них уже не было. Отражением разногласий между павловцами и некрасовцами был круг в Царицыне, на котором «Некрасов говорил, чтоб взять из Царицына артил­лерию и со всем идти на Дон, а Ивашко говорил, чтоб артиллерии не давать, а с Царицына со всем идти плавкою по Волге на море». Диспут принял острый характер — в дело были пущены кулаки: «...и в том великой у них был спор и по­дрались, и будто голыдьба вступилась за Ивашку Павлова и приезжих с Некрасо­вым многих били и пограбили» . Как видим, чаяния некрасовцев были террито­риально локализованы Доном, а поход на Каспий, за который ратовали павловцы, хотя и выходил за пределы Донской земли, но являлся тоже чисто казачьим меро­приятием.

Выше речь шла о требованиях, распространявшихся на территорию Войска Донского. Но у булавинцев были намерения более общего плана, которые они соби­рались осуществить после того, как утвердятся в Черкасске и овладеют Азовом и Таганрогом. Пользуясь всем комплексом сохранившихся источников, можно воссоздать всю совокупность требований булавинцев.

Самое раннее из них относится к марту 1708 г. Дьячок Иван Попов показал: «...они ж-де, воры, говорили: дело-де им, ворам, до бояр, да до него, полковника князя Григорьева Ивановича (Волконского ), да до прибыльщиков, да до подьячих, чтоб перевесть». Стольник Василий Данилов доносил Волконскому о намерении казаков идти на Тамбов и Тулу, где у них «дела-де... до начальников и подьячих». Далее в этом же документе в числе лиц, которых надобно было «неревесть», названы прибыльщики, немцы и «обидники». Тот же набор лиц, под­лежащих уничтожению, встречаем и в показаниях Козловского подьячего Ивана Соколова: «...вгм-де. ворам, то и служба, что вывесть прибыльщиков да немцев и обидников». Козловцам Дементию Сушкову и Тимофею Кусову тоже было известно, что булавинцы собирались «выводить» «бояр, да прибыльщиков, да немцев»

Азовский губернатор И. А. Толстой доносил царю 14 апреля 1708 г.: Булавин «хочет войною идти к Азову и к Таганрогу и побить воевод, и начальных людей, и немцев и тюрьмы распустить». Истреблять бояр, воевод и прибыльщиков була­винцы намеревались не только в Азове и Троицком, но и на Руси. Воевода Степан Петрович Бахметев изложил содержание письма, полученного им от Луки Хохлача. Булавинский атаман писал: «Да им нет дела ни до бояр, ни до торговых людей, ни до черни, ни до солдат, ни до драгун. Только им нужды — немцы, прибыль­щики». Отсутствие в перечне бояр и воевод, а также ограничение списка казачьих противников только немцами и прибыльщиками станет понятным, если учесть, что «прелестное» письмо с призывом примкнуть к восстанию было адресовано вое­воде. Документы, исходившие от самого Булавина, никаких новых категорий лиц не называют: «...а которым худым людям, князям, и бояром, и прибыльщиком, и немцом, за их злое дело отнюдь бы вам не молчать и не пущать».

Изложенное выше позволяет составить общий перечень лиц, которые «неправ­ду делают». В него зачислены князья, бояре, воеводы, начальные люди, приказные люди, немцы, прибыльщики и «обидники». Не подлежит сомнению, что воеводы, начальные люди, приказные и «обидники» представляли правительственную адми­нистрацию. Понятия «князья» и «бояре» имели собирательный смысл: под ними булавинцы подразумевали тоже представителей администрации, но более высокого ранга. В пользу именно такой интерпретации «бояр» и «князей» нас склоняют намерения восставших убить атамана в Черкасске «за то, что-де он с азовскими бояры знаетца и вместе думает». Другой источник сообщает, что цель похода в Азов и Таганрог состояла в истреблении «бояр, да немцев, да прибыльщиков». Бояр, как известно, в Азове не было, должность воеводы отправлял там И. А. Толстой, не имевший не только боярского, но и думного чина.

Остается выяснить, почему в разряд социальных противников донских казаков включены немцы и прибыльщики. Заметим, что авторы исследований, посвящен­ных восстанию на Дону, разъяснений на этот счет не дают. Относительно «немцев» можно высказать предположение: донские казаки считали их своими недругами на том основании, что их было немало среди офицеров русской армии, а так как казаки участвовали в сражениях Северной войны, то естественно полагать, что действия немцев-офицеров, пытавшихся насадить порядки регулярной армии в казачьих полках, вызывали у них острое недовольство. Возможно также, что на донских казаков оказали влияние события в Астрахани, где восставшие истре­били всех иноземцев.

