ARMYRU

02-05-2008 17:40

Был ли у Советского правительства вы­бор? Думается, что был

       

 

 В 1917 году одинаково гибельными для России были и продолжение войны до полной победы союзников, и сепаратный мир с Германией. Но шансы избежать «похабного» Брестского мира и его катастрофических последствий у нее имелись.

  За девяносто лет, прошед­шие после заключения 3 марта 1918 года Брестско­го мирного договора между Советской Россией, с одной стороны, и Германией, Ав­стро-Венгрией, Болгарией, Турцией с дру­гой — о нем написано огромное количе­ство книг и статей на различных языках. Казалось бы, что можно сказать нового на эту исследованную вдоль и поперек тему?

На самом деле военные, социально-по­литические и экономические последствия

 Брестского мира и его влияние на различ­ные международно-правовые нормы дале­ко не так однозначны, как представлялось ранее. Да и в описании общеизвестных со­бытий столько тумана, что иногда очень непросто отделить зерна от плевел.

 

 Война до победного конца или сепаратный мир?

 

Чтобы понять логику событий, рассмот­рим вначале ситуацию, сложившуюся в хо­де Первой мировой войны в Европе и, в ча­стности, на Восточном фронте в конце ок­тября 1917-го. Война продолжается уже четвертый год. Оба военных блока понес­ли огромные людские и материальные по­тери. Экономика всех воюющих стран на­ходится на грани. Но при этом Германская империя захватила почти всю Западную Европу, фактически на континенте дер­жится только Франция. Италия едва сопро­тивляется Австро-Венгрии, которая сама с великим трудом может поддерживать во­енные действия. На Восточном фронте Германии, несмотря на все усилия, не уда­лось разгромить русскую армию. Главным же событием 1917 года стало вступление в войну США на стороне Антанты (Великоб­ритания, Франция, Россия). Тем не менее 1917 год — это время некоторого военного затишья. Все готовились к следующему го­ду: Антанта ждала прибытия в Европу дос­таточного количества американских сол­дат, Германия и ее союзники планировали активную оборону. А пока шли позицион­ные бои «местного значения».

 В этой ситуации первой не выдержала Российская империя. В феврале 1917-го свергнута монархия, в стране провозгла­шена республика, во главе которой вста­ло Временное (до созыва Учредительного собрания) правительство. Уже весной Александр Керенский в переговорах с за­падными послами стал прощупывать их отношение к возможности заключения мирного договора «без аннексий и конт­рибуций». Это вызвало серьезную обес­покоенность союзников, ведь на Восточ­ном фронте в то время было сосредоточе­но около половины дивизий противника. И Керенский отступился. Осенью 1917-го, когда даже союзники убедились в ут­рате боеспособности русской армии, ее военные штабы продолжали работать над планами новых наступательных опе­раций. Лишь 20 октября военный ми­нистр Александр Верховский признал, что воевать Россия не может, и поставил вопрос о заключении мира. Но его не­медленно отправили в отставку.

 Уже через несколько дней вопрос о ми­ре (как один из самых злободневных и важных для России) был снова поставлен в плоскость практической политики — но уже правительством большевиков, кото­рое искусно разыграло его как козырную карту в своей политической игре. Именно обещание мира позволило большевикам получить поддержку широких масс насе­ления и удержаться у власти.

 3 декабря 1917 года в Брест-Литовске начались мирные переговоры. Но обе­щанный мир, несмотря на оптимизм ре­волюционеров, мог быть только сепарат­ным, то есть двусторонним. Союзники по Антанте не ответили на призыв больше­виков, они не хотели «демократического мира без аннексий и контрибуций».

 Опуская все подробности процесса за­ключения Брестского мирного договора, отметим, что переговоры с перерывами продолжались более двух месяцев, после чего были прерваны из-за отказа совет­ской стороны принять предлагавшиеся Германией условия. Окончательные же условия подписанного 3 марта 1918 года мира были далеко не такими, как на­чальные. Кроме Финляндии, Польши, Литвы и Латвии, как предлагалось в де­кабре, от России отторгались Эстония, Украина, Крым, Закавказье. Россия должна была демобилизовать армию и разоружить флот. Оккупированные об­ласти России и Белоруссии оставались у Германии до конца войны и выполнения Советской Россией всех условий догово­ра. На Россию налагалась контрибуция в 6 млрд золотых марок. Кроме того, Гер­мании и Австро-Венгрии доставалось ог­ромное количество вооружения, боепри­пасов и имущества, захваченного на ок­купированных территориях. Фактически Россия попала почти в полную зависи­мость от Германии, став сырьевой базой Центральных держав для продолжения войны на Западе.

