03-05-2008 15:50
В известном смысле французский солдат был поставлен перед выбором победить или умереть, и это делало его восприятие императорского воззвания, слов командиров и их призывов к победе уникальным. Как ни странно, но голод объединил и сплотил многих солдат, сделав их одновременно склонными к различного рода аффективным действиям "Опьянённые сражением, солдаты не боялись смерти, которая могла стать вечным раем славы"
Предлагаем краткий очерк центрального эпизода Бородинского сражения картину атаки батареи Раевского дивизией генерала Морана, представленную "изнутри" французских порядков и французского солдата.
Грандиозная битва под Москвой явилась центральным событием не только войны 1812 г., но и всей русской и европейской истории. Многие из тех солдат Европы, которые пришли сюда, под Москву, ощущали великую историчность события, связывая своё собственное будущее с тем, удастся ли Великой армии одержать победу и войти в русскую столицу или нет. "Давал ли я хотя одно сражение с такою великою целью, такими неисчислимыми последствиями и большею надеждою на успех?" вполне убедительно интерпретировал мысли и чувства Наполеона в отношении Бородинской битвы участник похода и военный историк А.А. Жомини . Победа во многом оказалась пирровой: русская армия, оттеснённая с основных позиций, понеся, по наиболее достоверным подсчётам, до 45 тыс. человек "кровавых потерь", сохранила боеспособность и в полном порядке отступила. Коэффициент "моральной упругости войск”, введенный великим военным социологом Н.Н. Головиным, составил для русской армии в Бородинском сражении 32% {исходя из примерной первоначальной численности в 130 тыс. Напомним, что, по подсчётам того же Головина, в войнах XIX в. коэффициент "моральной упругости" был в среднем равен 25%, после достижения, которого армия, как правило, оказывалась деморализованной и теряла способность к сопротивлению . Для Великой армии Наполеона этот коэффициент под Бородино как раз и составил 25% (также из расчета 130 тыс. к началу сражения при максимальной цифре потерь в 35 тыс.) . Хотя французы на несколько часов погрузились в состояние "ступора" (по выражению участника битвы французского военного историка Ж. Шамбрэ), но на другой день возобновили преследование русских. Оставляя в стороне обширный вопрос о долговременных психологических последствиях Бородино для солдат Великой армии, обратимся к более частной задаче постараемся ответить на вопрос, почему в 9 часов утра французы, захватив центр русских позиций, не воспользовались успехом и не разрезали русскую армию пополам, легко предрешив исход всего сражения?
Напомним, что около 9, в начале 10-го французы в основном овладели Багратионовыми флешами; главнокомандующий 2-й Западной армией П.И. Багратион был тяжело ранен, что оказало сильнейшее деморализующее воздействие на русских солдат; батарея Раевского, составлявшая центр русских позиций, была взята смелой атакой 30-го линейного полка 1-й пехотной дивизии Морана . Однако, на удивление, французы не развили успеха. 30-й линейный полк, ворвавшийся было на Курганную высоту, был выбит оттуда генералом А.П. Ермоловым, бросившим в контратаку нестройную толпу еще минуту тому назад совершенно захваченных паникой русских пехотинцев.
Об этом центральном эпизоде Бородино в отечественной и зарубежной литературе написано немало строк. Писал о нём и Л.Н. Толстой в "Войне и мире". Может быть, стоит вновь возвратиться к Толстому? Точнее, к тому методу, который позволил гениальному писателю создать убедительное историческое полотно . Соединив несколько временных социальных и национальных уровней, Толстой высветил роль отдельного человека, его моральноэтических и психологических импульсов, как в "большой истории", так и на поле боя.
Добиться эффекта "внутреннего включения нам позволит обращение к ряду источников личного происхождения участников штурма "редута" с французской стороны прежде всего к журналу капитана 1-го батальона 30-го линейного полка 1-й дивизии Морана Шарля Франсуа, к мемуарам Бертрана, бывшего в 1812 г. простым сержантом карабинерной роты 7-го легкого полка 3-й дивизии генерала Жерара, состоявшей, как и дивизия Морана, в 1м армейском корпусе маршала Даву, к документам, материалам и письмам, характеризующим личность бригадного генерала Бонами, возглавившего знаменитую атаку на "редут", а также к целому комплексу других Документов .
