ARMYRU

28-01-2008 18:33

Вы­жечь рану раскаленным пекеленом?

Амбруаз Паре. Случай  на  войне.

 

 

 

Прижигание раны каленым железом. Вверху показаны инструменты для прижигания раз­личных ран. Из книги Ганса фон Герсдорфа «Полевая книга раневой хирургии» (1528).

 

 

На рассвете ударили пушки. Передовой отряд отходящего к Фрежюсу импера­торского войска попытался выйти к Роне и переправиться в Лангедок. Полки гранмэтра Монморанси загородили ему дорогу. Сол­даты с обеих сторон шли плотными рядами, как ходили их деды и прадеды. Так казалось безопаснее: когда чувствуешь руку соседа, то знаешь, что никто не ударит тебя сбоку. Зато каждая пуля, выпущенная из аркебузы, попадала в цель, а тяжелое ядро, выплюнутое бомбардой, поражало иной раз десяток сгру­дившихся воинов.

В скором времени стоны и крик вокруг палатки Паре заглушили шум далекого сражения. Раненые валялись на земле, контуженные в грудь хрипели, на губах выступала розовая пена. Иные сидели, зажимая рукой рану с тор­чащим обломком копья. Сраженные пулей ле­жали, открыв нестрашную на вид рану солнцу, чтобы приостановить действие яда, и громко стонали. Многие умирали, не дождавшись перевязки. Их оттаскивали в сторону.

 Первому пациенту Паре остановил кровь и туго стянул повязкой руку, рассеченную ударом алебарды, следующему мощными щипцами «вороний клюв» вырвал стальной обломок лопнувшего арбалета, пробивший щеку и вонзившийся в изгиб скуловой кости. Раненые находились в шоке и почти не кри­чали. После перевязки Жан, чтобы привести их в чувство, давал по глотку крепкого вина и отводил под навес.

У третьего была огнестрельная рана. Пуля попала в бок, но, отразившись от ребер, вышла наружу. Его еще можно спасти. Паре быстро очистил рану и протянул руку за меркой. Прозрачное бузинное масло медленно кипело в начищенном котелке, поставленном на угли жаровни. Паре пинцетом расширил рану и влил туда полную мерку масла. Раненый за­хлебнулся криком. Остро запахло горелым мясом. Паре, стараясь не дышать, повторил выжигание, сверху наложил смягчающую повязку из терпентина и яичного желтка, от­кинул полог палатки и хрипло крикнул: — Следующий!

 Двое служителей из числа легко раненных отнесли лежащего без сознания оперирован­ного под навес. Паре, бледный, словно это его терзали только что, смотрел, как беднягу укладывают на соломе. Потом повернулся и пошел в палатку, где уже полулежал в кресле очередной пациент. У него тоже было пулевое ранение.

Вскоре Амбруаз потерял счет и времени и операциям. Он сшивал, резал, прижигал, извлекал пули, стрелы и обломки костей. Вопли уже не задевали его слуха, а когда кто-то умирал прямо на столе, он лишь досадливо махал рукой и кричал:

— Это уберите и давайте следующего!

Жан метался как угорелый, не успевая под­носить лекарства, корпию, полотно и оттаски­вать тазики, полные крови и отсеченных частей человеческого тела. Проклята будь война! Никогда еще она не была столь кровавой, еще несколько лет — и христианские королевства обезлюдят, и Солиман без боя подойдет к стенам уже не Вены, а Парижа...

С первых минут сражения французам уда­лось опрокинуть неприятеля и погнать его от реки. Через раненых просто переступали, они оказывались за спинами французских солдат, их подбирали люди, назначенные Монтежаном. Кто мог, добирались в лагерь на своих ногах, прочих без разбора грузили на телеги. На поле разбираться было некогда. Сами раненые молчали, отлично зная, что если ты не дворянин и не можешь заплатить вы­куп, то не стоит рассчитывать на милосердие. Оставалось надеяться, что в суматохе никто не отличит швейцарского наемника из войск Франциска от его родного брата, отправив­шегося служить Карлу.

Но Паре все же узнавал баварцев по зеле­ным, а арагонцев — по коричневым курткам, венгров — по колетам с витой шнуровкой, саксонцев — по особо пышным буфам и пан­талонам под цвет знамени курфюрста. Это были пленные, их Паре не должен лечить, но он перевязывал их наравне со своими и не жалел лекарств. Дубле, конечно, так не по­ступает. Он, хоть и не официальный врач, но патриот и ярый католик. Паре не раз слышал, как он, стоя среди солдат, громко повторял слова Фомы Аквинского:

— Лучше умереть с Христом, чем выздоро­веть от еврея! ...и от гугенота, — добавлял он, перехватив мрачный взгляд Паре.

