ARMYRU

23-01-2008 17:45

Суетня, дерганье, ерзанье бьют вернее пули. Нужно в мирное время приучить никуда не торопиться и ни­куда не опаздывать; в военное поздно усваивать эту привычку

 

ДРАГОМИРОВ Михаил Иванович — генерал от инфантерии, военный теоретик и педагог. С золотой медалью окончил академию Генерального штаба. Как лучшему выпускнику академии ему была предоставлена возможность поехать за границу для ознакомления с постановкой военного дела в странах Западной Европы. Позже получил в академии должность адъюнкт-профессора по кафедре тактики. В русско-турецкую войну 1877—1878 гг.— командир дивизии, в которой он с успехом применил на практике разработанные принципы обучения и воспитания войск. После войны возглавил академию Генерального штаба. Под его руководством академия превратилась в крупный центр военно-теоретической мысли России. Известны труды Драгомирова по военной истории, тактике, обучению и воспитанию войск.

 

 

Суетня, дерганье, ерзанье бьют вернее пули. Нужно в мирное время приучить никуда не торопиться и ни­куда не опаздывать; в военное поздно усваивать эту привычку

 

ДРАГОМИРОВ

АРМЕЙСКИЕ ЗАМЕТКИ

 

Не силою бьют, а уменьем

 

 Со введением общеобязательной, воинской повинности весьма и весьма нелишнее подумать о том, приготов­лены ли мы, офицеры, к тому положению, которое эта повинность создаст нам? Нельзя скрывать от себя того, что мы служим еще до сих пор под влиянием старых понятий — если не вполне, то в весьма значительной мере. То золотое время, когда офи­цер служил за фельдфебелями, унтер-офицерами, рядовыми, считавшими время своей службы в этих долж­ностях десятками лет, когда пяти-, шестилетний солдат считался чуть не молокососом, прошло безвозврат­но; а между тем в нашей среде это замечают далеко не все. Как часто случается на вопрос о причине како­го-либо упущения получать в ответ: «Я приказывал». Подобный ответ обнаруживает убеждение, будто обя­занность офицера только приказы­вать, а воспитывать в исполнитель­ности — не его дело. К каким груст­ным и даже роковым разочаровани­ям может привести подобный взгляд в трудных обстоятельствах при моло­дом составе армии, объяснять нечего. Никого нельзя винить за такой взгляд, потому что он есть следствие пред­шествующих условий службы; но и нельзя не желать его изменения, по­тому что сами условия службы из­меняются, и не хорошо будет, если окончательный переход к новому по­рядку застанет нас врасплох.

Прежде для солдата офицер был «барин»; этим определились их отно­шения и сфера деятельности, слагав­шиеся во многом совершенно помимо и даже вопреки закона писанного. Это проявление в военной сфере прин­ципов нашего прежнего общественно­го склада находило могущественное подспорье в долгих сроках службы, при которых рекруты, поступавшие притом в ничтожном числе в массу старых солдат, учились своему делу преимущественно от товарищей, под руководством унтер-офицера и при весьма скромном участии в этом деле старших офицеров.

Теперь бытовые условия нашего об­щества изменились, да и в воинском организме переворот полный: весьма мало учителей, весьма много учени­ков, обучение усложнилось до того, что делавшееся прежде годами теперь нужно поспевать делать месяцами, иногда днями. При таком положении верно одно: если офицер не сделает, то и никто не сделает. Он не имеет права ожидать от солдата исполни­тельности, пока сам не воспитает его в последней. Говорим это не в смысле нерасположения солдата к исполни­тельности, которое предстояло бы сломить, но в смысле полного неведе­ния с его стороны того, что он дол­жен к как исполнить. Это неведение и неспособность восприятия доходят иногда до пределов маловероятных, и вот их-то нужно побороть ввиду неопытности унтер-офицеров и недо­статка учителей.

 

1. Капитан Владимирского  пехотного  полка

2. Фейерверкер  16 артбригады

3. Рядовой Костромского  пехотного  полка.

1877

 

 

Выход из подобного положения один: офицеру нужно беспрерывно и настойчиво работать; сначала для то­го, чтобы сформировать унтер-офице­ров и учителей, а потом для того, чтобы неустанно следить за деятель­ностью этих малоопытных и беспре­рывно меняющихся его помощников. Он постоянно должен помнить, что в разъяснениях уставать нельзя; что он рискует быть непонятым не только с двух, трех раз, но иногда и с двадцати. Чего он сам не сделает, не объяснит и не укажет, того никто за него не сделает, не объяснит и не укажет, о чем речь бы ни шла: о том ли, чтобы у солдата были... аккуратно обернуты портянки, или о том, в каких случаях он, стоя на часах, обязан прибегать к употреблению оружия.