Армейский корпус Даву был образцовым. 1-я дивизия Морана: включавшая в себя три бригады пехоты, каждая из которых ко времени сражения имела один полк в пять батальонов и артиллерийскую роту, состояла в основном из французов. 3я бригада генерала Бонами, которая 7 сентября станет героем захвата батареи Раевского, включала в себя 30-й линейный полк полковника Бюке из 1, 2, 3, 4 и 6-го батальонов и артиллерийской роты полковой артиллерии.
Ко времени переклички в Гжатске 3 сентября дивизия Морана насчитывала 26 орудий и 6330 человек, включая штат артиллерии. Каждый батальон состоял из 6 рот, четыре из которых были "ротами центра", а две элитные: гренадерская, включавшая лучших солдат ростом не менее 165 см, и вольтижерская, солдаты которой также были превосходны, но ростом до 150 см.
Хотя пехотинцы 1-го корпуса к началу похода на Россию были уже "обкатаны" многочисленными тренировками, учебными и не учебными маршами, а костяк и предыдущими кампаниями, но то, с чем они столкнулись в России, потребовало максимального напряжения их физических и нравственных сил. В мирное время длина перехода редко превосходила 30 км в день. Причем, переход, как правило, начинался в 4-6 утра и к полудню войска проходили определенную им дистанцию, делая при этом 76 шагов в минуту с 5минутными перерывами в конце каждого часа. Теперь же, во время Русской кампании, переходы пришлось делать до 50 км за день по совершенно опустошённой стране, находясь в авангарде, постоянно ведя бой и имея стычки с неприятелем. В конце августа, когда французы двинулись от Смоленска на Москву, к обычным тяготам передвижения добавилась небывало жаркая погода, вызывавшая огромные тучи пыли. Не видя идущих рядом товарищей, солдаты часто могли слышать только звук барабана в голове батальона . Пытаясь хоть как-то спастись от невыносимой пыли, пехотинцы делали импровизированные респираторы из материи, а некоторые, стремясь защитить воспаленные глаза, изобрели что-то вроде очков из попавших в руки стекол.В первых числах сентября, когда французы уже покинули Вязьму и двинулись к Бородино, жара неожиданно сменилась холодной, ветреной и дождливой погодой. Особенно тяжело приходилось ночами. Утром 5-го солдаты увидели на траве изморозь. Причём французская пехота почти не использовала палаток. Наполеон предписывал солдатам спать у костра, ногами к огню, подкладывая под себя доски, солому и ветки. Солдаты спали. закутавшись в шинели. часто не снимая их, положив под голову кивер или рюкзак. Только у офицеров были холщовые спальные мешки, которые, впрочем, тоже мало грели . Поднимаясь утром с такого "ложа" возле потухшего костра, солдат испытывал ломоту во всех суставах, часто простуду и боль в почках. Уже с начала кампании холодные ночи, завершавшие небывало тяжёлые дневные переходы, привели к смерти многих молодых солдат. Но длинные переходы и холодные ночи были не единственными врагами французского пехотинца. Он нёс на себе огромную поклажу. Согласно регламенту, вес всех вещей фузилера от ружья до репейка кивера и с учетом 4-дневного запаса провизии составлял 24 кг 172 г.
Однако реально этот вес был значительно большим. Еще в 1810 г. генерал Фуа на основе многочисленных наблюдений предложил существенно увеличить носимый солдатом вес за счёт поочерёдной смены во время марша нагрузки среди нескольких солдат. Так, трое солдат могли поочерёдно нести: первый 28,6 кг, второй 30,3 кг, третий 30,8 кг. Действительно, предполагая сложности с продовольствием при вступлении в Россию, на каждую группу из 7 человек в 1-м корпусе было предусмотрено: котёл с крышкой, один котелок, большой бидон, лопата, мотыга, топор, садовый нож, два шерстяных одеяла, персональная фляга для каждого солдата и три малых фляги для уксуса. Хотя для перевозки всего этого хозяйства и выделялись две лошади на взвод, реально большей частью всё это приходилось солдатам нести на себе . Пройдя 50 км в день с поклажей в 30-40 кг, пехотинец просто валился на обочину дороги. Ещё возле Орши, увидев солдат образцового 1-го корпуса, один немецкий офицер был несказанно удивлён, когда обнаружил, что в строю на марше была только половина людей, другая половина в небольших группах, заметно отстав, иногда на лошади, а то и в кибитках плелись за строем .
