ARMYRU

20-01-2008 14:18

Если мы обратимся к русским народным сказкам, то увидим, что солдат в них вовсе не выглядит защитни­ком униженных и оскорбленных.

          Солдатушки — бравы ребятушки

 

 В исторической литературе, как правило, дается довольно поверхностный анализ причин недовольства солдат: фактически все сводится лишь к нестерпимой муштре и грубости офицеров. На самом деле корни солдатских волнений лежат гораздо глубже.

Обратимся к особенностям внутренней жизни армии первой половины XIX века.

Система комплектования вооруженных сил диктова­лась сословно-классовой структурой российского общест­ва. Рядовые набирались из податного населения в силу так называемой рекрутской повинности. Каждое общест­во — крестьянское или мещанское — при объявлении рек­рутского набора было обязано представить соответствую­щее число людей, годных к военной службе.

 Указом от 1 сентября 1805 года срок службы устанав­ливался в 25 лет. Служба, как правило, проходила вдали от родных мест. Неграмотность населения и дороговизна почты приводили к тому, что рекрут фактически навечно порывал со своей семьей и родней. Поэтому с призывни­ком прощались, как с уходящим из жизни. Каждый ре­крутский набор приводил все многомиллионное население в состояние шока, так как во многих случаях было не­известно, чей черед наступил, и, таким образом, ежегодно,

а иногда и дважды в год над всеми взрослыми мужчина­ми нависала угроза навсегда оставить свой дом. Каждый рекрутский набор встречался в стране как народное бедствие, тем более что он не был освящен огнем патриоти­ческого подъема, лишь в годы войны с Наполеоном и Крымской войны, когда неприятель попирал ногами родную землю, народ принимал наборы как «дело божье». В остальных случаях, когда русские войска сражались вдали от родных очагов, расширяя пределы Российской империи, восстанавливая равновесие в Европе или прово­дя в жизнь идеи Священного союза, рекрутские наборы рассматривались как божья кара.

 Военная служба в представлении народа была сродни каторге, и потому уже петровские указы предусматривали круговую поруку и жесточайшее наказание за дезертир­ство: «...Записывать рекрут с отцы, и с прозвища, и с леты, и в рожи, и в приметы, кто холост или женат; и жен их име­на с отчеством и что у них детей по именам же и скольких лет, также и отцы их живы ль или померли, и кто у них в том селе или деревне дядья или братья или племянники или иные свойственники... За побеги те их отцы и дядья, братья или свойственники с женами и детьми посланы будут в ссылку в новозавоеванные города, а беглецы, кои бу­дут сысканы, казнены будут смертью... А буде кто у себя беглых держать и укрывать будет или ведая у кого про них не извещать, а в том на тех людей будут изветчики за то и тех людей поместья их и вотчины в которых те беглые жи­ли, будут взяты на Великого Государя и из них половина отдана будет изветчику. А буде приказчики и старосты и целовальники и крестьяне то чинили без ведома помещи­ков, и те казнены будут смертью...».

 Впоследствии вышли указы, уже не грозившие смертью и разорением всем, кто был причастен к укрытию дезер­тиров, но по-прежнему это оставалось в России одним из тягчайших преступлений.

 Забитость и неграмотность крестьян, с одной стороны, всевластие помещиков и чиновников, с другой, порождали в сфере рекрутчины массу злоупотреблений. Отдатчики сдавали вместо' своих крестьян или дворовых — чужих, а также беглых солдат. В некоторых местах шла бойкая продажа и перепродажа новобранцев. Приемщики брали взятки, принимая на службу негодных к ней и не принимая годных.  Все это делалось повсеместно, несмотря на жесто­чайшие кары, предусмотренные за такие преступления за­коном,— от штрафа до вырывания ноздрей и пожизненной каторги.

 В помещичьих деревнях выбор рекрута был правом по­мещика, который в первую очередь освобождался от «бес­покойных» мужичков. Государственные крестьяне также довольно часто пользовались правом общины отдавать в солдаты неугодные «миру» элементы. Таким образом, для страны рекрутская система комплектования была своеобразным регулятором, который помогал снижать соци­альную напряженность в деревне.

 До 1757 года годных к службе рекрутов клеймили: «...на левой руке накалывать иглою кресты и натирать по­рохом. И сказать всех губерний в уездах явственно в горо­дах, и по церквям, и на торгах, кто где увидит такого чело­века, который имеет на левой руке назначенный крест,— чтоб их ловили...; и кто такого человека увидит, а не при­ведет и за такое противление оный непослушник высокого монаршеского указа будет истязай яко изменник и беглец, и может потерять все свое имение и написан сам будет в рекруты...» С 1757 года клеймение было заменено другой унизительной процедурой: годному брили переднюю часть головы (отсюда выражение «брить лбы»), а забракован­ному — заднюю. Новобранцы должны были быть не мо­ложе 18 лет, ростом не ниже 2 аршин и 4 вершков (160 см).