 Да, в наше время офицер должен много, беспрерывно и без устали ра­ботать, если хочет быть достоин сво­его звания; в наше время он не только военный чин, но нечто большее: он общественный деятель в гражданском смысле слова, потому что призван играть, и не последнюю, роль в народ­ном воспитании. Человеку, прослу­жившему под его руководством четы­ре, пять лет и возвратившемуся в сре­ду народа, пригодятся и там привыч­ки исполнительности, точности, по­рядка, одним словом, дисциплины; и не лихим словом помянет за них тот человек своего руководителя. Те, которые думают, что дисциплина нуж­на только в военной службе, сильно ошибаются; и жаль того народа, кото­рый ею не проникнут. Разница между военной и гражданской дисциплиной в силе напряжения, но не в духе или основе ее. Разве это не дисциплина, когда в собраниях требуют (а где общественная жизнь развита, то и достигают), чтобы члены говорили один за другим, а не все разом; когда отдельные оттенки мнений подчиня­ются известной программе, опреде­ляемой руководителем, в литературе и в жизни; когда вы не считаете возможным прийти, например, в гости в домашней одежде? Все дисциплина, с ее вечным подразделением на об­ласть обязанностей и область наруж­ного обряда. Слова нет, в воинском организме проявления ее резче, от­ступления от оной наказываются строже; но при коротких сроках служ­бы и при нынешней системе взыска­ний это может только воспитать че­ловека, но не сломить его, т. е. под­готовляет его самым действительным образом к усвоению дисциплины гражданско-общественной. А нуж­дается ли у нас в этом не только низший, но в особенности высший класс, может решить всякий, если только отнесется к вопросу прямо и искренно, без каких-либо предвзя­тых коньков. Такой взгляд на дис­циплину в общественном строе и на усвоение ее при помощи войска мно­гим, вероятно, покажется странным; но покажется не в силу существа дела, а в силу недоразумений и пред­убеждений. Этим многим воинская дисциплина рисуется до сих пор так, как будто она столь же полно обя­зывает одних, сколько развязывает других; будто она все еще проявля­ется во всеоружии палок, шпицру­тенов и безграничного произвола, т. е. именно того, что уже давно признано не охранительной силой дисциплины, а разрушающею к ней  примесью. Этим многим, судящим под впечатлением прежних порядков, не­известно, что дисциплина стала силой, столь же обязывающей, сколько и обеспечивающей от неправых посяга­тельств; столь же облекающей вла­стью, сколько и сдерживающей произ­вол. Повторяем: с общеобязательной повинностью офицер — не воинский чин только, но и общественный дея­тель; армия — не вооруженная сила только, но и школа воспитания народа, приготовления его к жизни общественной.

Велика и почтенна роль офицера, понимаемая таким образом, и тягость ее не всякому под силу. Много души нужно положить в свое дело для того, чтобы с чистой совестью сказать: «Много людей прошло через мои руки и весьма мало было между ними та­ких, которые от того не стали лучше, развитее, пригоднее для всякого дела. Ни одного я не сделал негодяем; ни одного не заморил бестолковой рабо­той или невниманием к его нуждам; ни в одном не подорвал доверия к собственным силам. Все привыкли подчинять свою волю достижению одной общей цели по сознанию долга, а не из-под палки; из неграмотных столько-то сделал грамотными; из не­знающих никакого мастерства — столько-то портными и сапожника­ми».(...)

 В зависимости от назначения солда­та для боя, занятия с ним представ­ляют два главных отдела: 1) развитие в человеке зачатков долга, самоотвер­жения и самообладания, вложенных в него природою; 2) передачу ему разных материальных навыков, дела­ющих его более способным к защите и к нанесению вреда врагу. Первому отделу приличествует название вос­питания, второму — образования сол­дата. Излишне распространяться о том, который из них должен быть признан важнейшим: мы нисколько не сомневаемся в том, что из двух солдат — одного проникнутого дол­гом, но кроме кулака и дубины ничем действовать не умеющего, и другого, владеющего в совершенстве самым современным оружием, но дол­гом не проникнутого,— всякий по­нимающий дело предпочтет, не колеб­лясь, первого последнему. Понятное дело, что лица подобных крайних свойств в жизни не попадаются и составляют логическое отвлечение, к которому мы прибегли для того толь­ко, чтобы до очевидности выяснить основное руководящее положение ие-рархизации отделов подготовки, за­ключающееся в том, что воспитание солдата должно быть поставлено вы­ше образования, и потому должно обращать на себя преимущественное и ежеминутное внимание его руково­дителей. Понятно также и то, что в жизни воспитание от образования не отделяется, а ведутся они совмест­но и современно, но, ввиду сказан­ного, они должны быть поставлены так, чтобы в быту солдата, в занятиях его, в службе, наконец в отличиях, качества, даваемые воспитанием, бра­ли верх над теми, которые дает об­разование.

Цель воспитания выражается в двух словах: нужно, чтобы солдат был на­дежен, т. е. правдив, и исполнял свои обязанности всегда одинаково, как на глазах у начальника, так и за глазами. За редкими исключениями, рекрут по­ступает именно с такими предраспо­ложениями, нужно только в нем под­держать и развить их. Достигнув это­го, вы сделали половину дела, так как раз есть исполнительность, будет и исполнение; остается только пока­зать, что нужно исполнять. Средство достигнуть этого одно: с первых же шагов службы солдата следить не­устанно за тем, чтобы он ничего не делал спустя рукава, т. е. требовать от него точного исполнения всего по­казываемого, не гонясь на первых порах за быстротою и ловкостью, и поверять его именно тогда, когда он менее всего может ожидать по­верки. Только таким путем можно на первых же порах определить, на кого из рекрутов можно положиться и кто из них, по слабости ли харак­тера или по другим недостаткам, нуж­дается во внешней поддержке, чтобы утвердиться в исполнительности.

 Мы придаем этому определению нравственной устойчивости каждого солдата сверх воспитательного и дру­гое важное значение: ротный коман­дир, давший себе этот труд, не пожа­леет впоследствии, потому что будет иметь на счету кандидатов на все назначения, которые приходится де­лать в роте. А это первая обязанность каждого начальника — знать, кто из чинов, ему подведомых, и на что спо­собен. Прежде слишком долго прихо­дилось служить вместе с одними и теми же людьми, и ротный командир узнавал их поневоле; но теперь такое знание не придет, если самому о нем не позаботиться...

