ARMYRU

24-01-2008 17:26

Никогда, как бы тяжело ни при­шлось, не следует забывать, что для успеха начальник должен водить свою часть в бой, а не посылать ее

ВЗГЛЯДЫ М. Д. СКОБЕЛЕВА НА ВОЕННОЕ ДЕЛО

 

 

СКОБЕЛЕВ Михаил Дмитриевич — генерал от инфантерии. Окончил академию Генераль­ного штаба. Участник Хивинского похода 1873 г. С 1876 г. военный губернатор и командующий войсками Ферганской области. В русско-турецкую войну 1877—1878 гг. командовал казачьей бригадой, дивизией, отличился в боях под Плевной, в сражении при Шипке. Успешные действия войск под командованием Скобелева создали ему большую популярность в России и Болгарии. В 1878—1880 гг. командовал корпусом, в 1880—1881 гг. руководил 2-й Ахалтекинской экспедицией.

 

 

Требования от офицера и начальника

 

Михаил Дмитриевич требовал от офицера знаний, храбрости, энергии и исполнительности. Конечно, это не ново. Но для нас интересно, как и в какой степени выражались эти тре­бования.

В приказе, отданном по войскам Ферганской области перед началом зимних занятий, между прочим гово­рилось: «Всех гг. офицеров прошу по­больше читать, что до нашего дела относится». В этом отношении Ми­хайл Дмитриевич сам служит нам лучшим примером. «Даже на войне, в Журжеве, в Бии, в Зимнице; точно так же, как в траншеях под Плевной,— Скобелев учился и читал беспрестанно. Он умел добывать воен­ные журналы и сочинения на несколь­ких языках, и ни одно не выходило у него из рук без заметок на полях. Учился и читал Скобелев при самых иногда невозможных условиях: на би­ваках, на походе, в Бухаресте, на валах батарей под огнем, в антрактах жаркого боя. Он не расставался с книгой — и знаниями делился со все­ми. Он рассказывал окружавшим его офицерам о своих выводах, идеях, со­ветовался с ними, вступал в споры, выслушивал каждое мнение. Быть при нем значило то же, что учиться са­мому...»

В приказе по 4-му армейскому кор­пусу, отданном после лесного манев­ра, сказано: «Отдавая должную спра­ведливость усердию большинства гг. офицеров 2-й бригады 30-й дивизии, я, однако, по долгу службы предо­стерегаю их, что современный бой требует основательного осмысленного знакомства во всем, касающемся фор­мы строя, применения к местности и дисциплины огня, в чем сделано было много промахов. Тем тяжелее мне было видеть эти серьезные про­махи, что гг. офицеры означенных полков еще недавно имели случай на опыте в бою убедиться, как нерасчет­ливо ныне кидаться в атаку, не под­готовив ее огнем артиллерийским и ружейным с соответствующих пози­ций, дистанций и по должной цели».

Что касается личного поведения начальника и офицера в бою, их храб­рости, то взгляд на это Михаила Дмитриевича лучше всего выразился тогда, когда, при его опытах перепра­вы через Дунай в 1877-м году, один новичок военного дела в дипломати­ческом мундире обратился к нему с вопросом:

— Неужели вы не боитесь?

— Видите ли, душенька,— отвечал Михаил Дмитриевич,— вы имеете право быть трусом, солдат — может быть трусом, офицеру, ничем не командующему, инстинкты самосо­хранения извинительны, ну а от рот­ного командира и выше трусам нет никакого оправдания... Генерал трус, по-моему, анахронизм, и чем менее такие анахронизмы терпимы, тем луч­ше. Я не требую, чтобы каждый был безумно храбрым, чтобы он прихо­дил в энтузиазм от ружейного огня. Это — глупо! Мне нужно только, что­бы всякий исполнял свою обязан­ность в бою.

Взгляд на значение младших на­чальников в бою выражен Скобелевым в следующих словах приказа: «В современном бою батальоны и ро­ты приобрели безусловно право на самостоятельность — инициативу; значение гг. субалтерн-офицеров и унтер-офицеров, не говоря о баталь­онных и ротных командирах, стало слишком первенствующим. И те, и другие должны постоянно, и в воен­ное, и в мирное время, воспитывать сознание  своего  боевого  значения.