 Несмотря на то что отпуска официально разрешались, редкий солдат за свою многолетнюю службу получал та­кую награду, потому что даже кратковременное возвраще­ние к прежней жизни ломало уже складывавшийся «сол­датский жизненный тип». Сравнение со свободной жизнью было не в пользу армии, и возвратившийся из отпуска солдат, как правило, чаще нарушал дисциплину и хуже нес службу, относился к ней с меньшим рвением. В специаль­ной записке, составленной в военно-ученом архиве Воен­ного ведомства, говорится по этому поводу следующее: «В рекруты отдают по большей части людей, особенно из помещичьих владений, не лучшего поведения, которые при строгой субординации хотя и исправляются на службе, но при всяком случае наклонность к шалостям и беспоряд­кам оказывается в них, если они не чувствуют особого над собой надзора, а ненависть к отдавшим их в рекруты остается неизгладимой. Такие лица по прибытии на родину от безделья начинают забывать дисциплину, балуются, производят беззаконные неистовства и впоследствии соде-лываются дурными солдатами...»

 Солдат и юридически и фактически переходил в другое сословие, «состояние», как тогда говорили: он исключал­ся из числа платящих подушную подать, освобождался от крепостной зависимости, если ранее был в таковой. Дети солдат, рожденные в то время, когда их отец находился на службе, становились собственностью Военного или Мор­ского ведомства и после обучения в школах военных кан­тонистов поступали на службу .

 Система пенсионного обеспечения солдат в царской России также в значительной степени снимала вопрос о необходимости возвращения к крестьянскому образу жизни. Солдаты зачастую оседали в городах, где стано­вились ремесленниками, поступали в услужение и т. д. И в деревнях отставные обычно не занимались хлебопашест­вом, а использовали приобретенные за время службы ре­месленные навыки. Поэтому можно говорить о том, что у солдат в силу этих обстоятельств в значительной мере были утрачены представления о себе  как о крестьянах.

 Таким образом, уход солдат на службу обрывал со­циальные и экономические корни, которые связывали его с товарищами по «состоянию».

Армия была одним из каналов вертикальной социаль­ной мобильности. Способность общества предоставлять своим членам в силу их особых заслуг возможность подниматься на более высокие ступени социальной лестницы является одним из важнейших показателей его жизнеспо­собности. Личности, которым в силу каких-то причин ста­новятся тесными рамки экономических, социальных и по­литических отношений,— рамки, в которые они были по­ставлены вследствие своей генетической принадлежности к данному сословию,— становятся опасными. Они требуют расширения этих рамок, в противном случае становясь тем взрывоопасным элементом, который при первой же возможности стремится разрушить современные устои, как препятствия на пути к личному благополучию. Армия, вы­полняя свою основную функцию, обеспечивала и «выпуск паров», то есть удовлетворение чаяний отдельных инди­видуумов, которые переходили в более высокие сословия. Такая политика позволяла решать сразу несколько задач: во-первых, низы теряли потенциального вожака, активи­ста, упорного и сознательного борца; во-вторых, индиви­дуальный интерес отделялся от корпоративного, сословно­го или классового. Складывалась определенная традиция, навязывался взгляд на возможность достижения земных благ не посредством совместной борьбы, а посредством угождения интересам тех, кто на данный момент может поднять его на большую социальную высоту. Тем самым вырабатывалась психология состязательности среди ни­зов, где призом был разрыв со своими товарищами, уход от них на более высокий социальный уровень. В-третьих, дворянство получало нового члена, который стремился сделать все возможное и невозможное, чтобы закрепить­ся в новой для него среде. Эти люди, вышедшие из ниж­них чинов, в большинстве своем были более ревностными служаками и преданнейшими слугами самодержавия, не­жели потомственные дворяне. В армии они получили на­смешливое прозвище «бурбоны». Но приток лиц из рядово­го состава в дворянство не означало демократизацию офи­церского корпуса. Да, о низком происхождении «бурбо­нов» говорили их неуклюжие манеры и малограмотность, однако в политическом отношении это были преданнейшие престолу люди. Интересен такой факт: Николай I, узнав из материалов следствия над декабристами, что почти все полки гвардии поражены «революционной заразой», при­нял меры для спасения своей персоны от возможного поку­шения со стороны личной охраны. Дело в том, что многие из декабристов стояли в карауле во дворце с верными сол­датами и имели реальную возможность покончить с царем. В частности, Николай Бестужев с гвардейскими моряка­ми стоял на часах у дверей спальни Николая I незадолго до восстания на Сенатской площади5. Был создан спе­циальный отряд телохранителей — рота дворцовых гре­надеров, которая занимала посты у жилых помещений царских резиденций. Офицерами этой роты неизменно до 1882 года назначались не потомственные дворяне, а «бурбоны», выслужившиеся из нижних чинов. Не­лишним будет напомнить, что Петр Бестужев, переве­денный на Кавказ по личному распоряжению Николая I, был направлен в роту, которой командовал «бурбон», выполнивший в своем служебном рвении роль палача: Бестужев, затравленный своим безжалостным, грубым, невежественным начальником, сошел с ума.

  Кроме такого радикального повышения, как производ­ство в офицеры с получением прав личного дворянства, в армии существовала целая система мероприятий, на­град и поощрений, которая весьма сильно сказывалась на выработке особого, свойственного только солдатам мировоззрения, на отделении их интересов от интересов остальной народной массы. Эта система прежде всего содействовала воспитанию верноподданнических чувств, укреплению дисциплины, внутреннему расслоению солдат, препятствовала созданию гомогенной массы.