Подойдем с другой стороны к составу противников, подлежавших, с точки зре­ния донских казаков, уничтожению. Е. П. Подъяпольской удалось персонифици­ровать врагов восставших, т. е. привести пофамильный перечень лиц, против кото­рых выступали булавинцы. «В этой категории лиц,— писала она,— оказываются конкретные лица: полковник князь Г. И. Волконский, козловский воевода; азов­ский губернатор И. А. Толстой, офицеры Азова и Троицкого («азовских и троецких афицеров хочет побить до смерти»), бригадир Ф. В. Шидловский, полковник В. В. Долгорукий, начальник правительственного войска, посланного для усмире­ния Дона; тамбовский дворянин Сидор Пешков, начальник на лесозаготовках; вой­сковой атаман Лукьян Максимов, мояцкие старшины, борисоглебский и дмит­ровский воеводы Иван Палеологов и Данила Титов, полковники карательных отря­дов, воеводы и «начальные люди» Азова и Троицкого». Все названные лица отно­сятся к представителям царской администрации. Упор на бояр, воевод и начальных людей обусловлен тем, что именно с ними доводилось иметь дело донским казакам: бояре присылали денежное и хлебное жалованье, они же отправляли сыщиков для выявления беглых, создавали помехи для похода за «зипунами» и т. д.

Таким образом, восстание на Дону ничем не отличалось от начального этапа движений Разина и Пугачева — оно было казачьим и по своим целям, и по дви­жущим силам. Если, однако, восстания, предводительствуемые С. Т. Разиным и Е. И. Пугачевым, переросли в крестьянские войны, то движение К. А. Булавина так и осталось на уровне казачьего выступления. Оно было локализовано преиму­щественно территорией Дона, где не было помещичьего землевладения. Отсюда — отсутствие в «прелестных» письмах и других документах призывов к ликвида­ции помещиков, феодального землевладения и крепостного права. Главная цель движения — восстановление сословных привилегий казаков. Из сказанного не сле­дует, что крестьяне не участвовали в восстании на Дону, но их влияние на ход событий не проявилось в той мере, в какой оно прослеживается в крестьянских войнах.

А как быть со следующим заявлением Е. П. Подъяпольской:

«Массовый характер, охват большой территории, непрерывные вооруженные столкновении классовых врагов позволяют считать восстание 1707—1709 гг. Крестьянской войной начала XVIII в. Главной движущей силой ее были крестьяне. В самом начале восстания, как можно судить по числу участников вооруженного нападения в Шулыинском городке, казаки составляли не больше трети повстанцев. И позже, когда на основе сохранившихся источников станет возможным определить кон­тингент восставших, казаки оказываются в меньшинстве: по свидетельству Ю. В. Долгорукого, их было только 16 процентов среди пленных, захваченных в сражении на реке Курлак, а Желябуж­ский, современник и автор «Записок», указывал, что «три четверти пленников являлись беглыми крестьянами»».

Мы нисколько не сомневаемся в правильности высчитанных процентов, как и в достоверности свидетельства И. А. Желябужского, показавшего, что в сражении на реке Битюг 29 апреля 1708 г. было взято в плен «143 человека, и в том числе донских казаков 36 человек, а те все беглые крестьяне». Свидетельство Желябуж­ского можно дополнить показаниями козловского воеводы Г. И. Волконского: «Нынешний бунт и начался от таковых беглых крестьян, которые бегают из волостей и из-за помещиков, а паче ото взятья в рекруты» 34. Как быть с при­веденными показаниями современников, на которые опираются советские иссле­дователи? Думается, что эта опора является непрочной и основана на источнико­ведческом недоразумении.

Начнем с того, что стольники М. Н. Кологривов и М. Ф. Пушкин, а также Ю. В. Долгорукий отправились на Дон для сыска беглых (первые два — в 1703 г.,

второй — в 1707 г.) и руководствовались указом о возвращении с Дона всех при­шельцев, появившихся там после 1695 г. С точки зрения правительства и его упол­номоченных, беглыми крестьянами считались все пришедшие на Дон после 1695 г.

Поскольку бремя налогов и повинностей стало усиливаться со времени строи­тельства флота в Воронеже в 1695 — 1696 гг. и начала Северной войны в 1700 г., то поток беглых на Дон во много крат увеличился именно в эти годы. Факт этот заре­гистрировал Ю. В. Долгорукий. Переписывая население в Обливенском городке в 1707 г., он обнаружил там только 6 казаков и 200 новопришлых, а в Ново-Айдарской станице — 12 казаков и 150 новопришлых. Приведенные цифры отра­жают соотношение между старыми и новопришлыми казаками. Вопрос состоит в том, должны ли историки руководствоваться правительственными критериями при определении, кого из беглых надлежит считать крестьянами, а кого — казаками. Если придерживаться правительственной точки зрения, то тогда действительно новопришлые казаки являлись крестьянами. Но с подобной трактовкой ново­пришлых согласиться нельзя. Впрочем, в литературе на этот счет нет единого мнения.