 Курс солдатского воспитания пред­ставляют уставы: службы внутренней и гарнизонной. Они должны быть усвоены возможно более основатель­но и, разумеется, более в их сущности, чем в обрядовой стороне. Последней мы придаем серьезное, но не перво­степенное значение, и настаиваем на том, что изучение существенных обя­занностей должно быть поставлено на первом плане. Думаем так, основы­ваясь на опыте, который показал, что обязанности, поставленные на одну доску с обрядом, сопровождающим их исполнение, были этим последним почти совершенно вытесняемы из со­знания. И это естественно, потому что обряд говорит глазу, легко усваи­вается и легко поверяется, между тем как существенные обязанности не имеют ни одного из этих качеств: их нельзя ни поставить в шеренгу, ни пропустить церемониальным маршем, ни концентрировать в несколько при­емов, исполняемых по коротеньким, заранее    составленным,    командам.

В человеке первым поражается и под­купается глаз, и потому нужно по­мнить, что глазу говорит только внеш­ность дела, а не сущность его. Хотя и говорится, что по платью встречают, а по. уму провожают, но в жизни платье часто так нравится, что по оно­му не только встречают, но и прово­жают. То же случается и с обрядом по отношению его к тем обязанно­стям, сущность которых можно выра­зить словом и поведением, а не внеш­ним каким-либо приемом.

 Ввиду громадной важности знания устава о службе внутренней, нельзя не пожелать распространения его в войсках наравне со строевыми уста­вами, чтобы всякий чин получил, на­конец, возможность определительно знать, что он должен делать и чего с ним не должны делать, потому что только это может дать прочный вну­тренний порядок. Рассчитывать в этом деле на усвоение путем рутины нельзя: это путь верный, но медлен­ный, т. е. при коротких сроках служ­бы совершенно неприменимый.

Оба сказанных устава равно важны в воспитательном отношении и усвое­ние в них каждым солдатом того, что до него относится, составляет перво­степенную необходимость, сколько бы это ни потребовало времени, даже если бы таковое пришлось отнимать от занятий образовательными предме­тами. Внутренняя служба относится к гарнизонной, как общевоспитательная подготовка к применению усвоенного воспитанием в данном случае. Стоя в карауле, солдат не только учится служить, но и впервые действительно служит. Стоя на часах, он впервые предоставляется самому себе, как от­носительно того, кого он в этом случае должен слушать и кого не смеет слу­шать даже из тех, кому в остальное время обязан беспрекословным пови­новением, так и относительно упо­требления оружия по личной оценке обстоятельств, а не по чьему-либо приказанию. Все это дает помянутым уставам, в их сущности, характер за­кона в высшем значении этого слова.

В отношении к ним все прочие уставы имеют не более как характер учебных инструкций, прохождение которых, по нужде, не только может быть огра­ничено, но иногда даже и совершенно пропущено. Между тем, как в сказан­ных уставах ничего урезать нельзя из того, что солдат знать должен, даже если бы подготовку рекрута пришлось начать и окончить в один день.

Обрядовая сторона внутренней службы заключается в соблюдении воинской вежливости и приличного вида, а гарнизонной службы, сверх того,— в точном исполнении установ­ленных приемов смены, отдания чести и т. п. Все это легко усваивается и точно исполняется именно таким солдатом, который имеет верное понятие о существенной стороне сво­его назначения...

Приемы воспитания внешние, но укрепляющие духовную сторону сол­дата, суть: сквозные атаки, ученья под артиллерийскими выстрелами и обстреливание. Хотя эти приемы, за исключением последнего, применимы только в массе, но и они дают прак­тику в самообладании каждому сол­дату отдельно, и потому упоминаются здесь, т. е. при разборе отделов оди­ночной подготовки. Польза их при­менения признается пока немногими; но за них говорит и то уже, что до сих пор против них не было сделано ни одного возражения сколько-нибудь состоятельного. Приводим одно из них, имеющее из собою хотя заслугу некоторого остроумия. Заключается оно в том, что будто бы несообразно искать укрепления нематериальных качеств солдата посредством матери­альных приемов. Возражение это про­сто объясняется тем, что сделавшие его не отдавали себе никогда отчета в свойствах человека, между которы­ми одно из главнейших заключается в строгой зависимости духовного его настроения от физического его состо­яния, а также от механических навы­ков. Эта зависимость открывается при самом даже поверхностном наблюде­нии и составляет аксиому: голодный человек зол или уныл; обученный стрельбе будет, при равных прочих условиях, спокойнее в бою необучен­ного; обученный бьет в свалке шты­ком и прикладом самоувереннее нео­бученного; занимавшийся гимнасти­кою, не задумываясь, преодолевает та­кое препятствие, которое замедлит, а иногда и совсем остановит не зани­мавшегося ею, и т. п. Кажется, не­трудно заметить, что во всех приве­денных примерах акт чисто физиче­ский имеет последствием видоизме­нение духовного строя. После этого предоставляем читателю судить: мож­но или нет рассчитывать на действи­тельность материальных приемов в деле укрепления нематериальных ка­честв солдата. «Никакая инструкция не поможет в деле, требующем фи­зического навыка»; а кавалерийская или пехотная атака, равно свист пуль и гранат именно требуют такого на­выка, потому что первая действует на зрение, а последний на слух еще прежде, чем дойдет дело до вреда действительного. (...)

