ARMYRU

20-04-2008 07:17

Считается почему-то (и тогда, и сейчас в исследованиях о Колчаке в современной историографии), что диктатура была эффективнее демо­кратии

Верховный правитель

России

адмирал

Колчак

 

 В отличие от Балтийского флота, где матросы начали убивать офицеров с первых дней Февральской револю­ции, на Черноморском все было отно­сительно спокойно, что добавило ад­миралу Колчаку популярности. Ко­нечно, дисциплина падала, но все-та­ки было лучше, чем в других местах. Любопытно, что в низах фобии, кото­рые господствовали наверху и озвучи­вались верхами, проявлялись в совер­шенно карикатурной манере. Напри­мер, шпиономания. Некоторые рос­сийские политики были всерьез убеж­дены, что царский двор и люди, близ­кие ко двору, связаны с немцами.

И это было одним из важнейших аргументов в объяснении причин ре­волюции: дескать, революцию-то де­лали не для того, чтобы демократию устроить в России, а демократизацию провели для того, чтобы лучше вести войну. Демократизация — как средст­во для ведения войны! Совершенно безумная мысль, но тогда вовсе такой не считалась.

 Вспоминая ныне нечитаемого у нас замечательного политического писателя Карла Маркса, который за­метил в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта»: «Если вы на вершине го­сударства играете на скрипке, то мо­жете ли вы удивляться, что стоящие внизу пляшут?» Очень точно сказано. Приведу один трагический эпизод. Матросы не пустили мичмана Фока в оружейную башню, потому что — не­мец, фамилия-то немецкая. Мичман Фок застрелился. Это был отклик на ту игру, ту пьесу, которую играли наверху и по-своему воспринимали «в низах».

 Относительно благополучное по­ложение на Черноморском флоте за­вершилось драматическими события­ми в июне 17-го года, когда матросы потребовали, чтобы офицеры сдали личное оружие. Один из офицеров за­стрелился. Адмирал Колчак свою саб­лю выбросил за борт. В основном же люди сдали оружие. Колчака вызвали в Петроград для объяснений, как слу­чилось, что допустил бунт. Он подал в отставку. Обвинили не бунтовщи­ков, а самого адмирала. Возможно, это был предлог, чтобы вытащить его из Севастополя в такой взрывоопас­ный момент.

 Любопытно, что на самом деле популярность Колчака на флоте по-прежнему была велика. Протоко­лы матросских и солдатских комите­тов фиксируют: подавляющее боль­шинство было против ареста адмира­ла. Ему по-прежнему верили.

Убивать офицеров на Черномор­ском флоте начали позднее, уже в дни Октябрьской революции, особенно в начале 18-го года, когда, по злому за­мечанию Колчака, они реабилитиро­вали себя перед своими коллегами из Балтийского флота: наконец начали делать то, что положено делать черни в дни революции. Даже если эта чернь одета в матросские бушлаты и солдат­ские шинели.

 Так Колчак оказался в Петрограде, вызванный для разбирательства Вре­менным правительством. И любопыт­но, что именно в эти дни в суворинской газете появляется статья, в кото­рой говорится, что князю Львову надо уступить свое место адмиралу Колча­ку, потому что именно Колчак должен быть премьер-министром России. Впервые появляется идея, что Колчак — тот человек, который может пра­вить Россией.

Колчак, оказавшийся не у дел, по­лучил предложение от американского адмирала Джеймса Гленнона совер­шить поездку в США, чтобы поде­литься с американцами опытом «мин­ной войны» на море и сведениями о турецких войсках на Босфоре. Гленнон приехал в Севастополь как раз во времена матросского бунта, в Петро­град они с Колчаком ехали одним по­ездом. Американцы как будто плани­ровали десантную операцию в Дарда­неллах. Эта идея Колчака весьма вдохновила. Колчак отправился в

Штаты, по пути сделав остановку Ан­глии. Здесь его очень хорошо прини­мали, он полетал на самолете и отпра­вил своей возлюбленной Тимиревой восторженное письмо о том, какая это мощь — авиация. Он ведь летал впервые.