В бою необходимо, чтобы гг. офи­церы сохранили полную энергию, са­мообладание и способность самосто­ятельно решаться при всяких обсто­ятельствах. Тогда пехотный фронт будет неодолим, части останутся в ру­ках у начальника и избегнется суета и бестолковая трескотня — всегда предвестники неудачи.

 

 Никогда, как бы тяжело ни при­шлось, не следует забывать, что для успеха начальник должен водить свою часть в бой, а не посылать ее, что он и при этом должен сохранить полное самообладание — броситься в штыки вовремя, т. е. с самого близкого рас­стояния, дабы преждевременным раз­бегом не ослабить силу удара и впе­чатления».

 М. Д. Скобелев требовал от своих подчиненных, чтобы к данному им делу и боевым задачам они относились с полным напряжением своих сил, отдаваясь ему всецело. Он требо­вал от подчиненных дела, прежде все­го дела, только степень усердия и спо­собности к боевой деятельности служила для него мерилом для оценки, наград и повышений. Человеку спо­собному и дельному он прощал мно­гое и никогда не забывал отдать должное своим подчиненным как от себя, так и высказать их заслуги пе­ред высшим начальством. Поэтому все достойные офицеры считали за осо­бенное счастье служить под его на­чальством и по первому его слову всегда были готовы ринуться на са­мые опасные и рискованные предпри­ятия, не останавливаясь ни перед чем. Личный пример генерала, его отвага и деятельность неутомимая много способствовали этому.

«Скобелев возьмет все, что есть у подчиненного, и даже больше и за­ставит его идти вперед, совершенст­воваться, работать над собою».

Михаил Дмитриевич никогда не смешивал дружбу со службой. «То­варищ в антрактах, на биваках, в ред­кие периоды отдыха — он во время дела являлся суровым и требователь­ным до крайности. Тут уже ничему не было оправдания... Не было своих, не было и чужих. Или нет, виноват, своим — первая пуля в лоб, самая труднейшая задача, самые тяжкие ли­шения. «Кто хочет со мной — будь на все готов».

 Удивлялись, что М. Д. дружился с каждым офицером. Еще бы. Прапор­щик, по-товарищески пивший вино за одним столом с ним,— на другой день умирал по его приказанию, подавая первый пример своим солдатам. Дружба Скобелева давала не права, а обязанности. Друг Скобелева дол­жен был следовать во всем его при­меру. Там, где постороннего извиня­ли и миловали — другу не было ни оправдания, ни прощения».

 В частной жизни Скобелев умел быть юношей с юношами. Он умел понимать шутку и первый смеялся ей. Даже остроумные выходки на его счет нравились ему. Совсем не было сле­да тупоумного богдыханства, которое замечалось в различных китайских идолах того времени... «Здесь все то­варищи»,— говорил он за столом — и, действительно, чувствовался во всем дух близкого боевого товарище­ства, что-то задушевное, искреннее, совсем чуждое низкопоклонства и стеснений. К нему иногда являлись старые товарищи — остановившиеся на лестнице производства на каком-нибудь штабс-капитанстве...

— Он с нами,— говорил один из них,— встречался, точно вчера была наша последняя пирушка... Я было вытянул руки по швам... А он «ну, здравствуй...» И опять на ты...

 Разумеется, все это — до службы. Во время службы редко кто бывал требовательнее его. А строже нельзя было быть. В этом случае глубоко ошибались те, которые воображали, что короткость с генералом допускает ту же бесцеремонность и на службе.

Тут он иногда становился жесток. Своим он не прощал служебных упу­щений. (...)

 

           Воспитание войск

 

«Не формы,— говорил Скобелев,— а дух войск, не книжный расчет, а ге­ний, не поспешное мирное обучение, а война — вот что формирует и ар­мию и вождей». Он остался верен этому взгляду до конца, стараясь все­гда развить в солдате отвагу, предан­ность делу, находчивость, самоотвер­жение.

Только человек, у которого разви­то сознание собственного достоинст­ва, может сознательно нести во имя Отечества те жертвы и трудности, которые требует от солдата война, только такой человек как на войне, так и во время мира будет постоян­но на высоте требований от совре­менного солдата цивилизованного го­сударства.