Ну и пусть, кто не хочет, не идет к нему. Здесь госпиталь, а не богословский диспут!

— Следующий!

 Выстрелы затихли, поток раненых умень­шился. Кажется, он неплохо провел свое первое большое сражение. Но тут к нему принесли очередного воина, пораженного ар­кебузой. Пуля раздробила ключицу и засела глубоко между мышц и связок. Левой рукой Паре обхватил больного и, зажав правой зонд, попытался нащупать пулю в ране. Раненый — легионер из южных провинций — застонал и начал биться. Его пришлось привязать, но и после этого пулю нащупать не удалось. Оче­видно, она сдвинулась в теле. Но в какую сторону?

 И тут Паре вспомнил, как во время странствий ему при­шлось послужить у одного ученого, хотя и весьма опасно­го для пациентов хирурга. Тот любил цитировать Абулкасиса, которого почитал выше Гип­пократа. Одно из наставлений арабского медика гласило: «При извлечении стрелы ты должен придать телу пациента такое положение, в котором он находился, когда в него попала стрела, ибо такое положение наиболее удобно». Хорошая память — достоинство хирур­га. Конечно, если нужная ци­тата вспоминается в должное время. Хотя круглая свинцовая пуля мало похожа на длинный и острый наконечник стрелы, но надежда все же есть.

— Что ты делал, когда в тебя выстрелили? — спросил Паре.

— А?.. — не понял легионер, а потом, покосившись на хи­рурга, добавил: — Воевал.

— Вре-от!.. — протянул вошедший Жан.

— Убитых он обшаривал. Три кошелька у него в поясе, и все чужие.

— За это он ответит перед Богом, — остано­вил ученика Паре. — А пока, — он повернулся к легионеру, — встань, как был, когда в тебя попали.

 Паре ослабил веревки и вновь взялся за зонд. Солдат пригнулся, испуганно косясь на окровавленную одежду и руки хирурга. Прово­лочный зонд погрузился в рану, легионер при­глушенно подвывал сквозь закушенные губы и дрожал крупной дрожью. Дрожь мешала Паре, он старался не обращать на нее внимания, лишь зорче щурил глаза, словно мог рассмотреть пулю в глубине искалеченного тела, да бормо­тал себе под нос афоризм хирурга:

— Сия тонкая и деликатная работа испол­няется руками и инструментами...

Через минуту зонд наткнулся на твердое препятствие. Паре облегченно вздохнул

— пуля найдена! Тонкими щипцами с зазу­бренными губками удалось ее ухватить; Паре потянул сильнее, и пуля наконец вышла. Сол­дат вскрикнул, лицо его залила бледность.

— Терпи! — приказал Паре. Оставалось влить в рану масло и перевязать

пострадавшего. Паре повернулся и замер: на дне котелка чадило лишь несколько капель почерневшей от огня жидкости.

— Жан! — позвал Паре. — Масло, скорее! Жан откинул полог и с недоумением по­смотрел на хозяина.

— Я же говорил, что масло кончилось,

— произнес он.

— Совсем? — молодой хирург был оша­рашен.

— В бутыли ни капли.

Что делать? Только что он совершил невоз­можное: извлек пулю, засевшую так неудобно, что здесь спасовал бы сам Шолиак, и все на­прасно! Пациент умрет потому лишь, что не­опытный хирург слишком щедро расходовал масло. Как назло, он перевязал полсотни врагов, а масла не хватило именно своему, пусть даже и мародеру. Теперь жди неприятностей, ведь полковник только сегодня предупреждал его: «Будь предусмотрительнее!» Что делать?.. Вы­жечь рану раскаленным пекеленом? Но сухое железо не сможет уничтожить сухой пороховой яд, и страдания больного только усугубятся. Здесь мог бы помочь териак (древнее, мнимое противоядие и всеисцеляющее снадобье, состав из множества ядовитых трав), но его нет под рукой. Дубле лечит отравления индийским безоаром. Скотина! Паре сам видел, как эмпирик собирал «индийский» камень на берегу реки. Молодой человек представил тор­жествующий взгляд соперника, и растерянность сменилась злостью.