Многие участники похода отмечали, как по мере углубления в русские просторы в погоне за ускользавшей победой наполеоновские солдаты всё более чувствовали на себе угнетающее воздействие непривычного для них ландшафта. Меланхолические березы, тёмные ели, чрезмерные слабозаселённые пространства, которые как бы уменьшали человека, навевали печаль и уныние. Хотя стоит заметить, что французские солдаты оказались менее подвержены этому угнетающему для европейца воздействию русской природы: гораздо хуже чувствовали себя немцы и, особенно, голландцы, проявлявшие всё большую ностальгию по родным местам.
К 1 сентября, когда Великая армия вступила в Гжатск и Наполеон, ожидая большое сражение, приказал бойцам привести себя в порядок, солдаты Морана наконец-то смогли хоть немного отдохнуть, выспаться и умыться. Расположившись недалеко от Гжатска, в лесу, окаймлявшем Московскую дорогу, бойцы 30-го привели в порядок оружие и снаряжение. Были розданы новые патроны (многие из них были израсходованы не только во время боевых действий, но и при варке супа из-за отсутствия соли) и произведена перекличка. 3 сентября император устроил смотр. Было объявлено, чтобы солдаты готовились к бою. Солдаты отвечали криком: "Да здравствует император!"
4-го армия двинулась дальше к Дорогобужу. К вечеру Моран разбил бивак возле дер. Гриднево. Недалеко были раскинуты палатки императора. Утром 5-го марш возобновился. Части, шедшие в авангарде, заставили русских отойти от позиции у Колоцкого монастыря. После полудня справа от дороги французы увидели большое укрепление Шевардинский редут. В тот день солдаты Морана вступили в бой. Началось Бородинское сражение.
Два с половиной месяца боёв и маршей в России были прожиты нередко на пустой желудок. Нельзя сказать, что Наполеон и его администрация не заботились о том, чем и как питался солдат. Скорее наоборот . Со времен революции произошли глубокие изменения в структуре питания непривилегированных слоев. Если в эпоху "старого порядка" каждый социальный слой потреблял определённый сорт хлеба и народные массы питались чёрным и серым, а высшие слои белым, то теперь белый хлеб и, в целом, обильная и вкусная пища стали неотъемлемым элементом того, чтобы поддерживать в человеке из народа чувство своего нового социального статуса . Молодой деревенский парень, попадая по конскрипции в армию, сразу ощущал большую разницу в пище. Если, скажем, в Провансе в начале XIX в. крестьянин потреблял в год не более 12-15 кг мяса, а энергетическая ценность пищи составляла 1500-2000 ккал в день, то в армии ситуация была уже иной. Командование строго следило, чтобы у солдат было два приёма пищи в день. Первый в 10 утра, состоявший из вареной говядины с овощами, второй вечером, из вареного картофеля, заправленного луком в сливочном масле. Помимо кислого солдатского хлеба, который состоял в основном из ржаной муки, был обязательно положен белый хлеб "для вымакивания супа". Нередко наряду с обычным питьём из воды с добавлением уксуса солдатам перепадало и вино. Во время похода вместо завтрака полагалась чашка кофе и хлеб. При желании солдаты могли сделать поварам заказ на какой-нибудь особый суп, и, хотя за это надо было дополнительно платить, наполеоновские служаки иногда баловали себя разнообразием.