Говоря об отношении Скобелева к солдатам, нельзя упустить того, с ка­кою настойчивостью развивал он в них чувство собственного достоинст­ва. Он в этом отношении гордился ими — и было действительно чем гордиться. Раз как-то на глазах Ско­белева один из командиров ударил солдата.

— Я бы вас просил этого в моем отряде не делать... Теперь я ограничиваюсь строгим выговором — в дру­гой раз должен буду принять иные меры.

 Командир стал было оправдывать­ся, сослался на дисциплину, на глу­пость солдата, на необходимость зу­ботычин.

— Дисциплина должна быть же­лезною. В этом нет никакого сомнения, но достигается это нравственным авторитетом начальника, а не бойней... Страм, полковник, страм! Солдат дол­жен гордиться тем, что он защищает свою Родину, а вы этого защитника как лакея бьете... Гадко... Нынче и лакеев не бьют... А что касается до глупости солдата — то вы их плохо знаете... Я очень многим обязан здра­вому смыслу солдат. Нужно только уметь прислушиваться к ним...

 Скобелев признавал и проповедывал все важное значение исполнитель­ности на войне и всячески развивал ее в своих подчиненных.

 «Вверенная мне дивизия сего чис­ла,— пишет Скобелев в приказе по 16-й дивизии 78 г. № 3,— выступила против приказа часом позже; не вхо­дя в разбирательство причин подоб­ного равнодушного отношения к де­лам службы, я на первый раз ограни­чиваюсь строгим выговором всем на­чальникам частей и прошу их на будущее время избавить меня от пе­чальной необходимости напоминать им о значении исполнительности на войне.

Молодцам-стрелкам 3 и 4 стрел­ковых бригад мое искреннее и душев­ное спасибо. Приказ этот прочесть во всех ротах».

«Мы все должны помнить,— чита­ем в другом приказе,— что на взаим­ной помощи зиждется победа, а по­тому в бою, когда кровью добывается успех и слава, нельзя быть зевакой никому.

Обрушится ли враг на одну часть, соседи должны броситься ей на вы­ручку, не ожидая приказаний, при­соединив, где возможно, к действиям взятия и обход противника, опять по собственной инициативе, соображаясь лишь с общею целью боя, средства­ми и обстоятельствами.

 Не могу не выразить желания, что на будущее время необходимо доби­ваться на маневрах более взаимной помощи войск разных родов оружия, а также более знакомства пехоты и ее артиллерии с кавалерией и об­ратно».

Добиться в бою взаимной выручки частей и родов оружия только напо­минанием об этом — нельзя; это до­стигается воспитанием мирного вре­мени. «Куначество» является могу­щественным к тому средством. Ско­белев старался всячески поддержать этот обычай в своих войсках. Это видно из следующего приказа:

«Сего числа вступал в г. Сливно 61 пех. Владимирский полк; его, совершенно по собственному внушению, угощал у земства 3 батальон 117 Ярославского полка, по русскому обы­чаю, товарищеской чаркой.

Я был глубоко тронут, услыхав, что первая чарка была выпита владимирцами за здоровье храброй, братской 30 пех. дивизии, кавалерии и артилле­рии корпуса.

 Да послужит товарищеское, брат­ское внимание ярославцев к владимирцам примером для прочих частей корпуса.

В боевом куначестве частей следу­ет искать главный залог побед. Им славилась старая кавказская армия, которая служила и будет служить доблестным для нас примером. Кав­казские предания куначества частей, перенесенные на новую почву, приви­лись и в туркестанском военном окру­ге, способствуя и там братскому со­ревнованию между частями на поль­зу и славу Отечества, тем обеспечи­вая во всех частях войск уверенность в выручке своих перед неприятелем во что бы то ни стало, часто даже не ожидая приказаний.

 Обращаю внимание гг. начальников частей на всю важность для боевой доблести 4-го армейского корпуса воспитания всех частей, от роты, эс­кадрона, батареи до дивизии и артил­лерийской бригады, в духе неразрыв­ной боевой связи, уважения друг к другу и готовности, в решительные минуты, всем пожертвовать для то­варищей.