«Верные и истинные слуги Отечества имеют надеяться на особливое монаршее благоволение и милость, и во всех случаях, по испытанной верности и искусству, ожи­дать соразмерной заслугам награды...»—так начинается отдел о наградах Свода военных постановлений 1838 го­да, в который почти без изменений вошли все постанов­ления по награждению времен Александра I. За подвиги на поле боя солдаты и унтер-офицеры могли быть пред­ставлены к «Знаку отличия военного ордена», или, как его стали называть, солдатскому Георгию. Первыми кава­лерами этого ордена были воины, отличившиеся в боях во время русско-французской войны 1806—1807 годов. Появление этой награды диктовалось тем обстоятельст­вом, что по существующим тогда законам награждение орденом автоматически делало человека дворянином. Частые войны конца XVIII— начала XIX века требовали способа, который позволил бы, поощряя солдат, одно­временно исключить возможность проникновения их в ряды высшего сословия. Так был изобретен солдатский орден — и награда есть, и в дворянство возводить не надо. Кроме именных наград были и общие: отличив­шаяся в бою часть получала от двух до пяти знаков на эскадрон или роту, затем штаб-офицеры полка на специ­альном совете выбирали кандидатов, которые утвержда­лись полковым шефом или командиром.

 Награждение орденом означало и улучшение матери­ального положения: жалованье награжденному увели­чивалось на треть. Если вновь совершался подвиг, до­стойный такой же награды, добавлялась еще треть. Все последующие отличия отмечались увеличением жалова­нья сначала еще на треть, а затем и на полный оклад.

Получение ордена позволяло солдатам менее зависеть от произвола начальников, так как телесное наказание Георгиевских кавалеров запрещалось даже в том случае, когда был совершен дисциплинарный проступок. В этом случае необходимо было сначала по суду, привлечение к которому предполагало какой-то серьезный проступок, или по крайней мере после разбирательства снять с гру­ди спасительную награду. Указ запрещал также разжа­лование унтер-офицеров, имеющих орден, в солдаты за маловажные проступки.

 Еще в 1796 году, в царствование Павла I, был уч­режден «Знак ленты св. Анны в петлицу» для нижних чинов, но окончательно правила награждения им были установлены в 1808 году: это отличие полагалось только тем, кто 20 лет «беспорочно» прослужил в полевых вой­сках. Этот знак не давал права на дополнительное материальное вознаграждение, не охранял от телесных нака­заний и являлся чисто моральным поощрением.

 Широкое распространение в начале XIX века полу­чило награждение медалями за отличие в конкретных боевых действиях. Солдаты награждались медалями «За взятие Ганжи» (3 января 1804 года); за взятие штурмом крепости Базарджика (13 июня 1810 года); в память Отечественной войны 1812 года; за взятие Парижа (19 марта 1814 года). Кроме медалей были разного рода нашивки.

 В ходу было награждение «по одному рублю» с неиз­менным фунтом мяса или рыбы и чаркой вина за различ­ные отличия по службе — хороший смотр, парад, успеш­ную хозяйственную деятельность. Даже за отличие в сражениях жаловали деньгами.

По выслуге полного срока, и из него 12 лет «беспо­рочно» в унтер-офицерских чинах, при отставке позволя­лось по особому представлению царю получать обер-офицерский чин.

Таким образом, налицо целая система наград, помо­гавшая держать в повиновении солдатские массы.

Правила отставки были утверждены в указе Военной коллегии в 1816 году: отслужившие свой срок могли вы­бирать — или, получив паспорт, идти на «собственное пропитание», или оставаться на содержании в так назы­ваемых инвалидных командах, стоящих в различных го­родах. Выслужившие 25 лет, но наказанные за наруше­ния дисциплины не увольнялись из армии, как «беспокой­ный» элемент, и направлялись либо в гарнизонные части, если еще могли служить, либо в инвалидные роты.

 Зачисленных в инвалиды отправляли в места по их выбору, где до конца дней они получали инвалидное жа­лованье, провиант и амуницию. В первые три года после отставки за ними сохранялись права на постой, но по ис­течении этого срока они были обязаны обзавестись соб­ственным жильем. Для этого им единовременно и безвозмездно отпускалось 50 рублей и отводилось место для дома недалеко от въезда в город. Отставным давался также ряд привилегий при поступлении на казенную гражданскую службу. Желавшим вернуться на прежние места к прежним занятиям выделялся земельный надел, но если в селении было менее 8 десятин на душу по по­следней переписи или ревизии, то земля отводилась в других местах, чтобы «не стеснять старожилов».

Для заботы об инвалидах, неспособных по болезни и увечьям следить за собой, было решено еще в 1809 году учредить инвалидные дома в Петербурге, Москве, Киеве, Смоленске, Чернигове и Курске.

Вдовы и сироты солдат, погибших в боях и умерших от болезней, также не оставались брошенными на про­извол судьбы. Тем, кто был не старше 40 лет и мог еще устроить свою жизнь или, по крайней мере, зарабаты­вать на пропитание самостоятельно, выдавалось годовое жалованье супруга. Пожилые вдовы получали по 2 рубля в год, а дети — мальчики до поступления в школы и де­вочки до 12 лет —3 рубля в год. Это была, конечно, ми­зерная сумма, если учесть, что в начале XIX века пуд муки стоил около 20 копеек. Таким образом, считалось, что на 3 рубля сын убитого солдата может купить 240 килограммов муки и не умереть с голоду.