Какого черта! Шарлатаны отправляют на тот свет сотни людей, получая за это деньги! Кто определит среди бойни, отчего умер этот прохвост? Да если сейчас рассечь бритвой яремную вену и выпустить из парня всю кровь, то никто, даже Жан, не заподозрит дурного. Еще один труп среди сотни других...

Паре бросил взгляд на раненого, и мерзкие мысли споткнулись. Легионер сидел, запро­кинув голову, на лбу выступили капли пота. Было видно, что ему очень нехорошо.

Закон природы: любить и, любя, помогать. Помогать всем, без различия веры и поддан­ства. С мародера спросится и в этой, и в по­следующей жизни, но пока это не преступник, а страждущий. Значит, надо лечить, и то, что у тебя нет больше масла, не оправдывает тебя ни перед Богом, ни перед собственной совес­тью. Старуха-знахарка из Пьемонта учила прикладывать к воспаленным ранам печеный лук. Лука под рукой нет, но ведь существу­ют и другие средства. Можно использовать кровь голубки, а иной раз помогают душистые масла.

 Паре взял флакончик с дорогим розовым маслом, смочил им клок белой, хорошо про­чесанной шерсти и вставил тампон в устье пулевого отверстия. Может быть, летучее масло оттянет на себя часть яда. Сверху Паре наложил обычную повязку с терпентином (сосновая смола. — Прим. автора) и яичным желтком.

Когда Жан увел легионера, Паре ощутил слабость. Но надо работать, и он, превозмогая себя, продолжал операции. Еще пять человек он перевязал, не выжигая в ране порохового яда. И то, что среди них оказалось два испан­ца, ничуть не утешало.

Неважная ночь выпала на долю Паре. Он ворочался, часто вставал, но, опасаясь по­тревожить больных, к навесу не подходил, вздыхал и снова ложился в смятую постель. До его слуха доносились стоны, неразборчивый бред, порой — болезненные вскрики. Многие ли из лежащих под навесом доживут до утра? Более всего беспокоился Паре о тех, кому по недостатку масла не сделал прижигания. Жан де Виго — один из немногих авторов, писавших на родном языке и потому доступных Паре, — в восьмой главе первой книги «О ранах» утверждал, что заражение пороховым ядом убивает человека за сутки. Паре ждал утра.

 Какой же ты медик, если не можешь спасти доверившегося тебе человека? Хирург-брадо­брей! Брадобрей — еще куда ни шло. Презрен­ное звание, недаром палач относится к тому же цеху, что и ты... За прошедший день Паре пролил больше крови, чем иной палач в дни больших казней, не меньше десятка человек скончались у него на руках. Почему же так больно и тревожно именно за шестерых, обре­ченных на смерть авторитетом Виго? Должно быть, потому, что они гибнут по его, Амбруаза Паре, недосмотру.

 Солнце еще не появилось, ночной мрак едва начинал седеть, под утро удушливая жара спала, от Роны потянуло прохладой. Паре растолкал Жана, велел ему достать тонкие шерстяные одеяла и как следует укрыть ра­неных, чтобы уберечь от столбняка, происходящего, как известно, от холода и сырости. Потом пошел по рядам, вглядываясь в бледные или пылающие лица, собственноручно на­поил лихорадящих ячменной водой — про­стонародным средством, снимающим жажду и в силу своей слизистости гасящим всякий жар. Когда достаточно рассвело, Паре начал осмотр. Ночью умерли несколько больных, но среди них — ни одного из тех, за кого он боль­ше всего волновался. Более того, приступив к перевязкам, Паре обнаружил, что раненые, не получившие должного лечения, чувствуют себя лучше остальных. Лихорадка тронула их слабее, раны почти не воспалились. Правда, края сохраняли синюшный оттенок, но так ведет себя любая размозженная рана. Но куда в таком случае делся яд? Ведь не может быть, чтобы десятки ученейших медиков со времен Иеронима Бруншвига находились в плену чудовищного заблуждения!

Паре не мог объяснить увиденное и не знал, что предпринять. Посылать людей в Ним за маслом? Ведь и остальным через три дня надо повторять выжигание. Или оставить все как есть? Главное, ему не с кем было посоветоваться, и без того Дубле жаловался, что Паре снова лечит пленных. Если он узнает, что из-за преступной доброты у Амбруаза не хватило лекарств, то оправдаться перед Монтежаном будет трудно: обедневший граф довольно неудобный благодетель, к тому же Паре слишком откровенно манкировал своей основной обязанностью—следить за шевелюрой и бородой полковника.