 Я с своей стороны выражаю уве­ренность, что в частях корпуса сохра­няются те основы боевого братства куначества, которые создались в кров­ные, славные дни испытания 1877—78 годов.

Я бы желал, чтобы сегодняшний пример не прошел даром и на буду­щее время части не пропускали друг друга незамеченными, а оказывали бы товарищеское внимание, в какой бы форме оно не выражалось, причем желательно, чтобы роты соответству­ющих номеров приветствовали друг друга.

 Приказ этот прочесть во всех ро­тах, эскадронах, батареях, парках и командах».

 Требования от солдата на походе выражены в следующих словах при­каза: «На походе самовольно отста­лых я не допускаю. Солдат может отстать или по приказанию началь­ника, или по болезни, как в том, так и другом случае не без ведома рот­ных, сотенных, эскадронных и полу­батарейных командиров, которые все­гда должны иметь в памяти подроб­ные расходы людей вверенных им частей.

Со всех самовольно отсталых стро­го взыскивать.

На походе особенно избегать лю­дям без крайней необходимости мо­чить ноги».

Начальник, допускающий в своих войсках грабеж, насилие над жите­лями и пленными, кладет самые па­губные основы для нравственного раз­ложения войск и залог их верного поражения неприятелем.

Рядом приказов и наставлений Ско­белев борется с проявлением малей­ших зародышей названных язв.

 Приведем некоторые из них:

«1) Приказ по авангарду действу­ющей армии 10 января 1878 г. № 12. «Поздравляю вверенные мне храбрые войска с занятием второй столицы Турции. Вашей выносливостью, тер­пением, храбростью приобретен этот успех.

 Великий князь главнокомандующий приказал мне благодарить всех. По­радовали вы ... всю Россию.

Отдавая вам должную справедли­вость, не могу, однако, вам не выска­зать, что за последние дни я заметил некоторую распущенность. На вче­рашнем переходе из Хаскиоя было слишком много отсталых; я даже за­метил некоторых из нижних чинов, которые, забывая честь мундира, ос­тавляли ряды с целью грабежа.

Обращаюсь ко всем начальникам частей, ко всем господам офицерам, ко всем честным солдатам вверенных мне доблестных войск и напоминаю им, что на вас, счастливцев, авангард действующей армии, обращены взоры всей России, всего мира...

Сохраним во всей чистоте славу русского имени и славу полков, под­держанную в эту войну ценою крови.

 Предупреждаю все чины вверенно­го мне отряда, что за всякую само­вольную отлучку от частей, не говоря уже о мародерстве, пьянстве и пре­ступлениях, предусмотренных зако­нами военного времени, виновные бу­дут преданы полевому суду».(...)

 

 Дисциплина

 

Вступая в командование войсками, действующими в Закаспийской обла­сти, генерал Скобелев писал: «...счи­таю священным долгом напомнить доблестным войскам, ныне мне вве­ренным, что основанием боевой год­ности войска служит строгая служеб­ная исполнительность, дисциплина. Дисциплина, в полном значении это­го слова, быть там не может, где на­чальники позволяют себе относиться к полученным им приказаниям не­брежно. Это должно отзываться на отношении нижних Чинов к долгу службы. Строгий порядок в лагере, на бивуаках, строгое исполнение всех, даже мелочных требований службы, служит лучшим ручательством боевой годности части...»

Требуя безусловной исполнитель­ности — раз приказание или задача дана вполне определенно, Скобелев допускал, даже настаивал, чтобы ис­полнитель «рассуждал» в пределах данной и необходимой ему свободы. В следующих словах приказа, отдан­ного по поводу одного маневра, вы­разилось это требование: «Начальник авангардной позиции, с прибытием моим в вверенный ему участок, пере­стал почему-то заниматься своим де­лом, забыв, что главная его задача — распоряжаться по обороне позиции самостоятельно, а не прислушивать­ся к мнению присутствующего началь­ства. Вследствие сего упущены были им из виду весьма важные приказа­ния и т. д. ...»

 Польза дела требует не раболеп­ного исполнения желаний начальни­ка, не бессмысленного потворства им, а освещения обстановки в форме до­кладов-советов, конечно, тогда еще, пока начальник не пришел к опреде­ленному решению, передаваемому ка­тегорически. Однажды, при обсуж­дении какого-то вопроса, кто-то из подчиненных сказал Михаилу Дмит­риевичу:

— Я по дисциплине не смею воз­ражать вам.