В. В. Мавродин писал: «Но когда вчерашний крепостной крестьянин добирался до донских казачьих городков или станиц, он становился казаком». Е. П. Подъяпольская придерживалась иного мнения: «Однако жизнь на Дону не являлась светлым праздником, а превращение беглеца в донского казака не было так просто, как иной раз изображается. За переход на территорию Дона, про который говорили: «С Дона выдачи нет», приходилось платить деньгами и вином. Многие бег­лецы оказывались в зависимости от казацкой старшины, работали у нее в батраках. Через пять — семь лет беглец по решению войскового собрания (круга) становился казаком». Е. П. Подъяпольская ссылалась на труд К. В. Маркова «Крестьяне на Дону», но в нем не назван срок, необходимый для превращения беглого крестьянина в казака; нет там и сведений о плате за это превращение деньгами и вином. У Маркова имеются самые общие суждения, относящиеся к тому же ко времени после событий 1707—1709 гг. на Дону: «Правда, далеко не все пришлые могли сразу войти в ряды каза­чества. Нужно было иногда долгое время культивироваться на Дону, пройти известный искус, чтобы до­биться казачьего звания». Беглый крестьянин становился на Дону бурлаком, который постепенно менял бродячую жизнь на оседлую. «Затем бурлак должен был исподволь приобщиться к ка­зачьей службе: давать казакам «подмогу», быть «заверстанным в десяток», сделаться «оружейным» и т. д. Только такой бурлак мог быть уже взят в поход, а потом, в случае пригодности, стать и настоящим казаком» 35.

Заметим, что у Е. П. Подъяпольской имеются и другие суждения относительно превращения беглых в казаков: «Не прожившие на Дону пяти лет считались новопришлыми, но называли себя казаками»; «между тем беглецы на Дон, переступая заветную границу, принимали казачий облик» .

Взгляды А. П. Пронштейна, много занимавшегося историей Войска Донского, ближе к воззрениям К. В. Маркова, чем В. В. Мавродина. Он писал о том, что с последней трети XVII в. доступ беглых в ряды казачества был затруднен: «...чтобы быть зачисленным в Войско и стать «добрым» казаком, надо было обзавестись конем и воинским оружием, а для этого требовались определенные средства». Бездомных бедняков, бежавших на Дон от крепостного гнета, «перестали принимать сразу в ряды казаков». В одной из своих статей он писал, что для этого надлежало прожить на Дону «несколько лет» .

Вопрос о превращении беглого крестьянина в казака имеет два аспекта — юридический и фактический. В оценке фактического положения новопришлого на Дону можно согласиться с В. В. Мавродиным — дело не в том, что поселенец приобретал внешний облик казака, как только вступал на землю Донскую, а в том, что он порывал с отношениями, царившими в крестьянской среде: освобождался от крепостной зависимости, феодальной эксплуатации и уплаты налога государству. Но неслужилый, или новопришлый, казак не участвовал в дележе хлебного и де­нежного жалованья, в выборах атаманов и т. д. Полноценным казаком он стано­вился лишь после того, как его принимал круг. Какое для этого требовалось время? С точки зрения правительства, казаками считались только те поселенцы, которые прибыли на Дон не позже 1695 г. Е. П. Подъяпольская полагала, что новопришлый становился казаком через пять лет пребывания на Дону.

Рассуждения о сроках превращения беглого крестьянина в казака покоятся на юридических критериях. В действительности новопришлый являлся казаком, и, независимо от того, включен он был в казачий реестр или нет, он, участвуя в восстании, боролся не за крестьянские, а за казачьи права. На игнорировании этого обстоятельства и покоится утверждение о преобладающей роли крестьян в восстании на Дону под предводительством Булавина. Эту официальную, или пра­вительственную, точку зрения историки обязаны отклонить.

Булавинское восстание на Дону и по своей направленности, и по составу участ­вовавших в нем лиц являлось казачьим движением. Именно поэтому это движение неправомерно относить к крестьянским войнам.

С берегов Дона перенесемся вновь на берега Невы, где мы оставили Петра, развлекавшего морскими прогулками своих сестер и племянниц. Отдых продолжался неделю. Уже 10 июня 1708 г. царь получил от Меншикова тревожное известие, что неприятель после продолжительного стояния в Радошковичах двинулся на восток и форсировал Березину. Через 12 дней &