По некоторым подсчетам, на отторга­емых территориях общей площадью 780 тыс. кв. км с населением 56 млн человек (треть населения Российской империи) до революции находилось 27% обраба­тываемой в стране земли, 26% всей же­лезнодорожной сети, выплавлялось 73% железа и стали, добывалось 89% камен­ного угля, находилось 1073 машино­строительных завода.

 Среди непосредственно военных пос­ледствий — прежде всего собственно во­енное поражение, именно так сепаратный мир воспринимался современниками. Ли­квидация Черноморского флота не была предусмотрена Брестским договором, но поскольку по требованию немецкой сто­роны российский флот должен был вер­нуться из Новороссийска в Севастополь, то есть фактически стать военным трофе­ем Германии, судовые команды затопили свои корабли. После этого германские войска смогли беспрепятственно выса­диться в Закавказье, получив доступ к гру­зинскому марганцу и поддержав антирос­сийское правительство в Грузии.

 Односторонний выход Советской Рос­сии из войны привел к разрыву отноше­ний с союзниками по Антанте, которые заявили о своем непризнании Брестского мира и правительства, его подписавшего. В результате весной 1918 года Великобри­тания, Франция, США и Япония направи­ли свои ограниченные воинские контин-генты в Россию под лозунгом восстанов­ления  Восточного фронта и защиты складов с военным снаряжением и припа­сами от немцев. Действительно, в Мур­манске, Архангельске и Владивостоке скопилось огромное количество военных грузов, доставленных за годы войны стра­нами Антанты в Россию в соответствии с союзными договоренностями (только вы­везти союзникам удалось на 700 млн руб­лей золотом). Теперь все это могло дос­таться Германии в качестве военных тро­феев. После получения известий о заклю­чении Брестского мирного договора председатель Мурманского совета коче­гар Юрьев отказался подчиняться боль­шевистскому Совнаркому, обозвав Лени­на и Троцкого изменниками. После этого Мурманский совет заключил соглашение с союзниками об их присутствии и помо­щи. В марте в Мурманск пришли три анг­лийских и французских крейсера. При этом, несмотря на высадку с кораблей не­скольких пехотных батальонов, краем уп­равлял местный совет, который вполне уживался с английским командованием.

 С подобной же целью (охранять порт и находившиеся в складах грузы) 4 апреля во Владивостоке высадились японцы. Ма­ло того что и здесь была сохранена совет­ская власть, так она и после прибытия японских частей продолжала подчинять­ся Москве.

 Таким образом, на первом этапе при­чиной иностранного военного вторжения на территорию РСФСР была необходи­мость продолжения борьбы с еще не побе­жденной Германией. Но была еще одна причина. 21 января 1918 года Советское правительство по согласованию с Герма­нией аннулировало все государственные долги. И поэтому со стороны стран-креди­торов естественной реакцией было стрем­ление восстановить в России такое прави­тельство, которое гарантировало бы пога­шение всех внешних долгов, взятых цар­ским и Временным правительствами.

 Еще одним последствием Брестского мира стало восстание чехословацкого кор­пуса, созданного на территории России осенью 1917-го из военнопленных чехов и словаков для борьбы за создание незави­симого чехословацкого государства. Чехи и словаки считали Брестский договор пре­дательством по отношению к ним, ведь многие из них добровольно сдавались в плен, не желая воевать за интересы Авст­ро-Венгерской империи. В ходе немецкого наступления зимой и весной 1918 года наиболее ожесточенное сопротивление оказывали именно чехословацкие части.