— Какая дисциплина. Теперь не служба... Обыкновенно недостаток знаний и скудоумие прикрываются в таких случаях дисциплиной...

Он терпеть не мог людей, которые во всем безусловно с ним соглаша­лись.

— Ничего-то своего нет. Что ему скажешь — то для него свято. Это зеркала какие-то.

— Как зеркала?

— А так... Кто в него смотрится, тот в нем и отражается.

Еще больше оскорблялся он, если это согласие являлось результатом холопства.

— Могу ли я с вами не соглашать­ся,— заметил раз как-то майор.— Вы генерал-лейтенант!

-— Ну так что ж.

— Вы  меня  можете  под  арест.

— Вот потому-то на вас и ездят, что у вас не хватает смелости даже на это.

«У нас всякого оседлать можно,— говорил Скобелев.— Да еще как осед­лать. Сесть на него и ноги свесить. Потому что своего за душой ничего, мотается во все стороны... Доброду­шие или дряблость — не разберешь. По-моему, дряблость. Из какой-то мокрой и слизкой тряпки эти люди сделаны. Все пассивно, косно. По инерции как-то — толкнешь идут, остановишь — стоят...»

Истинная дисциплина заключается не в форме, а в духе. Особенно рус­скому солдату ничто так не противно, как вечная формалистика, натяну­тость. Скобелев это отлично понимал и, где только возможно, старался из­бавить солдат от излишней форма­листики, так, например, под Плевной, при обходе им траншей, хотя бы и в период прекращения перестрелки, солдатам приказано было не вста­вать.

 

Отношения к нижним чинам

 

Задачи, возлагаемые начальником на войска, его приказания будут ими исполняться от всей души тогда, ко­гда они доверяют тому, кто повелева­ет ими. «Верьте мне, ребята, как я вам верю, и тогда скоро мы опять во славу русского народа заработаем спасибо Отечества».

Осмысленность требований, спра­ведливость и забота о солдате — ос­нования, на которых зиждется это до­верие. Михаил Дмитриевич писал: «Прошу всех гг. офицеров вверенных мне храбрых войск проникнуться убеждением, что неустанная заботли­вость о солдате, любовь к нему, делом доказанная, лучший залог к победе».

Таким отношением вне боя и в мир­ное время внушает начальник дове­рие и любовь к себе. Но как достиг­нуть этого в военное, когда многие и в будущих войнах будут поставлены в необходимость вступать на театр военных действий не со своими вой­сками, когда придется иногда прини­мать их пред самым боем, когда при­дется закреплять связь войск с на­чальником отряда на самом театре военных действий? Кроме общего до­верия и уважения подчиненных, для действительно боевого начальника не­обходимо еще боевое доверие. Это последнее слагается из примеров лич­ной храбрости начальника и его уме­ния водить войска к победе...

Скобелев пользовался всяким удоб­ным случаем, чтобы благодарить вой­ска за их труды. Приказов и расска­зов об этом мы найдем множество. Приведем некоторые примеры. Когда главнокомандующий посетил отряд Скобелева на Зеленых горах под Плевною, то Скобелев отдал следу­ющий приказ: «Третьего дня его вы­сочество главнокомандующий изво­лил меня посетить, подробно расспра­шивал о вверенной мне дивизии, с ко­торою его высочество связан воспо­минаниями бессмертной обороны Се­вастополя и сражения 24 октября 1855 года. Приписываю высокую, ока­занную мне главнокомандующим честь молодецкой службе войск 16-й пехотной дивизии и выражаю убеж­дение, что счастливцам, кои будут достойны командовать в боях этою славною дивизиею, всегда будет при­суще почетное место в рядах армии».

При вступлении в Адрианополь он пишет: «Поздравляю вверенные мне храбрые войска с занятием второй столицы Турции. Вашею выносливо­стью, терпением, храбростью приоб­ретен этот успех.

Великий князь главнокомандующий приказал мне благодарить всех. По­радовали вы ... всю Россию».