 Впрочем, Монтежану сейчас не до госпи­тальных дел. До лагеря дошли вести, что готовится наступление и что король обещал командующему пехотными частями провансальской армии полковнику Монтежану почетный и доходный пост военного губер­натора будущей провинции Пьемонт.

Вечером в лагерь подошло подкрепление. Роту конных мушкетеров вели сеньор Поль де Сер и граф Танд, однако впереди колонны развевалось голубое, с серебряной лентой и цветами львиного зева знамя рода дю Бел­ле. Младший из братьев, Мартин дю Белле, второй месяц не слезал с коня, гоняясь за отступающим к Альпам неприятелем.

Рядом с молодым маркизом, цепко сидя на косматой татарской лошадке, ехал обряженный в лиловую рясу монах. Лицо его с живыми серыми глазами, по-крестьянски обветренное, с кустистой бородой, сразу привлекло внимание Паре. За мужицкой внешностью угадывался об­разованный ум, так что Паре не удивился, встретив вскоре незнакомца возле своей палатки.

— Salve, amice! — произнес монах латин­ское приветствие.

Лицо Паре залила краска, и он, чтобы скрыть смущение, сказал, нарочито подчер­кивая бретонский говор:

— Домине, прошу меня простить, я не знаю языков.

— Мне указали на вас как на врача... — уди­вился монах.

— Я цирюльник сеньора Монтежана, — смиренно ответил Паре, — людей же све­дущих в медицине в лагере нет.

— Друг, — сказал монах, — это я должен просить прощения. Знание Теодолета и иных грамматик, конечно, не бывает лишним, но все же медицина и риторика — две разные науки. Вы хороший медик, потому что сумели на пустом месте сделать отличный лазарет. Мне бы хотелось осмотреть его. Мое имя Франсуа Рабле, я врач, секретарь, а порой и исповедник всех пяти дю Белле.

Так вот, значит, каков Франсуа Рабле, человек, анекдоты о котором рассказывает вся Франция!

 Растерявшийся Паре сделал приглашающий жест и молча пошел следом, не представляя, о чем говорить со знаменитым посетителем. Ра­бле, впрочем, и не нуждался в проводнике. Он обошел ряды постелей, осматривая раненых, иногда коротко справлялся о назначенном лечении, получив ответ, то ли одобрительно, то ли скептически хмыкал и шел дальше. В палатке Рабле осмотрел хирургический набор Паре, особенно долго разглядывал те ин­струменты, которые изобрел и изготовил сам Паре. По губам гостя бродила ироническая полуулыбка. Паре никак не мог понять, одо­бряют его или же Рабле в душе издевается над недоучкой. Издеваться над невеждами Рабле умел превосходно, в этом дружно сходились все, знавшие его. Сейчас Паре живо вспомнил одну из недавно слышанных историй.

Как-то, будучи в Париже, Рабле попал на диспут, где защищалась докторская диссер­тация, толкующая о том, следует ли жениться литераторам. Потный от волнения докторант яростно защищал идею безбрачия, несколько оппонентов, отягощенных обедом, которым угощал их соискатель, вяло нападали на него. Сначала Рабле молча слушал, потом попросил слова и в получасовой речи напрочь разгромил все положения диссертанта. Казалось, мудрецы древности вместе с докторами средневековых университетов встали из могил, чтобы доказать, сколь необходима бедным литераторам мирная семейная жизнь. Соискатель попеременно блед­нел и краснел и уже не пытался отстоять свое мнение. Зато сразу оживились оппоненты. Но Рабле неожиданно прервал свою речь и скрылся за дверью, где стояли накрытые за счет неудач­ливого магистра столы с угощением. Так требо­вала неумолимая традиция: чем бы ни кончилась защита, но в течение всего диспута, который иной раз длился сутками, диссертант обязан кормить и поить своих противников. Когда Рабле появился из банкетного зала, диспут еще продолжался, хотя его исход был ясен всем. Ра­бле рассеянно оглядел аудиторию, прислушался и снова взял слово. На этот раз он говорил почти час. Вновь явились тени Аристотеля и апостоль­ского доктора Фомы Аквината, но теперь они утверждали прямо противоположное своим же словам. Оккам опровергал Дунса Скотта, а Дуне Скотт — Оккама, но оба они сходились в том, что строжайшее целомудрие должно быть уде­лом намеревающегося преуспеть на тернистом пути сочинителя. Силлогизмы выстроились железной цепью, и Вергилий Марон скрепил выводы своим авторитетом. После окончания речи диспут закончился. Защита состоялась. Новоиспеченный доктор подошел к Рабле с изъявлениями благодарности и после долгих расшаркиваний спросил:

— Святой отец, ответьте, почему вы сначала выступили против моего скромного труда?