 В США выяснилось, что никаких реальных планов высадки десанта нет. Тем не менее к Колчаку отнеслись с должным пиететом, его даже принял президент Вильсон. Колчака расце­нивали, очевидно, не только как героя войны, но и как одну из самых замет­ных политических фигур в России, хотя в этом отношении адмирал ниче­го собой не представлял. На родину Колчак отправился через Японию. И здесь узнал о большевистском пере­вороте и о том, что Россия заключила перемирие с немцами, а значит — вы­ходит из войны. А для Колчака, не­смотря ни на что, война была превы­ше всего и во главе всего. Он был фа­натиком войны, считал войну одним из высших проявлений человеческого духа и энергии. Он был истинно воен­ным человеком. В нем, блестящем ученом, уживались военный практик и теоретик. И узнав, что его страна вышла из войны, Колчак предложил свои услуги Великобритании. Через английского посла в Токио стал про­ситься на английскую службу, причем был готов идти рядовым. Его приня­ли и отправили на Месопотамский фронт, в нынешний Ирак, где в числе прочих сражались и русские войска. Но когда Колчак еще был в пути, рус­ские войска уже перестали участво­вать в боевых действиях.

 Колчак добрался до Сингапура, где британцы посоветовали ему отпра­виться на КВЖД (Китайско-восточ­ную железную дорогу) и возглавить охранную стражу, по существу, воору­женные силы КВЖД которые должны были стать ядром антибольшевист­ских военных формирований. Вот туда и прибыл Колчак в апреле 18-го года, здесь начинается его путь борь­бы с советской властью.

 Начальником, царем и богом КВЖД был генерал Хорват. Специ­альных «железнодорожных» войск там не было. Колчак попытался со­здать такие войска, но столкнулся сразу с серьезным сопротивлением. Надо сказать, что на протяжении всей своей деятельности в качестве лидера антибольшевистского движения он постоянно сталкивался с противника­ми... среди союзников. Точнее, среди тех, кто должен был, казалось, стать союзником. С одной стороны — есаул Семенов, который очень скоро стал именоваться генералом, не желал подчиняться Колчаку, с другой — Хорват, которому не очень нравилась активность Колчака. Не нравилось и то, что Колчака поддерживали бри­танцы и другие иностранцы, призна­вая в нем человека волевого и власт­ного, с всероссийской известностью, не чета Хорвату. За Семеновым стояли японцы, которые видели в нем своего, свои руки, а голова-то была в Японии. Кончилось тем, что Колчак поехал в Японию договариваться и пробыл там несколько месяцев. Там и прошел «медовый месяц» Колчака с его воз­любленной Анной Васильевной Ти­миревой. В Севастополе Колчак ос­тавил семью — жену и сына, впос­ледствии они выбрались во Фран­цию. Адмирал их больше никогда не увидит.

Осенью 18-го года Колчак возвра­щается в Россию и отправляется на запад с тем, чтобы, в конечном счете, добраться до Добровольческой армии. Но по дороге задерживается в Омске, где к тому времени была сформирова­на всероссийская по названию, си­бирская, по сути, власть. Уфимская Директория, в основном эсеровская, и более правое Сибирское правитель­ство объединились, образовав не дву­главую гидру, а двухэтажную. Между ними постоянно шли трения, борьба за власть. Тут-то и появляется Колчак, которого просят стать военным мини­стром. Четвертого ноября он вступает в должность, а в ночь на 18-е происхо­дит военный переворот. Лидеров Директории — Авсентьева, Зинзинова и Роговского, одного из членов пра­вительства, заместителя министра внутренних дел, — арестовывают и на заседании правительства Колчаку (по официальной версии) внезапно пред­лагают стать Верховным правите­лем. Он соглашается, происходит голосование, и подавляющим боль­шинством, 13 «за» и 1 «против», Кол­чак избирается Верховным правите­лем России. Конечно, Колчак знал, что готовится переворот; не согласо­вав предварительно с кандидатом в диктаторы, такие вещи не делаются. Любопытно, что он жил на кварти­ре полковника Волкова, одного из тех казачьих деятелей, которые переворот и осуществляли, он впоследствии, со­гласно условию своего участия в пере­вороте, был произведен в генерал-майоры. Так Колчак стал Верховным правителем. На том же заседании ему присвоили чин адмирала флота. В этом было некоторое отсутствие вкуса — получить в Омске, посреди Сиби­ри, от этих достаточно случайных лю­дей чин адмирала и его принять, это было как-то уж совсем неэстетично. Но что было, то было.

 Считается почему-то (и тогда, и сейчас в исследованиях о Колчаке в современной историографии), что диктатура была эффективнее демо­кратии. Да, военное время, и жесткая власть казалась более действенной, но ведь мы же знаем, чем все это кончи­лось, — крахом колчаковского режи­ма. Идея третьего пути, выдвигавшая­ся сторонниками «демократической контрреволюции» (на самом деле дру­гого, не большевистского пути рево­люции) по-настоящему не была ис­пробована. В революционное время побеждают зачастую не те, кто лучше сумеет организовать армию, а те, кто сумеет убедить, увлечь, повести за со­бой массы. Мы знаем, что Колчаку и его сторонникам это не удалось. Да и армию-то по настоящему этим профессионалам военного дела создать не удалось тоже.