 Правительство стремилось сделать службу солдат на­следственной, чтобы несколько облегчить рекрутскую по­винность, а также для того, чтобы сохранить незыбле­мыми устои сословного устройства. В начале XVIII века главным принципом социального уклада России стало жесткое разделение общества на тяглых (крестьяне, мещане, купцы) и служилых (военные, чиновники, духо­венство). Первые денно и нощно приумножали благо­состояние Отечества упорным трудом, а вторые оберега­ли их безопасность, управляли государством, пеклись о спасении душ. Третьего было не дано. Существования «просто человека» российская, петровская система на предусматривала. Таким образом, солдатские дети должны были обязательно продолжать путь своих отцов. Военное ведомство строго следило за тем, чтобы все мальчики, родившиеся в семьях нижних чинов, регистри­ровались в особых книгах и шли в гарнизонные школы. Начало этому положил еще Петр I, но окончательно система закрепления за Военной и Морской коллегиями солдатских и матросских детей сформировалась при Анне Иоанновне. В дальнейшем и законодательство и практика по этой части непрерывно совершенствовались, но суть осталась та же: сыновья солдата становились военными, если были годны хотя бы к нестроевой службе.

 Петр I, видевший в армии идеальную модель органи­зации общества, видел в ней и инструмент для распро­странения грамотности в России. Обучать повелевалось «словесной и письменной науке и пению — ротным пи­сарям или кто чему искусен; солдатской экзерциции — для того определенным унтер-офицерам; арифме­тике, артиллерийской и инженерной науке,— обретаю­щимся в тех гарнизонах... офицерам, которые оные нау­ки знают».

 В 1797 году Военная коллегия выработала специаль­ное положение, которое с характерной для павловского царствования пунктуальностью и даже мелочностью пре­дусматривало более строгий, нежели ранее, порядок обу­чения, воспитания и последующего распределения по полкам солдатских детей: «В школах обучать всему строевому и до воинской службы и ее порядка надлежа­щему: грамоте, арифметике, барабанщичьей науке, иг­рать на флейте; разделяя на сие часы по пристойности; по субботам же читать Высочайший устав и воинский артикул, а особливо статьи те, кои относятся до службы, до повиновения команде и до определенных за слабое стояние в карауле, за робость против неприятеля, за ос­лушание команды, за кражу и прочее — наказаний. Учи­телей же и услугу в гарнизонных школах иметь из от­ставных или из вольнонаемных...

 По достижении пятнадцатилетнего возраста солдат­ских детей, на основании Высочайшего о пехотной служ­бе устава... отсылать в гарнизонные полки к определе­нию в службу и не инако как в солдаты, а отнюдь не в писари и не в другие службы ».

В 1798 году было принято Постановление об учрежде­нии Императорских военно-сйротских домов, состоявших из двух отделений — для дворянских детей и для детей простолюдинов. Первые занимались по программе кадет­ского корпуса и выходили в полки офицерами, а вторые обучались «всему, что к пользе войск служить может, Как-то: портному, сапожному, башмачному, седельному, ■кузнечному, слесарному, ружейному, ложенному, карет­ному и малярному мастерствам и искусствам — по ус­мотренным склонностям, также по способности,— музыке на духовых инструментах и барабанному бою».

 Постепенное увеличение численности солдатских де­тей, связанное с ростом армии в послепетровское время и с длительными мирными передышками, заставило учи­тывать их при выработке некоторых правительственных решений. Так, например, веским аргументом против по­мещения полков в казармы было утверждение, что «от разлучения с женами из детей солдатских, которые впредь в рекруты и в службу употреблены быть могли б, многие пропадают...».

 Процесс «присвоения» Военным ведомством мальчи­ков, родившихся в семьях нижних чинов, отразился даже в их официальном наименовании. До 1797 года их назы­вали «солдатские дети», далее —«воспитанники военно-сиротских заведений» (это хотя бы напоминало, что у ребенка был отец) и, наконец, в царствование Алексан­дра I этих несчастных переименовали в «военных кан­тонистов», показывая самим термином полную власть ве­домства над ребенком. При Николае I их разделили на батальоны и роты, превратив тем самым в солдат-мало­леток.

Ужасные бытовые условия в казармах и, как следст­вие, высокая детская смертность вынудили военное руко­водство разрешить родственникам брать солдатских де­тей на воспитание сначала до достижения ими 10-летнего возраста, а позже до 16—20 лет.

Солдатам и особенно солдаткам было трудно мириться с мыслью о том, что их детям уготована тяжелая судь­ба. Поэтому, несмотря на установленные штрафы за укрывательство детей, за несвоевременное объявление о новорожденных (укрытие кантониста приравнивалось к укрытию дезертира), солдатки пытались уберечь своих чад от постылой казенной лямки. Правительство было вынуждено признать, что «естественная любовь родите­лей к детям, а оттуда опасение разлуки, часто побуж­дают их к сокрытию их рождения... Солдатки при наступ­лении времени родов нередко оставляют настоящее местопребывание и, возвращаясь с новорожденными, на­зывают их приемышами или подкидышами, неизвестно кому принадлежащими; иногда даже после разрешения в том месте, где постоянно живут, оне тотчас отсылают новорожденных в другие селения и даже в другие губер­нии».

 Организовать учет кантонистов и взимание штрафов за их укрытие было делом настолько нелегким, что пра­вительство время от времени было вынуждено прощать лиц, «подвергшихся взысканию за неисполнение поста­новлений о высылке и причислении в батальоны военных кантонистов солдатских детей». Так, например, в 1841 году была списана огромная по тем временам сумма в 1,2 млн. руб. серебром".