При утверждении Скобелева коман­диром 4-го армейского корпуса был отдан такой приказ:

«Его императорскому величеству угодно было утвердить меня в звании командира 4-го армейского корпуса.

Более года тому назад судьба со­единила меня с вами.

Я научился вас уважать и в кро­вавые дни плевненских испытаний, и посреди победных кликов от Балкан до Царьграда, и в продолжительное, многострадальное стояние ваше в виду св. Софии.

Везде проявили вы примеры той непоколебимой стойкости и того стро­гого исполнения долга, которые все­гда составляли дорогое достояние нашей армии, созидая и в Европе, и в Азии русскую славу на страх и на зависть врагам...»

Подобные приказы привязывают солдат к начальнику и поднимают их дух.

Оценивая заслуги одной части, бла­годаря ее при удобном случае, мы внушаем и другим уверенность, что и их труды не останутся без внима­ния. У Скобелева встречаем множе­ство приказов в этом направлении. Приводим приказ, отданный по слу­чаю возвращения Туркестанского от­ряда из Закаспийского края в Аму-Дарьинский отдел:

«После неимоверных трудностей почти неисполнимого перехода Тур­кестанский отряд вошел в пределы Ахалтекинского оазиса в полной бо­евой готовности и перед открытием военных действий вступил в состав вверенных мне войск.

В наступательном движении к Геок-Тепе и далее к Асхабаду, а также в боях вокруг Геок-Тепе при осаде и штурме этой крепости, быстро срод­нившись сердцем с боевыми товари­щами-кавказцами, туркестанцы на де­ле показали, что они те же молодцы, какими я их знал во время моей служ­бы в Средней Азии.

После первых боев с неприятелем я узнал родной фронт, узнал те боевые сноровки, тот порядок, ка­кие привык видеть: под Хивою, Махрамом, Наманганом, Андижаном, Балыкчами и на снежных вершинах Памира.

В трудный день 12 января горсть удалых туркестанских войск вновь вписала славную страницу в скрижа­ли наших среднеазиатских войн.

Расставаясь ныне с дорогими серд­цу туркестанскими войсками, благо­словляю их в дальний и небезопас­ный путь. Уверен, что и грозная пус­тыня им опять окажется по плечу.

Благодарю всех гг. офицеров и нижних чинов за честное исполнение долга присяги и службы. Благодарю в особенности начальника Туркестан­ского отряда полковника Куропатки-на. С ним судьба породнила меня боевым братством со штурма Анди­жана, в траншеях Плевны, на верши­нах Балканских гор и ныне в дни тяжелых боев под Геок-Тепе».

 Когда Скобелева благодарили, ког­да он был награждаем, он часто при удобном  случае  говорил   солдатам:

— Я вам, братцы, обязан! Это вы все сделали... Мне за вас дали мои кресты!..

Скобелев любил солдата и в своей заботливости о нем проявлял эту лю­бовь. Его дивизия, когда он ею коман­довал, всегда была одета, обута и сыта при самой невозможной обста­новке. В этом случае он не останавли­вался ни перед чем. После упорного боя он, немного отдохнув, уже был на ногах. Зачем? Чтобы обойти сол­датские котлы и узнать, что в них варится. Никто с такою ненавистью не преследовал хищников, заставляв­ших голодать и холодать солдата, как он. Скобелев в этом отношении не верил ничему. Ему нужно было са­мому, собственными глазами, убе­диться, что в котомке у солдата есть полтора фунта мяса, что хлеба у него вволю... Во время Плевненского сидения солдаты постоянно у него даже чай пили. То и дело при встрече с солдатом он останавли­вал его.

— Пил чай сегодня?

— Точно так, вашество.

— И утром, и вечером?

— Так точно.

— А водку тебе давали?.. Мяса по­лучил сколько надо?

И горе было ротному командиру, если на такие вопросы следовали от­рицательные ответы. В таких случа­ях Михаил Дмитриевич не знал ми­лости, не находил оправданий.

Не успевал отряд остановиться где-нибудь на два дня, на три, как уже рылись землянки для бань, а на утро солдаты мылись в них. Он ухит­рился у себя в траншеях устроить баню, как ухитрился там же поста­вить хор музыки... Зимою части от­ряда на свои средства он купил полу­шубки.