 

...Сознанию (как и физике) необ­ходима постоянная пища, заключаю­щаяся гораздо более в логичности действий, нежели в логичности слов. В особенности это верно в применении к солдату, так как он гораздо чаще исполняет волю других, нежели свою собственную. Как бы ни мало был развит человек, все его действия предшествуются внутренним, инстинктив­ным, но неминуемым «почему?». Чем чаще и постояннее он получает пря­мой и ясный ответ на этот вопрос из самого дела, тем более крепнет и развивается его сознание.

Это первый результат системы раз­вития делом более, нежели словом. Второй и не менее важный ее ре­зультат — укоренение в солдате веры в то, что начальник требует от него дела, и только дела. Это лучшее по­собие дисциплине в мирное и един­ственная ее опора в военное время, когда вера в силу приказания заменя­ется силой приказания в меру дове­рия, внушаемого начальником. Быв­шие в делах не отвергнут, вероятно, этого положения.

 Сказанное, вероятно, многим пока­жется гонением на изустное препо­давание; но это неверно. Еще раз повторяем, мы не против слова, но только против его злоупотребления, против создания целых отделов тео­ретического преподавания, не имею­щих никакого практического смысла; против заранее составляемых смотро­вых ответов, заучиваемых вместе с вопросами. Мы, напротив, в пользу самого обширного его применения, но только там, где это действительно необходимо, и притом так, чтобы это устраняло всякую возможность долб­ления: чтобы солдат на вопросы от­вечал свое, понятое, а не бессозна­тельно заученное. И в этом отноше­нии великий пример дает нам тот же Суворов. Не уставал он сам и через других говорить с солдатом; любил озадачивать самыми, по-видимому, дикими вопросами; но заучивать сол­дату приходилось мало, потому что нельзя было никогда знать вперед, о чем он спросит. Приходилось, следо­вательно, заботиться о понимании, а не о затверживании книжных ответов: пример, глубоко поучительный для инспектирующих начальников, кото­рые постоянно должны думать о том, чтобы их вопросы не складывались в какую-нибудь одну закаменелую форму. Подчиненный весьма чуток к подобным вещам и скоро подмечает, можно или нет вместо понимания показать долбление, которое ведь легче.

Сверх того, мы придаем большое значение тому, чтобы офицер ни од­ного случая не пропускал поговорить с солдатом, задать ему один, другой вопрос; для сообщения солдату на­выка отвечать быстро, толково и с соблюдением воинских приличий это единственное средство. В действи­тельности его можно убедиться на денщиках, которые выбираются не из лучших людей, а между тем отвечают гораздо толковее многих солдат, более их способных. И это достигается без всякого усилия, мимоходом, вследст­вие одной близости менее развитого человека   к   более   развитому.   Немножко более сердца, немножко бо­лее внимания к солдату со стороны офицера, и успех верен. Офицеру сле­дует поступать так не только в ин­тересах службы, не только во имя великой идеи товарищества, но и в своем собственном интересе: в бою солдат идет от сердца за тем офи­цером, которого он знает и который его знает и понимает. Поздно учиться говорить с солдатом тогда, когда нуж­но уметь словом посылать его на смерть. Отдать приказание коротко и ясно, подбодрить словом, взгля­дом — великое и трудное искусство, которое большинству дается только практикой. (...)

...Офицер должен постоянно пом­нить ту могущественную зависимость исполнения от тона команды, которая открывается самому поверхностному наблюдению. Изъявление воли в строю предполагает быстрое и энер­гическое ее исполнение; об этом мож­но дать знать только тоном, а не словами: последние определяют толь­ко что следует исполнить, но в них и намека нет на то, как исполнить. Слово обращается только к сознанию, тон только к воле солдата; нужно, следовательно, чтобы и первое и по­следний были налицо, потому что с пониманием без воли точно так же мало сделаешь, как и с волей без понимания. (...)

 Сбережение людей — святейший долг каждого начальника; и в этом деле после пищи и помещения важ­нейшую роль играет соблюдение того условия, чтобы попусту не морить лю­дей, т. е. чтобы время, назначаемое на работу, на нее действительно и уходило, а не на бесплодные ожида­ния или на равнение, двадцать раз возобновляемое. И в этом деле свой­ства массы берут свое: лишнее утом­ление то же, что и недостаток пищи; оно находит свои жертвы, для кото­рых становится бременем, переходя­щим за предел сопротивления. Бес­плодное утомление — лишний расход; недостаток пищи — слабый приход: свести концы с концами можно только в госпитале или на кладбище. Неда­ром де Брак говорил, что в зависи­мости от того, умеет или не умеет начальник дать своим людям и коням вовремя отдохнуть и поесть, часть или проходит благополучно сквозь все невзгоды кампании, или тает и исче­зает, даже не побывав ни в одном деле. Суетня, дерганье, ерзанье бьют вернее пули. Нужно в мирное время приучить никуда не торопиться и ни­куда не опаздывать; в военное поздно усваивать эту привычку. И в этом случае как опять не вспомнить прус­саков, у которых опоздать на какой бы то ни было смотр считается только дисциплинарным проступком, а прий­ти ранее чем за четверть часа до назначенного времени — преступле­нием. Человек создан из мяса и кос­тей, а не из железа (да и железо не все выдержит); требуйте от него усилий, даже и тяжелых, во имя дела, но только во имя дела.