Все вышесказанное свидетельствует о том, что социаль­ные чаяния крестьянской и солдатской массы настоль­ко значительно отличались, что говорить о солдатах ре­гулярной армии как о крестьянах в военных мундирах вряд ли правомерно. Солдат навсегда разрывал с преж­ней крестьянской жизнью, можно сказать, даже противопоставлял себя крестьянину. Для этого достаточно вспомнить поведение солдат во время постоев в дерев­нях. Дело в том, что к началу XIX века ни один полк русской армии не имел казарм и вся многотысячная ар­мия, равно как и часть гвардии, размещалась на постое. Несмотря на существование целого ряда нормативных актов, определяющих взаимоотношения постояльцев и их хозяев, отношения между теми и другими редко были безоблачными, особенно в деревне, где отсутствие вла­стей и забитость крестьян делали военных полными хо­зяевами положения. Покой и даже здоровье поселян обеспечивались только уровнем дисциплины в данной части, нравственными качествами ее командира и солдат. Самоуправство постояльцев, бесчинства были чрезвычай­но распространенным явлением. «Солдат, помещенный у крестьянина, мог бы сделаться его другом, мог бы помо­гать ему в его работах и взамен этого пользоваться от него хорошей пищей... и это иногда случается, в особен­ности в Великороссии, где крестьяне богаты и так же горды и смелы, как солдаты, которые, не смея слишком дурно с ними обращаться, находят для себя более вы­годным жить с ними в ладу. Но в Малороссии, в завое­ванных областях (Литва, Польша) ...русский солдат является бичом своего хозяина: он распутствует с его женой, бесчестит его дочь... ест его цыплят, его ско­тину, отнимает у него деньги и бьет непрестанно... Сол­дат должен кормиться сам тем, что отпускает ему казна, но обычай удержал верх, и крестьянин кормит солдата вместе с собой и позволяет ему его муку продавать... если он ему отказывает, и если это случается в Великороссии, где солдат не имеет употребить над ним насилия, то по­следний придумывает тысячи ухищрений, чтобы склонить его на это: он производит по ночам учение, днем коман­дует, беспрестанно кричит, и в конце концов крестьянин, утомленный докучливостью солдата, кормит его даром при условии, что тот не будет с таким усердием относить­ся к службе... Каждый месяц перед выходом из мест квартирования должны собирать крестьян, опрашивать их о претензиях и отбирать у них подписки; если они до­вольны (что бывает редко), то они выдают их вполне охотно... и солдатские провиантские деньги частью попа­дают в артель, а частью в карманы полкового и ротного командиров. Если же крестьяне недовольны, то их поят вином, напаивают их, и они подписывают. Если же, не­смотря и на все это, они отказываются подписывать, то им угрожают, и они кончают тем, что умолкают и под­писывают.

 Если жалобы таковы, что их невозможно затушить, то входят в соглашение с помещиком или капитан-исправником; этот последний должен быть защитником крестьян, но он всегда держит сторону полковых ко­мандиров, которые или платят ему, или делают подар­ки...»

 В 1797 году несколько семейств бежало из Григорио-поля за границу к туркам, так их запугали стоявшие в городке и буйствовавшие егеря. Жители одного из сел Староладожского уезда Петербургской губернии принесли жалобу губернатору на притеснения со стороны гусар, стоявших там постоем: военные заняли не только жилые дома, но и сараи с амбарами, заста­вив жителей ютиться в банях и наспех отрытых землян­ках.

  Если мы обратимся к русским народным сказкам, то увидим, что солдат в них вовсе не выглядит защитни­ком униженных и оскорбленных. Он с одинаковой легко­стью мог одурачить попа, барина, крестьянина, не мор­гнув глазом съесть жареного петуха у явно незажиточной старухи.

 

Дворяне в военных мундирах

 

Иногда в исторической литературе солдаты и офицеры представлены чуть ли не как антагонисты. Это не совсем так. Действительно, корпус офицеров был дворянским, потому что уже первый обер-офицерский чин — штабс-капитан или штабс-ротмистр в кавалерии — наделял своего владельца правами потомственного дворянина. Но по происхождению далеко не все офицеры в XIX веке были дворянами: заметную часть составляли выходцы из крестьян, солдатских детей, купечества, духовенства. Тем не менее «эти социальные новобранцы» быстро ус­ваивали дворянское мировоззрение и становились так же далеки от народа, как их сослуживцы, ведущие ро­дословную от петровских времен или еще ранее.

 Вооруженные силы, порожденные обществом, где все было разделено на «ранги» писаными и неписаными за­конами, также делились на «высший свет», «аристокра­тию», «полусвет», «плебеев» и «дно». Они отличались друг от друга условиями службы, правами, мундирами, жалованьем, положением в обществе, короче говоря, всем, кроме текста присяги. Действительно, что могло быть общего у тридцатилетнего кавалергардского пол­ковника, Рюриковича, полуфранцуза, владельца имения размером с Бельгию и пятидесятилетнего подпоручика забытого богом гарнизонного батальона, два года как произведенного из унтеров за служебное рвение, трез­вость и умение читать по складам?! Об отношении к ты­ловым службам ясно говорит популярный стишок:

 Не военный и не штатский — Просто серенький фурштадтский. Не мужчина и не баба — Просто серенькая жаба.

Мундир же гарнизонного батальона или инвалид­ной роты вызывал на улицах столицы недоумение и жа­лость.