 Немецкий посол в Москве Мирбах по­требовал от Советского правительства разоружения чехословаков, которых пе­ревозили во Владивосток, чтобы оттуда отправить во Францию. Мирбах понимал, что, прибыв во Францию, они начнут сра­жаться против Германии. Поэтому он от­дал приказ разоружить их. Чехословаки, в свою очередь, понимали, что в случае ра­зоружения они будут считаться военно­пленными и будут оставлены в Сибири и что Мирбах сделает с ними тогда «все, что захочет», поэтому они отказались сдать оружие и стали сражаться против предав­шего их правительства. Конечно, здесь не обошлось без вмешательства Великобри­тании и Франции, заинтересованных в том, чтобы чехословацкий корпус оста­вался в России в качестве противовеса большевикам, но основным все же явля­лось желание чехов и словаков не попасть в руки немцев.

 

Руководил советской делегацией на переговорах в Брест-Литовске наркоминдел Лев Троцкий (стоит, второй справа)

 

Как предательский оценивали Брест­ский мир и российские офицеры. Если в первые месяцы после Октябрьской рево­люции офицеры, уставшие от войны, в ос­новном придерживались нейтралитета, то, узнав об условиях Брестского мира, они сочли их неприемлемыми, и зимой 1918 года появилось множество нелегаль­ных офицерских организаций, а весной офицерский корпус Белых армий начал быстро расти. Кроме того, офицеры стали организаторами целого ряда вооружен­ных восстаний летом 1918-го. При этом стоит отметить, что против большевиков выступили не кадровые офицеры, в ос­новной своей массе уже погибшие в годы мировой войны, а офицеры по призыву — интеллигенты, мещане, студенты, то есть демократически настроенные люди.

 С другой стороны, важно обратить внимание на то, что еще существовавшие квалифицированные воинские части (хо­тя и малочисленные из-за демобилизации и дезертирства), снятые с запада, позво­лили Советскому правительству отразить наступление Белых армий летом и осе­нью 1918 года на юге и востоке страны.

 Это важное решение было принято Ле­ниным вопреки рекомендациям военных специалистов, продолжавших рассматри­вать германских интервентов как глав­ную опасность для Советской России. В докладной записке Высшему Военному Совету от 13 августа (копия В. И. Лени­ну), подписанной генералом Михаилом Бонч-Бруевичем, отмечалось: «Согласно предписанию от 11 августа председателя Совнаркома и личных его указаний по те­лефону 12 августа с Северного и Западно­го участков завесы было отдано распоря­жение о снятии всех боеспособных частей на Восточный фронт». В результате на За­падном фронте на протяжении 1100 верст осталось всего 8100 штыков, 220 сабель, 636 пулеметов, 123 орудия, то есть по 17 штыков и 2 сабли на одну версту и по 12 орудий и 58 пулеметов на 100 верст. Основные же силы были отправлены на новый Восточный фронт — против белых.

На пути к диктатуре

 Среди основных социально-политических последствий Брестского мира отметим прежде всего раскол партии большевиков. Не вдаваясь в подробности внутрипартий­ной дискуссии по вопросу о заключении мирного договора с Германией, хочется остановиться только на одном. Начиная с Краткого курса истории ВКП(б), в совет­ских учебниках писалось об ошибках «ле­вых коммунистов», выступавших за рево­люционную войну, и о предательской («армию демобилизуем, но мира не под­писываем») политике Льва Троцкого, на­рушившего указания Ленина. Но ситуа­ция в партии и правительстве была иной. Большинство большевиков (в том числе и Ленин на первом этапе) и левых эсеров одобряло позицию Троцкого. Именно она представлялась наиболее оправданной, так как позволяла, с одной стороны, вы­полнить обещание — распустить армию, с другой — не вступать ни в какие догово­ренности с «империалистами». В то же время практически половина Советов поддерживала «левых», считая возмож­ным продолжение военных действий, но уже на новой, революционной основе. По­беда в этом противостоянии досталась Ле­нину с огромным трудом. Много раз он ос­тавался в меньшинстве, фактически он переиграл своих противников, постоянно шантажируя и пугая их своей отставкой.