Но за пределами дела — сбереже­ние самое педантическое: ни лишнего шага, ни лишней минуты ожидания. Нужно помнить только, что в массе малейшее движение помножается на тысячи, на десятки тысяч раз, дабы сразу видеть, какую в ней страшную потерю работы представляет беспо­лезная трата времени или мускульной силы. Заставить 1000 человек даром подождать 15 минут — значит отнять у отдыха этой массы не 15 минут, но 250 часов; заставить пройти беспо­лезно 15 шагов — значит израсходо­вать мускульную силу, соответству­ющую 10 верстам... Мы не говорим, конечно, о тех случаях ожидания, которые считаются в год единицами и предшествуют большим маневрам; они, как и все единичное, значения иметь не могут; но налегаем на те, которые повторяются в иных частях чуть не ежедневно, совершенно без всякой цели и надобности, а просто потому, что в голову не приходит подумать о том, какими последствия­ми подобные ожидания могут отра­зиться на некоторых из ожидающих. Чтобы это было виднее, советуем при­бегать к тому же умножению: чет-

верть часа ежедневного ожидания в течение 200, положим, дней дают по­терю времени на каждого человека 50 часов, или двое с лишком суток, а на 1000 человек 2083,3 суток. «Одним больше, одним меньше, не все ли равно?» Вероятно, подумают, если не скажут некоторые. Для тех, кото­рые не попадают в это число, конечно, все равно. Человек, командующий массою себе подобных, поставлен в роковую необходимость прими­ряться с безвременною гибелью не­которых из них; и благо ему, если, пройдя в этой роли даже недолгий путь, он может, положа руку на серд­це, сказать: «На моей душе много существ, безвременно погибших; но с чистой совестью могу сказать, что я ни одним не пожертвовал во имя без­делья и сделал все доступное слабо­му моему пониманию, дабы по воз­можности ограничить эту жертву...»

Сначала посей, потом дай время прорасти; только после этого смотри, что проросло и как, и принимай меры исправления, если не так проросло или совсем не выросло. Что выйдет, если, посеяв, будем каждый день рас­ковыривать землю и смотреть не про­росло ли? Выйдет то, что или про­растет чахло, или и совсем не про­растет. Излишняя забота о том, что результата не будет, может убить его точно так же (если не более), как и полная о нем беззаботность.

Верное относительно растительных насаждений, не менее верно и отно­сительно всех прочих. Возьмем, на­пример, наше дело: следует указать, что должно быть сделано; нужно и смотреть, чтобы было сделано; но нужно же сначала дать время сде­лать, а потом смотреть. Если этого нет, если смотры отнимут много вре­мени, то на ученье останется мало времени. При подобном положении трудно ожидать солидной подготовки, а можно получить только показную.

Мало того: стесняется круг само­стоятельности каждого начальника, а вместе с тем утрачивается и чувство ответственности. И тогда являются между офицерами, даже не из млад­ших, такие, которые, получив заме­чание о неисправности их части, го­товы сослаться в оправдание на свою личную исправность, т. е. такую, кото­рая может быть поставлена в заслугу только солдату-рядовому, но даже не десяточному, не говоря уже о началь­никах повыше. Такой взгляд на свое положение и обязанности в начальни­ке прискорбен невыразимо: он указы­вает, что человека в прямом его деле вели так, что он или утратил понятие о громадной разнице между солдат­ской и начальничьей ответственно­стью, или же и никогда такого по­нятия не имел. Солдат ни за кого, кроме себя, не отвечает; начальник, начиная со старшего в звене,— преж­де всего за других и потом уже за себя отвечает. Эта разница так велика, что случались люди, дрянные в частной жизни, никуда не годные в смысле личной ответственности и незамени­мые в смысле ответственности за дру­гих: до такой степени эти два рода ответственности различны по своей натуре. Нужно ли говорить о роли, которую играет начальничья ответст­венность в военное время? Нужно ли говорить о настоятельной необходи­мости в мирное время блюсти за тем, чтобы не только ее не вытравлять, а напротив, всеми мерами укреплять и развивать в сознании начальни­ков? (...)

 

В военном деле все основано на единодушии, товариществе; учим лю­дей стрелять, колоть для того, чтобы они действительнее могли выручать друг друга; учим строям для того, чтобы они в массе не толкались, не мешали, а помогали друг другу. Все тактические формы имеют ту же цель. Ввиду этого, все, способствующее раз­витию товарищества, должно быть по­ощряемо; все препятствующее — внимательно устраняемо. На деле это, к сожалению, не так: не редкость встретить полки, в которых между полковым управлением и ротами су­ществует полнейший антагонизм; идет глухая, но непрерывная война и по учету провианта, и по командирова­нию в полковые мастерские портных и сапожников, и даже, наконец,— кто бы мог это подумать! — по на­значению людей в полковые учебные команды. Подобное положение едва ли можно признать нормальным и желательным; и так как оно не со­ставляет исключения, то с полным основанием следует заключить, что причина его не в людях, а в уста­новившейся системе, не вполне сооб­раженной со свойствами людей. (...)

______________________________________________________

«Сборник оригинальных и переводных статей М. Драгомирова 1856—1880 гг.», т. II. Спб., 1881

 

ПО ПОВОДУ НЕКОТОРЫХ СТАТЕЙ, ВЫЗВАННЫХ ПОСЛЕДНИМИ ДВУМЯ КАМПАНИЯМИ

 

...Внутреннюю основу военного дела составляет начало товарищества, так как оно основа и воинского орга­низма. «Не думай о себе, думай о товарищах; товарищи о тебе подума­ют» — вот первая воинская заповедь. В ней корень долга и самоотверже­ния, не вынужденных, но от сердца идущих; в сознании ее единственный залог того, чтобы войско было одним телом, имело одну душу. Это значе­ние товарищества сознавалось всегда, что доказывают самые наименования частей compagnie (товарищество), дружина и т. п.; доказывает также великое значение, придаваемое това­риществу там, где внешняя опасность постоянна.