Даже в гвардейском корпусе, или, попросту говоря, в гвардии — отборных войсках, расквартированных в столице и ее окрестностях,— был строгий порядок стар­шинства, который во многом и определял престижность части. На вершине военного олимпа находились преоб-раженцы, семеновцы, кавалергарды и конногвардейцы, чуть ниже измайловцы, лейб-гусары и лейб-гренадеры, далее — остальные полки по порядку получения прав гвардии.

 Гвардейские офицеры, направляемые в армию, полу­чали повыптение сразу на два чина, что называется, пе­ребегали дорогу тем, кто тянул лямку армейской службы, и часто-смешивали карты, служили препятствием для ус­пешного продвижения многих армейских офицеров.

 В силу этих обстоятельств между гвардией и армией сложились неприязненные отношения, усугубившиеся тем, что во второй половине XVIII века гвардия фак­тически не принимала участия в тех бесконечных войнах, которые обескровливали армию.

 Сепаратизм в вооруженных силах развился до такой степени, что в похоронах генералиссимуса А. В. Суворова гвардия не участвовала, так как вся его жизнь была свя­зана с армией, если не считать непродолжительной служ­бы великого полководца в лейб-гвардии Семеновском полку.

 Во время войн с Наполеоном 1805—1814 годов эти противоречия и даже враждебность несколько были при­тушены, так как кровь, пролитая на полях Аустерлица, Фридланда, Бородина и Кульма, сплотила обе части су­хопутных сил. Однако после войны прежние тенденции вновь появились и даже усилились. К 1820 году извечное недружелюбие гвардейцев и армейцев было довольно значительным.

Русскую армию отличала высочайшая текучесть кад­ров. Нет пока специальных исследований, которые бы по­казали, сколько лет служили офицеры, но приблизитель­ные подсчеты показывают, что в среднем 5—7 лет. Тому несколько объяснений. Прежде всего, служба в армии была далеко не легким делом, и не всякий выдерживал ее тяготы |4. Далее — армия была прекрасной ступенькой для занятия приличных должностей в гражданской ад­министрации: военные были желанным элементом в бюрократической машине, так как переносили на граждан­скую службу именно те качества, которые чрезвычайно ценились у бюрократов,— исполнительность, решитель­ность в проведении задуманного в жизнь без оглядки на «побочные» эффекты. Другими словами, армия представ­ляла собой резервуар кадров для гражданской админист­рации. При этом следует учитывать, что военные зани­мали должности в самых различных эшелонах власти — из 20 членов Кабинета министров при Николае I 10 были генералами. Даже обер-прокурором Святейшего Синода одно время был кавалерийский генерал!  Вообще, как заметил один мемуарист, в те времена генерал-адъютан­ты были такими же претендентами на все вакант­ные должности в государстве, как заезжий гусарский поручик был женихом для всех девиц на выданье в уезде.

 Военная служба была выгодна и тем, кто вовсе не собирался до седых волос тянуть лямку. Армия предостав­ляла возможность значительно обскакать своих сверстни­ков, служащих в «канцелярии». Как известно, гоголев­скому герою Чичикову потребовался довольно длитель­ный срок, чтобы выбиться в люди,— и это при его про­нырливости и прочих деловых качествах!— к заветным целям он стал подбираться лишь на пороге сорокалетия. На военной же службе к сорока годам можно было вы­служиться до подполковника, а то и полковника, а выйдя в отставку, махнуть прямо в тайные советники, то есть в статские генералы, благодаря тому, что отставники, как правило, награждались чином. При переходе на граж­данскую службу отставной штаб-офицер сразу оказывал­ся на недосягаемой для гражданских сверстников вы­соте. Военная служба поднимала человека по обществен­ной лестнице примерно в полтора, а то и два раза быст­рее, чем гражданская. К тому же разве можно сравнить жизнь бравого поручика и губернского секретаря!

 Для дворянства военная служба была чем-то вроде обязательной ступени образования. Воинская служба признавалась наиболее достойным занятием для благо­родного сословия. В художественной литературе мы час­то видим упоминания о том, что такой-то помещик — поручик в отставке, его сосед — отставной лейтенант и т. д. Например, из 11 дворян, входивших в делегацию от новгородского дворянства, приехавшую в Петербург на прием к Николаю 1 в 1831 году, 7 человек были отставны­ми военными, причем в обер-офицерских чинах.

 Во время службы военные действительно проходили некоторый административный ликбез: они получали пред­ставление о началах делопроизводства, бухгалтерии и хо­зяйственной деятельности, так как части были не только боевыми, но и хозяйственными единицами, они получали навыки руководства, учились подчиняться и добиваться подчинения.

 Военная служба позволяла в какой-то мере регули­ровать семейные отношения. Отъезд молодых дворян в армию избавлял отцов от неизбежных упреков в отста­лости взглядов, детей — от опостылевших дидактических экзерциций, а поместье — от преждевременного дробле­ния. Пока сын маршировал на плацу, отец-помещик спо­койно доживал свой век в родном гнезде. Когда же на­ливки и неудачные охоты доводили дело до роковой апоп­лексии, сыну сам Бог велел устраивать однополчанам прощальную пирушку, отправляться в родную Степановку-Покровку, переиначивать на новомодный лад име­ние, удивлять, а затем изнурять соседей рассказами о по­ходах в Персию, Валахию и Польшу, жениться, растить сыновей и ждать того дня, когда ...ский-младший помчит­ся в отцовский полк с надеждой, верным слугой и реко­мендательным письмом.