Солдат любит и ценит милостивое отношение к нему, умелый разговор, шутка начальника для него награда. Этим можно добиться от солдата мно­гого.

«Все время после занятия Зеленых гор, вплоть до падения Плевны, Ско­белев дружился и, как говорят, на короткую ногу сходился с своими сол­датами. В этом не было заискивания популярности, нет. Его органическая потребность тянула его к солдату, он хотел изучить его до самых изги­бов его преданного сердца. Он не ограничивался бивуаками и транше­ями. Сколько раз видели Скобелева, следующего пешком с партиями ре­зервных солдат, идущих на пополне­ние таявших под Плевной полков. Бывало едет он верхом... Слякоть вни­зу — снег сверху... Холодно... Небо в тучах... Впереди на белом мареве показываются серые фигуры солдат, совсем оловянных от голодовки, дур­ной погоды и устали.

— Здравствуйте, кормильцы! Ну-ка, казак, возьми коня.

Скобелев сходит с седла и присое­диняется к «хребтам». Начинается бе­седа. Солдаты сначала мнутся и стес­няются, потом генералу удается их расшевелить, и, беседуя совершенно сердечно, они добираются до пози­ций. В конце концов, каждый такой солдат, попадая в свой батальон, не­сет вместе с тем и весть о доступности белого генерала, о любви его к этой серой, невидной, но упорной, силь­ной массе. Войска таким образом, еще не зная Скобелева, уже начинают платить за любовь любовью.

Или, бывало, едет он — навстречу партия «молодых солдат».

— Здравствуйте, ребята!

— Здравия   желаем,   ваше-ство...

— Эко молодцы какие! Совсем ор­лы... Только что из России?..

— Точно так, ваше-ство.

— Жаль, что не ко мне вы!.. Тебя как зовут? — останавливается он пе­ред каким-нибудь курносым парнем. Тот отвечает.

— В первом деле верно Георгия получишь?  А?  Получишь  Георгия?

— Получу, ваше-ство!..

— Ну, вот... Видимое дело, моло­дец... Хочешь ко мне?

— Хочу!..

— Запишите его фамилию... Я его к себе в отряд.

И длится беседа... С каждым пере­говорит он, каждому скажет что-ни­будь искреннее приятное.

— Со Скобелевым и умирать весе­ло! — говорили солдаты.— Он всякую нужду твою видит и знает...»

Скобелев всегда готов был принять к сведению разумное мнение даже и простого солдата.

Говоря об осаде Геок-Тепе, Миха­ил Дмитриевич между прочим расска­зывал следующий факт:

«Текинцы во время своих ночных нападений взбирались на бруствера моих траншей и, находясь таким об­разом над головами моих стрелков, стоявших во рвах, рубили их сверху, причем не было никакой возможно­сти защищать их; однажды вечером, обходя аванпосты, я услышал, как один солдат говорил своему товари­щу: «Генерал напрасно ставит нас ночью во рвы, так как текинцы взби­раются ночью на брустверы и рубят нас в то время, когда мы не можем защищаться; если бы он ставил нас шагов на 10 назад, так текинцам при­шлось бы спускаться в траншеи, где мы бы могли безопасно рубиться». Это было откровением для меня, го­ворил Скобелев. Был отдан приказ и на следующее утро сотни неприятеля лежали во рвах. Солдат, подавший эту блестящую мысль, был награж­ден Георгиевским крестом».

Закончим эту главу следующими словами: «Солдаты очень любили и боготворили своего корпусного командира, т. е. Скобелева, за его ласку и веселый нрав. И действитель­но, Скобелев почти никогда не про­пускал без расспросов встречавшего­ся на пути солдата своего отряда. Встретив какого-нибудь солдатика и поздоровавшись с ним, Скобелев часто вступал с ним в беседу, расспра­шивал его о том, что у них делается, как их кормят; спросит его про се­мью, давно ли получал письма с роди­ны и проч. И странно: в то время, когда обыкновенно в таких случаях у солдатика, что называется, душа уходит в пятки и от него кроме авто­матических «никак нет» и «точно так», со Скобелевым, напротив, солдат чув­ствовал себя совершенно свободно, легко; точно это не генерал, не коман­дир корпуса, а обыкновенный свой ротный и, притом, любимый серд­цем, и скорее товарищ, чем началь­ник».