— Правда? — удивился Рабле. — Но ведь это не имеет никакого значения. Все равно, к какому бы выводу ни пришло ученое со­брание, писатели будут жениться или оставаться холостыми по своему усмотрению, а сама тема диспута так мелка, что хороший обед полностью заслонил ее, и я забыл, о чем говорил вначале.

Теперь герой этого анекдота сидел перед ним, и Паре с тревогой ждал, что скажет ему великий насмешник и великий врач.

Рабле глядел на юношу, и странная улыбка продолжала бродить по его губам. Потом Рабле произнес:

— В лагере есть человек, сведущий в меди­цине. Это вы. А что касается грамот и дипло­мов, то утешайтесь тем, что многие тройные доктора, изощренные в хитросплетении слов, на практике не умеют отличить окулюс от ануса.

— Вы мне льстите, домине, но я-то вижу, что солдаты предпочитают лечиться не здесь, а у самозванца Дубле, — мрачно сказал Паре. — А я не знаю, как бороться с суевериями, которые он повсюду рассевает. Представьте, Дубле занимается лечением оружия — рану перевя­зывает один раз и больше не касается ее, а при­мочки, компрессы и мази прикладывает к пуле, стреле или кинжалу, которым нанесена рана. Кроме этого дела он преуспел лишь в одном — выискивать чудотворные воды. Он и сейчас лечит пострадавших водой. Но я узнал, откуда она. Дубле отыскал неподалеку родник и берет воду из него. Вода в источнике не теплая, не пузырится, не обладает солоноватым вкусом и не оказывает послабляющего действия. Это самая обычная вода, у нее нет никаких свойств чудесных источников...

— Но она чиста и холодна, — остановил хирурга Рабле. — Недаром же греки поклонялись незамутненным источникам, поселяя там нимф-целительниц. А волны Роны... сколько раз они замутятся, прежде чем до­катятся сюда! Причина болезни в грязи. Это известно давно, но лишь недавно труды про­свещенного веронезца Фракасторо открыли нам причину подобного явления. Так что не следует презирать Дубле, солдаты идут к нему оттого, что его пациентов реже затрагивает «антонов огонь».

Паре в изумлении потер лоб. Неужели успех эмпирика объясняется так просто? А вдруг и остальные загадки, которых немало скопилось за его недолгую практику, могут быть разгаданы столь же легко? Минуту Паре колебался, а потом рассказал ученому колле­ге о мучившей его проблеме. Рабле слушал, накручивая на палец клок бороды, и долго молчал, когда Паре уже кончил говорить.

— Право, не знаю, что и сказать, — наконец начал он. — Мне редко приходилось пользо­вать огнестрельные раны, и я никогда не со­мневался в правильности метода. Мы должны доверять выводам предшественников, иначе наука будет отсечена от корней и засохнет. Хотя, от метода Виго слишком пахнет схо­ластикой: раз порох уже сгорел, то остаток будет сухим и холодным; эрго — лечить надо влажным и горячим маслом. Но медицина опрокидывает самые безупречные силло­гизмы. Могу посоветовать одно — рискнуть еще раз, и если без масла лечение протекает успешнее, вылить масло в сточную канаву.

Наутро конный отряд выходил из лагеря. Пехота Монтежана должна отправиться на день позже. Паре вышел проводить мушкете­ров. Рабле сидел на своей лошадке, его лицо выражало такое важное спокойствие, что казалось невероятным, неужели секретарь маркизов дю Белле мог запросто рассуждать о медицине с солдатским брадобреем. Однако, заметив Паре, Рабле живо спрыгнул с лошади, подошел и обнял цирюльника.

— Это единственное, чем я могу помочь вам, — шепнул Рабле смущенному юноше. — У меня нет богатств или древнего имени, но народ меня знает. Может быть, теперь вам будет чуть легче справляться с недругами. Главное — не принимайте близко к сердцу то, что не стоит того. Смех — свойство чело­века, а что касается интриг вашего любимца Дубле, то, как написано в одной книжке, папа позволил всем испускать газы безвозбранно. Дубле, ввиду его свойств, эта булла касается вдвойне.