 Отставка военных приводила к тому, что в сельской местности появлялись люди с военной жилкой и военны­ми навыками. Держать в повиновении своих крестьян им, привыкшим к опасностям и решительным поступкам, бы­ло несколько легче, чем их товарищам по сословию, кото­рые не прошли этой школы. Вспомним, как ведет себя Николай Ростов в Лысых горах, когда усмиряет взбун­товавшихся крестьян. Такая решительность далеко не всегда могла появиться в результате домашнего барско­го воспитания.

Солдаты, как пра­вило, служили от поступления на службу и до самой отставки в одной и той же части, лишь изредка меняя мун­дир из-за переформирований и т. п. Например, когда соз­давался новый полк, его составляли не только из рекру­тов, а разбавляли очень сильно отдельными солдатами и даже частями (взвод, рота, батальон) из других полков.  Считалось, что это ускоряет комплектование части, ко­торая к тому же становилась как бы наследницей боевой славы и ратных традиций «полков-родителей». Офицеры же, напротив, обычно всего по нескольку лет служили полку и, меняя погоны, меняли и весь мундир. В каж­дом полку было четыре батальона, шестнадцать рот и шестьдесят четыре взвода и соответствующее число ко­мандиров: поручиков, капитанов и майоров.  Производст­во в следующий чин, неизбежное при исправной службе, создавало избыток офицеров, в силу чего приходилось искать вакантные места в других частях.

Солдаты, мало способные к абстрактным категориям, ухудшение или улучшение условий службы связывали не с обстановкой в стране, а — что вполне естественно — с направлением взглядов и характером конкретного ли­ца — полкового, батальонного или ротного командира. Как среди крестьян царил наивный монархизм, так и среди солдат царила вера в «доброго командира», кото­рый любит и жалеет солдат. Поэтому-то во всех выступ­лениях нижних чинов острие их гнева или неудовольст­вия было направлено на конкретное лицо.

 Исследователи крестьянского движения единодушны в том, что крестьяне довольно туманно представляли пути достижения своих идеалов, с трудом формулировали требования. Как же в таком случае можно говорить о том, что, в сущности, эти же люди, оторванные от прежних занятий, потерявшие всякую связь с прежним состояни­ем, имевшие совершенно иные групповые интересы, вдруг поднимались до понимания своей общности с крестья­нами, до понимания совместной позиции по отношению к крепостничеству и самодержавию?!

 

       И стрелять, и шить, и строить..

 

Для понимания происходившего в Семеновском полку, для объяснения недовольства солдат своими команди­рами в других частях необходимо иметь представление о хозяйственном механизме русской армии в первой поло­вине XIX века. Армия и флот были главными института­ми Российской империи — около половины государствен­ных средств расходовалось по линии Военного и Мор­ского министерств. При этом, в свою очередь, львиную долю военного бюджета составляли расходы на жало­ванье, провиант, фураж и обмундирование. На чисто «военные» нужды — порох, свинец, оружие — расходова­лось всего около 3%16. Материальное обеспечение сол­дат состояло из денежного жалованья, а также пищево­го и вещевого довольствия. На 1801 год нижние чины русской армии получали следующее жалованье в рублях:

	Фельд­фебель	Ста рший унтер-офи цер	Рядовой	Музыкант, старший нестроевой
Гвардия:
кавалерия	96	60	60	55
пехота	65	56	16	56
артиллерия	95	56	16	56
Армия:
кавалерия	37	16	10	17
пехота	37	16	10	10
артиллерия	95	20     1	13	11

Такая сумма, получаемая в год, была не так уж и ма­ла, если, например, учесть, что средняя стоимость пуда пшеничной муки в те времена была около 20 копеек, сто­имость одного фунта коровьего масла около 10 копеек. Из этой суммы делались незначительные вычеты на гос­питаль. Кроме денег солдатам выдавали натурой про­виант и фураж для лошадей. В год один солдат получал 21 пуд 30 фунтов муки и 2 пуда 10 фунтов крупы (соот­ветственно 350 кг и 36 кг). Суточная норма составля­ла, таким образом, 930 г муки и 93 г крупы. Другого про­вианта солдатам от казны не полагалось. Так называе­мые «мясные» деньги и деньги за соль (96 копеек в год на человека) включались в жалованье .

 Обеспечение обмундированием и амуницией произ­водилось по так называемой «срочной» системе. Каждая вещь, выдаваемая бесплатно, имела срок носки, ранее ко­торого солдат не имел права требовать замены. Солдат получал шапку и кафтан на 2 года, шинель на 4, на год одну пару сапог и башмаков, к ним еще одну пару го­ловок и две пары подметок, холст на две рубахи. Также на разные сроки выдавались прочие, более мелкие пред­меты обмундирования и амуниции: пуговицы, крючки, тесьма, ремни, пряжки и пр. По истечении срока носки вещи переходили в собственность солдата и он мог их продать .