Начало товарищества есть сила сос­тавная из двух сил, равно присущих человеку, хотя между собою и проти­воположных: самоотвержения и само­сохранения. Это видно даже из са­мого определения товарищества, пер­вая половина которого требует само­отвержения («не думай о себе, думай о товарищах»), а вторая оправдывает эту жертву, показывая, что в ней за­ключается удовлетворение и личному инстинкту самосохранения («товари­щи о тебе подумают»).

Первая составная, т. е. самоотвер­жение, давая человеку силу прино­сить себя в жертву даже до смерти, в применении к делу борьбы с врагом вызывает понятие о взаимной выручке как о святейшем законе, вызывает решимость между победой и гибелью не признавать середины, т. е. произво­дить дерзость и упорство в достиже­нии целей: человеку, проникнутому желанием «положить душу свою за други своя», нечего быть нерешитель­ным, нечего унывать в самых отчаян­ных положениях — ведь хуже того, на что он сам себя обрек, неприятель ничего ему сделать не может. Но то же самоотвержение, в крайнем своем вы­ражении, приводит и к безумным жер­твам, к бесплодной погибели: давая человеку силу стремиться на опас­ность, оно отучает его взвешивать не только меру опасности, но даже задаваться вопросом о том, как легче ее преодолеть. Одним словом, само­отвержение, будучи представителем нравственной энергии, воли, в по­следнем своем выражении исключает хитрость, сноровку, т. е. ум. Мате­риальный представитель высшего вы­ражения воли — штык.

Вторая составная — инстинкт са­мосохранения, производящий эгоис­тическую заботу о себе, стремление выйти поскорее из борьбы, преувели­чение опасности, впечатлительность к неожиданностям. Понятно, куда стре­мит эта сила, сама по себе, в ко­нечном выражении; но в сочетании с первой она вызывает заботу о том, чтобы  дело  борьбы  облегчить для себя, затруднить для противника при помощи искусства и различных ма­териальных приспособлений; вызыва­ет, одним словом, деятельность ума. Самоотвержение презирает опас­ность, самосохранение преувеличива­ет ее: при взаимодействии этих сил получается в результате оценка ее в меру действительную и стремление приискать средства к преодолению ее с возможно меньшими для себя уси­лиями и потерями. Материальный представитель этой составной — огне­стрельное оружие.

Кажется, излишне доказывать, что ни одна из этих сил исключена быть не может, ибо другая не представляет всех условий для победы над врагом; все дело заключается в стройном, гармоническом их сочетании: как в обучении войск, так в действии их, так, наконец, в исследовании явлений войны и боя. Это тоже равновесие воли и ума, только в другом выраже­нии, которое Наполеон признает выс­шим даром в полководце. Припомним, что он же предпочитает, если сказан­ного равновесия нет, перевес воли над умом обратному. И если это пред­почтительно даже в полководце, то и говорить нечего, что безусловно желательно на всех средних и особен­но низших степенях воинского това­рищества. Самоотвержение и потому должно иметь верх, что оно не имеет другой цели, кроме указанной к до­стижению; между тем как у самосо­хранения есть своя собственная цель — избавиться от опасности.

Но так как исследователи военных вопросов большею частью дают свои выводы без внимания к этим основ­ным силам и к невозможности исклю­чения которой-либо из них, то и по­лучается обыкновенно односторонняя апология или чисто в пользу само­пожертвования, или чисто в пользу самосохранения...

Принимая за доказанное, что нель­зя упускать из виду ни самоотверже­ния, ни самосохранения, выводим, что руководящая мысль воспитания и об­разования может быть выражена так: способствовать развитию самоотвер­жения и его производных всем строем воспитания и образования, не исклю­чая, однако-ж, и самосохранения в тех его проявлениях, которые (как применение к местности, хорошее фехтование и стрельба, разные сред­ства создания неприятелю препят­ствий) способствуют легчайшему до­стижению цели в бою. Затем все дол­жно быть устремлено на пригнете-ние вредных проявлений этой послед­ней силы в бою, как: преувеличение опасности, впечатлительность к не­ожиданностям, быстро наступающее за началом боя уныние, недоверие к своим силам и т. под. Это дух обу­чения; объем же его определяется аксиомой: «что бесполезно на войне, то вредно вводить в мирное обучение», выводимой из закона силы привычки над человеком, влияние коей в осо­бенности могущественно в те минуты, когда человек находится в неспокой­ном состоянии духа...

Если товарищество есть основная сила воинского организма, то прежде всего следует подумать о том, чтобы не только не препятствовать его уко­ренению, но всеми мерами тому спо­собствовать: как между людьми одной части, так и между частями. На этом основании ранжир внутренний или нравственный в роте, эскадроне, бата­рее должен быть предпочтен внешне­му: ни малейшей разницы между рас­положением в строю и дома; рядом строятся и живут дружные между собою, а не близкие по одному только росту люди. Звено, десяток — не но­минальные только, а действительные организмы, из которых слагаются организмы высшие; начальники их ответственны в строю и вне оного; избираются в должности по харак­теру, знанию дела и по мере уважения, снисканного у товарищей и начальни­ков; состав частей изменяется, по воз­можности, реже; мелких переводов никаких — ни для уравнения рядов, ни по другим причинам внешнего свойства. Одним словом, признать, наконец, что войско должно быть ор­ганически срастающейся, а не меха­нически сплачиваемою массой, и к участию в этом великом акте сраста­ния призвать те внутренние симпа­тические инстинкты человеческой природы, которые теперь не обращают ничьего внимания и погибают бес­плодно. При таком составе строя вну­треннее сцепление будет даже в ново-набранной массе; а чувство товари­щества не может не дать всех своих плодов; драться бок о бок с человеком, к которому лежит сердце, или с таким, у которого с вами общего один только рост,— не одно и то же.