— Я понял, — сказал Паре. — Спасибо. Рабле вскарабкался на лошадь, уложил

полы сутаны красивыми складками, на лицо сошло выражение важного безразличия.

— Vale! — крикнул Паре, махнув рукой. Широкая мужицкая ладонь с холеными

ногтями книжника поднялась в ответ:

— Vale!

 

Император Карл бежал из Прованса. На равнине отход совершался столь быстро, что прекрасный наездник Мартин дю Белле, пре­следуя испанцев, набил на заднице кровавую мозоль и три недели не мог сесть в седло, о чем гордо поведал миру в опубликованных мемуарах. Но пропускать армию Монморанси в Пьемонт Габсбург не собирался. Перуанское серебро Кортеса щедро переходило в руки швейцарских авантюристов, в Германии на площадях протестантских городов рассыпа­лись барабаны вербовщиков, призывающих нуждающихся храбрецов на защиту католи­ческого величества. На границе истрепанное войско непобедимого Карла встретило под­крепление и долгожданные обозы с прови­антом. Император занял горные проходы и объявил, что ни один француз не выйдет за пределы своего королевства.

Больше самого короля жаждал успешного ведения войны полковник Монтежан. Один год обещанного губернаторства, и оскудев­ший род вернет себе былой блеск. Пехотные легионы скорым маршем вышли к перевалу де Сези, развернулись и начали атаку.

В этот день Паре не опасался неприятно­стей из-за нехватки медикаментов. Хирурги других отрядов были в том же положении. Лекарств не хватило всем, и материала для наблюдений оказалось более чем достаточно: на этот раз Паре огнестрельные раны не при­жигал уже вполне сознательно.

 Французское войско с переменным успехом и без особой славы сражалось в чужой стране. Военная судьба разнесла в разные стороны Амбруаза и его недоброжелателя Дубле. Губернатор Монтежан погиб в сражении. Доктор медицины Франсуа Рабле покинул армию и присоединился к Жану дю Белле, отправлявшемуся в Рим для переговоров о мире.

 И хотя война продолжалась, настроение было уже не военное. Приходилось думать, как жить дальше. Амбруаз Паре твердо ре­шил, что останется практикующим хирургом.

Лучше всего, если бы его приняли обратно в Отель-Дьё. В коллегию Амбруаз решил не поступать, после кровавой практики слушать рассуждения докторов казалось смешным. Пожалуй, теперь он сам мог бы поучить чванливых  докторов-по-булле, в жизни не видавших свежей раны.

С каждым днем Паре все больше склонялся к мысли, что ему следует поделиться с миром найденным знанием. Но как это сделать, не зная языка? И пристойно ли писать книгу, толкующую о лечении, если сам учился пона­слышке? Но ведь есть купленный кровью опыт. До сих пор после каждой стычки страдания раненых усугубляются хирургами. Пусть кто хочет смеется или негодует, но он напишет кни­гу о лечении огнестрельных ран и опровергнет мнение Бруншвига, Виго и остальных. А что до языка, то раз Паре не знает латыни, остается писать по-французски. Факультеты осудят его, но что они смогут сделать тому, кого нельзя лишить привилегий, какое право можно отнять у того, кто не имеет никаких прав? Хотя одно право у него есть: право помогать людям.

В палатке не оказалось бумаги, Паре пришлось взять лист прочного пергамента, который применяется для компрессов. Рука, непривычная к письму, быстро затекала, но Паре продолжал писать, останавливаясь, лишь когда затруднялся подыскать слово. Широкий лист покрывался строками:

«Я участвовал в кампаниях, баталиях, стыч­ках, приступах, осадах городов и крепостей. Я был также заключен в городе вместе с осаж­денными, имея поручение врачевать раненых. Я смею сказать, что многому научился там и не был в числе последних в моем сословии. Свои писания я адресую не тем докторам, которые умеют только цитировать. Говорят, я не дол­жен писать по-французски, ибо это приведет к падению медицины. Я считаю наоборот. Можно ли скрывать такое откровение? Меня обвинят, что я даю инструмент в руки жела­ющих практиковаться в хирургии. Этим мне воздадут честь!»

В палатку заглянул Жан.

— Мэтр, — сказал он, — там притащился какой-то мужик. Ему прорубили топором ногу. Прикажете гнать вон?

— Зови сюда, — сказал Паре, со вздохом отложив перо, и открыл баул с инструментами.