 Кроме обработки однопартийцев Ле­нину необходимо было убедить в необхо­димости заключения сепаратного мира левых эсеров — партию, в течение не­скольких месяцев после Октябрьской ре­волюции составлявшую вместе с больше­виками правительственную коалицию. Именно положения их аграрной програм­мы легли в основу Декрета о земле, имен­но они начали революционные преобра­зования в деревне, именно они поддержа­ли совершенный большевиками разгон Учредительного собрания. Но оказалось, что этого мало. Левых эсеров (за редким | исключением) не удалось заставить про- | голосовать за Брестский мир. Больше то- I го, левые эсеры вышли в знак протеста из состава правительства, а 6 июля пошли на убийство первого посла Германии в Советской России графа Мирбаха и под­няли восстания в нескольких городах (Ярославле, Муроме). Отметим, что ар­тиллерийский обстрел Ярославля вели немецкие части, они же брали восстав­ших в плен, а затем уже передавали боль­шевикам. Командующий Восточным фронтом левый эсер Муравьев также пы­тался поднять свои войска на борьбу с Германией, но был убит.

 Воспользовавшись этой ситуацией, большевики объявили своих недавних со­ратников контрреволюционными и анти­советскими элементами. Но это, мягко го­воря, не соответствовало действительно­сти. Левые эсеры не выступали ни против революции, ни против Советов, ни даже против большевиков. Они были против заключения предательского мира, но пре­дательского не по отношению к России, а по отношению к мировой революции. По­этому не случайно многие левые эсеры впоследствии продолжали работать в со­ветских органах власти, а тех, кто был аре­стован по обвинению в заговоре, выпус­тили сразу после аннулирования Брест­ского договора. Фактически разрыв правительственной коалиции с левыми эсерами способствовал установлению в стране однопартийной диктатуры.

Захват немцами основных хлебопро­изводящих районов (Украины — де-юре, Курской и Воронежской областей — де-факто), откуда раньше в Централь­ную Россию шел основной поток хлеба, привел к наступлению голода в городах. Советское правительство нашло единст­венный выход — введение продовольст­венной разверстки. Неправильно пред­ставлять это решение как стремление к насильственному изъятию всего хлеба у крестьян. Нет, законодательно предусма­тривалось оставление у крестьян семен­ного и прожиточного минимума зерна, сданное же государству зерно оплачива­лось.  Но так как закупочные цены были установлены государством значительно ниже рыночных, а инфляция их оконча­тельно обесценивала, крестьяне не хоте­ли отдавать свое зерно практически да­ром. В результате в деревню были напра­влены продотряды, главной задачей которых был насильственный («любой ценой») отъем хлеба. Это привело к воз­никновению    массового    движения сопротивления. Параллельно большевики стали создавать в деревнях новые органы местной власти — комитеты бедноты. Они предназначались для подмены Советов крестьянских депутатов, большинство в которых летом 1918 года составляли пред­ставители партии левых эсеров, активно выступавшие за отмену репрессий против крестьянства. Такая замена стала еще од­ним шагом на пути к диктатуре.

Характерно, что еще до подписания Брестского договора Советское правитель­ство под лозунгом борьбы с «контрреволю­ционерами и германскими шпионами» санкционировало применение расстрела без суда и следствия «на месте преступле­ния». Это создало опасный прецедент и стало прологом «красного террора», кото­рый стал особенно активно использовать­ся осенью 1918 года, после покушения на Ленина и убийства Моисея Урицкого. При этом подданных Германии и стран, нахо­дившихся под ее влиянием, ЧК отпускала.

 

        Экономический Брест

 

 Следует подчеркнуть, что теоретики со­циализма, в их числе и Ленин, озабочен­ные критикой капиталистического обще­ства и определением стратегии и тактики его свержения, не создали собственной концепции экономической политики пос­ле установления диктатуры пролетариа­та, ограничившись рядом общих замеча­ний и предложением отдельных мер. По­литика большевистского руководства в этой области после Октября отличалась импровизацией.

 Так как одним из результатов Брестско­го мира было восстановление русско-гер­манского таможенного договора 1904 го­да, в котором были зафиксированы крайне невыгодные для России тарифы, Советское правительство попыталось предпринять некоторые защитные действия.