В силу того же начала товарище­ства необходимо подумать о том, что­бы устранить все поводы к антаго­низму между частями, а не плодить эти поводы...

________________________________________

«Сборник оригинальных и переводных статей М. Драгомирова 1858—1880 гг.», т. I. Спб., 1881

 

ВЛИЯНИЕ РАСПРОСТРАНЕНИЯ НАРЕЗНОГО ОРУЖИЯ НА ВОСПИТАНИЕ И ТАКТИКУ ВОЙСК

 

...Копоть казарм, пыль плац-пара­дов навевает совершенно другие мыс­ли, формирует совершенно другие взгляды, чем те, которые возникают при обстановке, где впереди — непри­ятель с гранатой, пулей и штыком; где сцена — безбрежное поле, на ко­тором каждую минуту, в каждом лесу, овраге, деревне можно наткнуться на врага. Нравственная сторона человека выводится из равновесия; напряжена так, как ни в одной области мирной деятельности человека напряжена не бывает.

Чувство самосохранения говорит: «удались от зла и сотвори благо»; долг твердит: «если уважаешь себя, делай свое дело»; наконец, чувство необъяснимое, но совершенно чело­веческое неодолимо стремит, если не всех, то избраннейших на опасность; стремит сделать то, чего от человека нельзя требовать, что он дает произ­вольно, по вдохновению, развивая страшное величие и самоотвержения... Тут сразу становится ясно, что для уничтожения врага нужна стройность в душе гораздо больше, нежели в фор­мах, и горе тому, кто не запасся пер­вою в мирное время...

А в мирное время обыкновенно ею не запасаются, напротив, неизбеж­но доходят до убеждения, будто ничто так не портит войска, как война. Вы­вод странный, но совершенно логи­чески вытекающий при условии изве­стных отправных точек...

Это-то убеждение — высказывает­ся ли оно или гнездится в сердце бессознательно — обнаруживает ту уже степень развития мирных упраж­нений, на которой они из подготовки к войне обращаются в нечто само­стоятельное, имеющее само в себе цель. При этом взгляде на дело ста­новится понятным, что всякий насиль­ственный возврат к действительному военному делу представляется совер­шенною новостью, громадным шагом вперед...

В сущности, это не более как воз­врат к тем вечным и неизменным принципам, которые от века осущест­влялись войною и которые кончатся только с миром.

...Увлечение подготовкой к холод­ному удару приводит к афоризму: «не смей рассуждать», увлечение стрельбою — к сентиментальному стремлению заставить рассуждать че­ловека, т. е. заставить его рассказы­вать наизусть о том, сколько дыр в замочной доске и т. п., и все это под предлогом «развить» его. В том и в другом приводятся неизбежно к трен­чикам, к шагистике; в первом — при­нимая это слово в прямом, во вто­ром — в переносном смысле. В 1-м забывая, что у человека есть го­лова, во 2-м забывая, что болтать о деле еще не значит уметь его делать.

...Солдат, исполняющий малейшее движение не иначе, как по приказа­нию, есть нравственный труп, который пропадает, как только его предоста­вили самому себе, и напротив, солдат, предоставленный слишком самому се­бе, отучается подчиняться приказа­нию, т. е. теряет способность обра­щаться мгновенно в автомата, когда это необходимо для успеха дела.

...Успех развития умственного и нравственного, независимо от метода занятий, обусловливается преиму­щественно манерой обращения; следо­вательно, является необходимость разрешить и этот вопрос, который прежде разрешали слишком не­сложно.

Итак, со введением нарезного ору­жия изменяются: 1) понятия о харак­тере воспитания солдата; 2) понятия об отношениях к нему. Те и другие имеют преимущественно в виду воспи­тать солдата так, чтобы он вошел в общее дело не изуродованным нравст­венно и физически, но, напротив, укрепленным. Одним словом, задача представляется в следующей форме: вести солдата так, чтобы он, узнав свою специальность, не перестал быть энергическим и толковым человеком. Но в эти отношения само собою вхо­дит сознание необходимости удовлет­ворить и прочим нуждам единицы, и вопросы воспитания солдата для его цели и разумного сбережения его ста­новятся нераздельны. (...)

Умение   преодолевать   встречаемые преграды и пользоваться ими

...Некоторым кажется, что верней­ший залог к умственному развитию солдата заключается в изустном объ­яснении ему всего касающегося его специальности, даже и того, что само собою разумеется. Обобщая эту кажу­щуюся истину, вообразили, что все дело в теоретическом преподавании, и готовы учить солдата чуть не астро­номии...