Но, так или иначе, в конце 1918-го — начале 1919-го года, вплоть до вес­ны Колчаку сопутствовал успех. Кон­чилось же тем, что красные победили. Мы говорили о Фрунзе, о Тухачев­ском. Как раз они командовали вой­сками, которые, в конечном счете, на­несли поражение колчаковским гене­ралам. И история войск Колчака ле­том-осенью 1919-го года, — это исто­рия отступления с попытками контр­наступлений, иногда более или менее успешных. К осени обозначилась уже, по существу, катастрофическая ситуа­ция на фронте. И что было самым страшным, почти вся Сибирь была охвачена повстанческим движением. Стихийно возникали партизанские или просто бандитские формирова­ния. Не нужно забывать, что Сибирь была местом ссылки и каторги, ссыльных и каторжных было очень много. И очень часто партизанами на­зывали просто бандитов. Кроме того, следует иметь в виду, что в Сибири было немало столыпинских пересе­ленцев, которые отнюдь не процвета­ли. Это была крайне ненадежная мас­са, которая ожидала большевиков и выступала против Колчака. Выступа­ла в поддержку большевиков попрос­ту потому, что Сибирь на практике не знала, что такое большевизм. А вот то, что устраивали некоторые колчаков-ские генералы и атаманы, особенно Розанов и некоторые другие, — мас­совые порки, сожжение деревень, массовые расстрелы, грабеж, — это было на глазах. Кроме того, атаман-шина. Колчак никогда не был реаль­ным Верховным правителем не толь­ко России, но и Сибири. Семенов фактически контролировал Забайка­лье, Чита была такой черной дырой, где могли остановить поезд и ограбить пассажиров. Однажды остановили со­став, который вез золото во Владивос­ток, чтобы отправить в Японию под заем для поставок вооружения. Семе­нов захватил золото на 42 с лишним миллиона рублей.

 Были и другие атаманы помельче — Калмыков, Анненков, тем не менее никакая иная власть не действовала на тех территориях, которые они кон­тролировали. И, наконец, было очень разношерстное войско, состоящее из мобилизованных крестьян разных возрастов, из казаков, был чехосло­вацкий корпус, причем чехословаки вели себя по-разному в зависимости от политической ситуации и от своих собственных интересов. Поддержка чехословаками Колчака стремительно падала, потому что они видели, что происходит, и это им не нравилось. Не нравилось и командующему аме­риканскими войсками в Сибири, ох­ранявшими Транссибирскую магист­раль, генералу Гревсу. Гревс впослед­ствии писал в мемуарах, что никак не мог взять в толк, чем Колчак лучше большевиков. Во всяком случае, он не видел, что делают большевики, но то, что творили колчаковцы, было за пре­делами норм цивилизации.

 Ситуация была крайне неблагопо­лучной, но самое, конечно, стратеги­чески главное, что ресурсы Сибири не шли ни в какое сравнение с ресурсами остальной России. Большевики все­гда могли собрать армию, в несколько раз большую, там населения было в разы больше. И вооружить ее, и одеть, и обуть. И потому имели колоссаль­ное численное превосходство. Если поначалу оно компенсировалось луч­шим руководством и организацией войск белых, то со временем Красная Армия училась, совершенствовалась, набиралась опыта. Сказалась и роль военных специалистов.

 В результате был оставлен Омск, и Колчак со своим поездом, охраной и золотым запасом медленно передви­гался на восток, а по Транссибирской магистрали, да и по всей Сибири вспыхивали восстания против Колча­ка, организованные, в том числе, и эсерами, которые не могли простить Колчаку то, что сделал не лично он, но те люди, которые его поддержива­ли и привели к власти в ноябре-дека­бре 18-го года. В итоге поезд с Колча­ком оказался блокированным на станции Нижнеудинск, а сам адмирал — всецело во власти чехословаков и французского генерала Жанена, кото­рый командовал всеми союзными войсками в Сибири, кроме японских.

 Кончилось дело тем, что союзники в обмен на чехословаков, да и всех других иностранцев, которым дали свободно выехать с территорий, охва­ченных восстанием, в обмен на это передали Колчака Политцентру, то есть той эсеро-меньшевистской организации, которая захватила власть в Иркутске.