Чтобы предотвратить бесконтрольный вывоз российского сырья в Германию, Совнарком 22 апреля 1918 года ввел мо­нополию внешней торговли. В ответ гер­манская сторона весьма неодобрительно отозвалась об экономической политике Советского правительства, которая «дела­ет невозможным успешный вывоз и тор­говлю», заботится «не столько о хозяйст­венных интересах страны, сколько о пла­нах монополии», «нарушает сам дух брестских договоров» и т. д., но сделать ничего не смогла.

 Весной и летом 1918-го, выполняя ус­ловия Брестского мира, советское прави­тельство обеспечило германским поддан­ным возвращение ценностей (в том числе банковских вкладов, ценных бумаг и проч.) и национализированного имуще­ства. Вот что писал по этому поводу один из лидеров левых эсеров Исаак Штейнберг: «Уже из газет мы знаем давно, что целые груды акций российских частных банков и промышленных предприятий перепродаются прямо или через подстав­ных лиц в руки германских подданных. И, конечно, достаточно только того, что­бы над таким предприятием взвился гер­манский флаг или чтобы в нем стал хозяй­ствовать кроме российского буржуа еще и его германский сподручный, чтобы перед дверьми этого предприятия в бессилии опустилась рука Советской власти».

 Летом 1918 года в Берлине проходили пе­реговоры о заключении дополнительных со­глашений к Брестскому мирному договору, где должны были быть определены конкрет­ные обязательства Советской России в фи­нансово-экономической сфере. Ведя перего­воры об определении размера возмещения немецких собственников за ущерб, нанесен­ный социальным законодательством Совет­ской России, правительство РСФСР решило поставить Германию перед фактом национа­лизации не отдельных предприятий с немец­ким капиталом, а всех сколько-нибудь зна­чительных предприятий, с тем чтобы, отку­пившись определенной суммой, свести на нет дальнейпше посягательства германской стороны в этой области. Так 28 июня появил­ся декрет Совнаркома о национализации всех крупных предприятий в важнейших от­раслях промышленности. В Берлине, разуме­ется, протестовали, объявили декрет 28 ию­ня «нелояльным», но все же признали нацио­нализацию всей промьшшенности.

 Одно из трех дополнительных соглаше­ний к Брестскому договору, подписанных в Берлине 27 августа 1918 года, было фи­нансовым. В соответствии с ним Совет­ская Россия обязалась выплатить Герма­нии 6 млрд марок. В результате выполне­ния данного обязательства в сентябре и октябре в Германию были отправлены два эшелона с золотом общим весом 93 535 кг. Третий эшелон остановила только Но­ябрьская революция в Германии.

 Кроме того, Советское правительство в соответствии с Брестским договором само отправляло в Германию эшелоны с хлебом и сырьем, но тайно, делая вид, что речь идет лишь о передаче продуктовых посы­лок родственников томящимся в герман­ских лагерях русским военнопленным. Но в посылки пленным, отправляемые из го­лодной России в Германию, никто не ве­рил, и та настойчивость, с которой Совет­ское правительство, не слишком щепе­тильное в отношении русских солдат и офицеров, настаивало на отправке поез­дов с грузами в Германию, лишний раз да­вала повод для подозрений в том, что по­езда были платой за Брестский мир. Про­тесты и подозрения были столь велики, что 11 августа 1918 года Петроградский совет принял решение о задержании всех поездов «с посылками» и распределении их среди населения Петрограда.

 Впоследствии Ленин сам констатиро­вал, что Германия «ничего не взяла от Брестского мира, кроме нескольких мил­лионов пудов хлеба». Значит, хлеб все-та­ки отправляли. В основе будущих соглашений

 Брестский мирный договор интересен не только своими последствиями, но и мно­гими прецедентными решениями, кото­рые использовались в дальнейшем в меж­дународном праве.

 Первым в этом ряду стоит зафиксиро­ванное в нем «право наций на самоопре­деление». Отметим, что этот революцион­ный лозунг с успехом использовала в сво­их интересах Германская империя, добившись от Советского правительства признания независимости Прибалтики, Финляндии, Польши и Украины, согласия на опеку Германии над Грузией, а также отторжения в пользу Турции Карса, Ардагана и Батуми. Фактически лозунг впер­вые использовался для развала одной из ведущих стран (очередь Германии, Авст­ро-Венгрии и Турции придет чуть позже).