 Как видим, условия обеспечения провиантом, обмун­дированием и жалованьем ставили солдата в довольно жесткие рамки. Ни один человек не в состоянии пи­таться изо дня в день на протяжении десятилетий только хлебом и кашей, сваренной на воде без масла. Деньги, отпускаемые на «мясные порции», были ничтожны, и да­же при использовании всего жалованья рядового на по­купку мяса достаточного обеспечения продуктами, нормального питания добиться было просто невозможно. Точно так же совершенно невозможно было обойтись без каких-то расходов на обмундирование, так как заме­на вещей, пришедших по каким-либо причинам в негод­ность, не предусматривалась. К тому же ни интендан­ты, ни сами солдаты не могли рассчитывать на своевре­менную покупку товаров по сходной цене.

 Жителю современного населенного пункта, имеюще­го регулярно работающие магазины, систему бытового обслуживания, следует учитывать, что гоголевская Ко­робочка вовсе не от «дубиноголовости» запасалась впрок всякой всячиной. В те времена даже во многих губерн­ских городах, не говоря уже о Богом забытых уездах и деревнях, купить что-либо можно было только в базар­ные дни. Жизнь учила быть запасливым, изворотливым, способным полагаться на свои силы и умения.

 Громадная армия была не по силам такой бедной стране, как Россия, и потому обеспечение войска лежа­ло не только на плечах государства, но и на плечах об­щества и самих военных. Положение облегчалось тем, что большую часть года войска стояли в домах мирных жителей и, как правило, кормились из общего котла с хо­зяевами. Тем самым вопрос об однообразии и скудости пищи отпадал сам собой. Постой позволял экономить не только провиант и фураж (о том, чтобы компенсиро­вать крестьянину то, что съели солдат и его лошадь, как этого требовал закон, и помину не было), но и обмунди­рование и обувь, так как в повседневной жизни солдаты надевали крестьянские армяки и валенки, обряжаясь в опостылевшие мундиры и сапоги, только когда шли на учения или в караул.

Гвардейцам, которые располагались в начале XIX ве­ка уже в казармах, на хозяйские пироги рассчитывать не приходилось. Необходимо было изыскивать другие до­ходы. Каждый солдат в отдельности не мог обеспечить себя всем необходимым, и здесь на выручку пришла ко­операция. В каждой роте или эскадроне организовыва­лась артель, во главе которой становились избранные самими солдатами их товарищи «трезвого и хорошего по­ведения». Эта артель имела свою собственную казну, которая составлялась так: из жалованья нижних чинов вычиталась сумма, не более 85 копеек в год, сюда же попадали деньги, пожалованные как награда за успеш­ные парады, стрельбы и смотры, и, наконец, в артель поступали деньги, вырученные за «сэкономленный» во вре­мя постоя провиант. Но главным источником доходов в артельную кассу являлись отчисления за вольнонаем­ные работы (около 50 процентов заработанного). В кассе полагалось иметь не более 750 рублей на роту — осталь­ное предписывалось отдавать в кредитные учреждения для «приращения процентами». Расходы контролирова­лись ротными и батальонными командирами. В основном это было наблюдение за тем, чтобы артельные деньги тратились только на провиант и найм лошадей для пе­ревозки артельного имущества (в походе солдаты несли только ружье и подсумок, остальное складывали на по­возки). Воспрещалось тратить деньги на починку и по­купку обмундирования, обуви и амуниции — виновные должны были возместить всю сумму. Выходящие  в от­ставку и переводящиеся в другую часть получали при переводе свою долю из артельной кассы. Командиры не имели права вмешиваться в расходование артельных сумм и не должны были запускать туда руку даже в том случае, когда хотели произвести расходы на нужды самой части.

Благодаря солдатской артели нижние чины не только выживали, но даже имели возможность скопить некото­рые суммы. Унтер-офицер Иванов из гвардейского ки­расирского полка за время службы выкупил из крепост­ной неволи двенадцать своих родственников!

 Для непредусмотренных надобностей существовала так называемая «экономическая сумма», находившаяся в распоряжении всего полка как хозяйственной единицы. Она предназначалась «на улучшение пищи нижних чи­нов и на все расходы, делающиеся для прямой их поль­зы». Источниками этой суммы были: экономия на прови­анте и фураже при квартировании, деньги умерших и бежавших нижних чинов, плата за казенные работы, про­изводимые полком, деньги наградные и различные слу­чайные суммы (пожертвования, экономия и пр.).

 Несмотря на запрещение использовать артельные суммы на обмундирование, таковое было делом совсем не­редким. Ревностное отношение к службе, дух соревновательности, который присутствовал во многих частях, осо­бенно гвардейских, способствовал тому, что сами сол­даты покупали ткань и прочие вещи, чтобы щеголеватее выглядеть на смотрах и парадах. Во время походов 1806—1814 годов при отсутствии регулярного снабжения, чтобы не умереть с голоду и не ходить разутыми и раз­детыми, солдаты были вынуждены покупать многое за свой счет. При этом им твердо обещали компенсировать расходы после войны. Выполнять же свои обещания ин­тенданты не торопились, и даже 6 лет спустя после окон­чания войны, к началу 1822 года, казна задолжала 11 гвардейским частям 4561 рубль серебром и 117 195 руб-ей ассигнациями. Таким образом, практически во всех гвардейских частях солдаты чувствовали себя обмануты­ми и ограбленными.

 Артель не только исправляла недостатки государст­венной системы обеспечения, но и позволяла солдатам без особых хлопот иметь для себя все необходимое. С другой стороны, подобная хозяйственная деятельность в боевых частях не могла не способствовать росту явле­ний, которые неизбежно должны были вступить в про­тиворечие с существовавшей тогда системой обучения войск.