Другие, привыкнув объясняться с солдатом больше на пантомимах, на­ходят, что и «добра из этого не вый­дет», что дисциплина упадет, если солдат будет все знать и проч. и проч. Кто из них прав, кто виноват? Как обыкновенно в жизненных явлениях бывает, оба правы и оба виноваты, и истина заключается в синтетиче­ском примирении противоречий, а не в исключении одного из них как не­существенного. Первые правы, говоря, что солдат рассуждать должен; но они не видят, что неуясненное стремление развить в нем эту способность прямой дорогой ведет к уничтожению в нем способности, не менее необходимой, срастаться в массы. Вторые правы, требуя, чтобы он был безусловно по­слушным орудием в руках начальника; но они забывают, что для дела это необходимо и полезно только в из­вестные минуты; забывают, что обра­щать в постоянный режим полезное временно не значит помогать делу, а вредить ему, ставя человека в по­ложение, противное его натуре; забы­вают, что способность обращаться в деятельного и предприимчивого ав­томата возникает только тогда, когда человек сам в состоянии сознать всю важность и необходимость этого; ког­да он, наконец, предшествующими отношениями к массе, которой состав­ляет часть, заинтересован считать ее дело своим делом. Те и другие вино­ваты, наконец, тем, что не видят гро­мадного влияния того, что человек де­лает, на то, как он думает, другими словами: что работающий дельно в практической сфере не может думать недельно в теоретической...

Итак, умственное развитие солдата должно быть достигнуто рациональ­ным направлением практической его деятельности; только тогда оно будет прочно. Все остальные средства раз­вития составляют только пособие указанному главному и должны быть предоставлены личной пытливости солдата. Обязанность начальников до­ставить все средства к удовлетворе­нию этой пытливости, но ни в каком случае не предупреждать ее объясне­ниями того, о чем солдат и не думал спрашивать; познания, втираемые по­следним путем,— тепличный, а не натуральный цветок, и плода от него ждать нечего.

Некоторым, может быть, покажет­ся, что сам солдат никогда и ни о чем не спросит: опасаться этого — значит сомневаться в человеке; станьте в вер­ные отношения к солдату, ведите дельно практику и можете быть уве­рены, что не оберетесь вопросов. Толь­ко тот солдат не имеет пытливости, которому работа его опротивела своею бесцельностью и который дрожит пе­ред начальником...

_________________________________________________________________________

«Сборник оригинальных и переводных статей М. Драгомирова 1868—1880 гг.», т. I. Спб., 1881

 

ПРЕДИСЛОВИЕ К УЧЕБНИКУ ТАКТИКИ

 

...Дело преподавателя, преданного своему делу, вооружить слушателей спасительною осторожностью против безусловных выводов; их нужно при­учить задаваться относительно самого даже общего теоретического положе­ния вопросом: а не может ли быть случая, когда положение, прямо ему противоположное, будет верно?..

При решении задач не должно ни­когда упускать двоякой цели: первая определяется содержанием решения задачи; это дело ума; вторая — мане­рою ведения занятий, которая дейст­вует на волю обучаемых. Должно вес­ти занятия так, чтобы не подрывать у занимающихся веры в себя. Если этого нет, наилучший руководитель не только не поможет, но напортит; что толку в том, если он научит, как располагаться для боя, для отдыха, как принимать сторожевые меры, и в то же время задергает, запугает че­ловека? Правда, он ему ум несколько подготовил, а волю подорвал. Но у запуганного человека и ум, как бы он ни был развит, плохо действует. В нашем деле подобная наука хуже невежества: потому хуже, что успех в военном деле зиждется на воле; ум подсказывает только легчайший путь к успеху.

В людях, назначаемых для такого дела, в котором так называемое благо­разумие есть зачастую не более, как малодушие, а безумная, по-видимому, решимость является самым разумным и осторожным поступком, воспитание характера, воли должно быть поставлено выше всего и прежде всего, по­тому при разборе задач не торопиться разносить, если решение не пришлось вам по вкусу; а лучше прослушать внимательнее доводы, на основании которых оно принято. И если после таких объяснений окажется, что в принятом решении нет ничего проти­воречащего свойствам войск и отста­ивается оно с убеждением и знанием дела, предлагать поправки не как ис­правление ошибки, но только как другой способ решения.

Только равнодушие к делу, грубое невнимание к свойствам войск, нако­нец, хлыщеватое поползновение спо­рить только из-за удовольствия по­спорить делают разнос вполне закон­ным и оправдываемым. Руководитель должен вооружиться терпением, са­моотвержением и уважением к чужим мнениям; он должен радоваться ма­лейшим проблескам оригинальной мысли, уметь поддерживать и раз­вивать их. Без этих качеств он не годится в руководители...

Независимо преподавания теории, обучающий должен стараться распо­ложить слушателей к тому, чтобы они сами выдерживали свою мысль в сфе­ре боевых и военных положений, а особенно в готовности на смерть. Никакого труда не стоит, идя или едучи куда-либо, задаваться по дороге вопросами: как бы я расположился для обороны этого оврага, высоты, деревни, рощи, моста? Как бы я их атаковал? К каким бы работам при­бегнул для усиления позиции? Если неприятель появится с фронта, с тыла, с фланга, что сделаю? Приучить свою мысль к готовности на смерть состав­ляет условие капитальной важности в военном воспитании; в бою только тот бьет, кто не боится погибнуть; для человека, воспитавшего себя та­ким образом, нет неожиданностей: ибо более того, на что он сам себя обрек, неприятель ничего с ним еде­лать не может. И только при этом условии выручка своих в бою обра­щается для человека в высший не­пререкаемый военный догмат, а дер­зость и упорство в достижении цели станут делом естественным...

__________________________________________

М. Драгомиров. «Учебник тактики». Спб., 1879