 

Поддержание духа в войсках

 

 Как истинно военный и боевой ге­нерал, Скобелев заботился прежде всего о поддержании духа войск. В приказе по 4-му армейскому кор­пусу мы находим:

«На марше к р. Друти в двух пол­ках некоторые роты показались мне не в том молодецком виде, в кото­ром я привык их видеть: недоставало той маршевой сноровки, того бога­тырского вида, которым справедливо могли гордиться эти полки во время марша от Шейнова к Константино­полю.

Зная, как всем нам дорога и про­шедшая, и будущая слава войск кор­пуса, я не сомневаюсь в том, что ни­жеследующий сердечный совет моего боевого опыта будет принят с долж­ным вниманием.

Вышеупомянутые случаи произо­шли, на мой взгляд, оттого, что по недосмотру гг. начальствующих лиц люди не вовремя опустились, рас­кисли...

Известно, что на войне нравствен­ный элемент относится к физическо­му, как 3:1.

Вследствие этого внимание гг. офи­церов должно быть обращено на под­держание нравственного элемента в части, этого трудно объяснимого по­нятия, называемого духом части, как на походе, так и в бою.

Трудно дать указание, как подме­тить, в каком настроении часть в дан­ную минуту.

Это как все на войне, зависит от обстоятельств, ибо на войне только обстоятельства сила.

Несомненно, раз офицер подметил, что пульс части бьется слабее, он обязан принять меры во что бы то ни стало восстановить дух части.

Какие средства он подыщет? Это дело каждый молодец решает на свой образец.

Насколько я понимаю, в русской армии для этого можно опираться или на сердце, или на дисциплину в строгом ее проявлении. Иногда на то и другое вместе.

Мы видим в подобную минуту Су­ворова, который велит рыть себе мо­гилу на Альпах. Но Суворов имел за собою Измаильских ветеранов и был, главное, Суворов. В настоящее время, т. е. при коротких сроках службы, еще более нежели прежде приходит­ся иногда на походе и в бою сущест­венно опираться на всю строгость ус­тавных форм и быть до крайности требовательным; однако же требова­тельным может быть только тот, кто сам подает пример исполнения дол­га. Во всяком случае влияние на нрав­ственную сторону лиц и частей, в во­енном деле, должно стоять на пер­вом плане.

Из моей служебной практики и лич­но мною виденного могу гг. офице­рам сообщить следующее:

1) В 1873 г. авангард Мангышлакского отряда, выступив с колодцев Карашек, имел двухдневный запас во­ды. По причине слишком большой глубины колодцев он не мог поить на колодцах Кынырь, в 40 верстах от колодца Карашек, и вынужден был в течение ночи идти еще на другие колодцы в 40 верстах от Кынырь, где вода тоже оказалась на слишком большой глубине. Под зноем паля­щего солнца следующего дня при­шлось запас воды отдать артиллерийским лошадям. Последние 10 верст до колодцев Ак-Мечеть пехоту, кото­рая легла в полном изнеможении от зноя, усталости и жажды пришлось поднять насильно помощью казаков и затем дотащить до колодцев Ак-Мечеть, прибегнув к церемониальному маршу с барабанным боем.

2) 18 июля 1877 года под Плевною один из батальонов нашей пехоты был приведен в порядок производст­вом ученья ружейных приемов. Когда неприятель находился не далее 45 ша­гов, батальон держал на караул. Тур­ки не выдержали и повернули.

3) На штурме Ловчи одному из ба­тальонов вследствие случившейся, всегда в бою возможной, паники про­изведено было перед турецким реду­том ученье ружейных приемов.

Словом, не поблажкою, не попу­щением беспорядка на марше и в бою достигается та нравственная на­пряженность, которая служит зало­гом победы, а железною твердостью и главное: умением начальника во­время произвести внезапное впечат­ление на нервы части.

Средством к этому можно назвать: молодецкое слово молодца, музыку, песни и, наконец, поддержание устав­ного порядка, хотя бы ценою крови, но без предварительного пиления, не­навистного русскому солдату».

______________________________

«Армейские вопросы», вып. I, Спб., 1893