 Тяжелым положением России стара­лись воспользоваться и другие страны. В декабре 1917 года румынские войска при согласии Германии вторглись на территорию Бессарабии и оккупирова­ли ее, а в апреле 1918-го она была присо­единена к Румынии.

 В тексте договора есть такая фраза: «Для означенных областей из их прежней принадлежности к России не будет возни­кать никаких обязательств по отношению к России». Вот что по поводу этого пункта писало немецкое правительство: «Осо­бенно важным последствием отказа Рос­сии от государственного верховенства в этих ее частях является постановление, что для областей, о которых идет речь, не будет из прежней принадлежности к  Рос­сии вытекать никаких обязательств по от­ношению к оной. Из этого следует, что но­вые государства не будут обязаны ни к принятию на себя части русских государ­ственных долгов, ни к выдаче находящих­ся на их территории русских государст­венных или казенных имуществ».

В результате Советская Россия позднее заключила с отделившимися республика­ми так называемые нулевые договоры, а некоторым еще и приплатила. А вот За­пад заставил их платить. Так, согласно ст. 21 соглашения, заключенного союзника­ми с Польшей 28 июня 1919 года, Польша обязалась принять на себя ответствен­ность «за русский государственный долг и прочие финансовые обязательства Рус­ского государства». Платили и прибалты.

 Согласие оплатить долги Германии и ее подданным и отказ союзникам дорого обошлись Советской России. В результате зарубежные кредиторы, как государства, так и частные инвесторы, стали поддер­живать белые правительства, надеясь че­рез них погасить кредиты. В дальней­шем — потеря доверия инвесторов, мно­голетние переговоры и «финансовая и кредитная блокада». Вполне вероятно, по­следствия этого шага сказались и на про­цессе строительства социализма в СССР.

 

                А был ли выбор?

 

 Образно выражаясь, Россия в 1917 году оказалась между Сциллой и Харибдой. Одинаково гибельными для нее, вероятно, были и продолжение войны до полной по­беды союзников, как того хотела прежде всего Франция, и сепаратный мир с Герма­нией, к чему практически неминуемо вела попытка реализовать мирную внешнепо­литическую альтернативу. Был ли у России, хотя бы теоретически, шанс протиснуться, проскользнуть между этими двумя опасно­стями и достойно завершить войну? Дума­ется, такой шанс был, и заключался он во всемерной экономии сил и ресурсов, в по­степенном сокращении участия России в войне до уровня, позволяющего ей, не те­ряя достоинства и уважения союзников, направить энергию и внимание на решение неотложных внутренних проблем.

 Можно было взять пример с той же Гер­мании, которая в 1917 году приняла оборо­нительную стратегию, что позволило ей сократить армию на 125 тыс. человек, с тем чтобы оживить падающее производст­во, поддержать финансовую систему. Од­нако Россия не последовала ее примеру.

Был ли у Советского правительства вы­бор? Думается, что был. Он заключался в пересмотре части союзнических обяза­тельств царской России, переходе к оборо­нительной стратегии на фронте, сокраще­нии армии и военных расходов. И надо ска­зать, что политическая и военная обстановка 1917 года не препятствовала проведению такого курса. Ведь союзники не располагали необходимыми рычагами для того, чтобы сделать Россию послушной исполнительницей их стратегических пла­нов, а центральные державы, создав глубо­ко эшелонированную оборону, зарывшись в землю и окружив себя колючей проволо­кой, не помышляли о наступлении.

 Но, отказавшись от собственных союз­нических обязательств, Советская Россия освободила и своих союзников от их обе­щаний. А ведь Россия вполне могла претен­довать не только на финансовую компенса­цию, но и на Константинополь, Босфор и Дарданеллы (союзники обещали после по­беды отдать их России). Возможно, что Рос­сия и получила бы их, если бы не стремле­ние отказаться от «проклятого прошлого», заключение в нарушение прежних догово­ров сепаратного Брестского мира, отказ от уплаты внешних долгов и желание разжечь «пожар мировой революции».