Вот типичный рацион солдата на начало 1812 г.: полтора фунта хлеба, на 2/3 состоявшего из ржи и на 1/3 из пшеницы. 4 унции белого пшеничного хлеба, 10 унций мяса (включая голову и потроха), 8 унций сушеных овощей и 2 фунта картошки, 1/30 фунта соли и 1/6 пинты водки . Даву заботился о своих солдатах, пытаясь сообразовать структуру питания с климатом и временем года . Не меньшую заботу о пище наполеоновское командование пыталось проявлять и во время похода. Согласно декрету 20 июня 1810 г., в ходе кампании солдат должен был получать сухой паек, состоявший из 550 г сухарей (французы их делали из хорошего пшеничного хлеба), 30 г риса или 60 г сухих овощей, 240 г мяса или 200 г солонины, 60 г соли, ликёра, литра вина на 4 человек, литра крепкого спиртного напитка на 6 человек . В реальной обстановке обеспечить это было тяжело, однако в корпусе Даву к началу кампании ситуация была вполне приличной: в ранце каждого солдата было по четыре больших сухаря, около 5 кг муки в холщовом мешке, в сумке через плечо солдат нёс два хлеба по 1,5 кг каждый.
Предполагалось, что эта провизия может обеспечить автономность существования солдата в течение 15 дней . Причём сухой паек предполагалось расходовать только в крайнем случае, при отсутствии централизованного снабжения. Система обозов должна была обеспечить бесперебойную выдачу ежедневных "рационов", а система армейских пекарен свежего хлеба. От 4-х до 7-дневных рационов муки и сухарей должны были сберегаться в обозах до самого сражения, дабы не вынуждать солдат отлучаться из своих частей в поисках провианта.
*В целом система снабжения армии провиантом перед кампанией 1812 г. была, казалось, продумана до мелочей, тем более что Наполеон отдавал себе отчёт в радикальном отличии того, с чем ему предстояло столкнуться в России, от ситуации в Европе. Но тщательно продуманный механизм снабжения ещё до выхода к р. Неман стал давать сбои, а с началом военных действий рассыпался в прах.
Реальная ситуация с питанием французского солдата армейской пехоты выглядела следующим образом. Солдаты, перестав получать централизованно рационы, быстро перешли на уничтожение своих "неприкосновенных запасов" в ранцах и холщовых сумках. Дело осложнялось психологической неготовностью многих солдат к той ситуации, которая их ожидала в России. Старые солдаты, отправляясь в поход, пренебрегали припасами, помня о беззаботности прежних кампаний, а конскрипты нередко следовали их примеру из чувства подражания и надеясь избавить себя от чрезмерной поклажи . Поэтому, столкнувшись вскоре с отсутствием каких-либо продовольственных запасов, части армейской пехоты стали сами пытаться обеспечить себя хотя бы минимумом продовольствия. Вначале всё происходило более или менее организованно каждый день наряжалась либо рота из батальона для поисков пищи, либо капитан распределял своих солдат для обеспечения роты.
Однако вскоре организованное мародёрство приняло характер мародёрства стихийного, нередко переходящего в открытый разбой. Командование закрывало на это глаза. Когда же время от времени французам удавалось захватывать русские склады с продовольствием, возле них немедленно выставлялись сильные караулы, и продукты, как правило, доставались гвардии. Вообще, состояние продовольственного снабжения уже в первый месяц кампании обнаружило целый ряд опасных проблем в сложном организме Великой армии. Во-первых, высветились национальные противоречия среди солдат наполеоновской армии, дремавшие до поры до времени. В условиях острой нехватки продуктов высшее командование пыталось в первую очередь обеспечить, хотя бы крохами, французские части. "При распределении рационов, вспоминал вюртембергский лейтенант К. фон Зукков, каждая булка бралась с боем. В этом отношении французы всегда вели себя как малые дети. Здесь было другое поле боя наполеоновских войн..." Во-вторых, резко возросло недовольство армейских частей тем сверхпривилегированным положением, которое занимала императорская гвардия.
Фактически не участвуя в боях, она продолжала неплохо питаться, часто не ощущая той нужды, в которой пребывали другие части. Наконец, в-третьих, большинство армии всё более ощущало ту пропасть, которая отделяла её от верхушки империи, той новой знати, которую создал Наполеон.
*Идеалы свободы и равенства, некогда воодушевлявшие солдат армии нового мира, сменились установлением жесткой иерархии. Уже после Смоленска, когда почти вся армия питалась кониной и мучной жижей, высший генералитет продолжал есть "конфитюр, великолепные ананасы и персики" (Морван). Тот же лейтенант Зукков во время Бородинского сражения оказался прикомандированным к штабу маршала Нея. Он вспоминал, как в разгар боя Ней приказал своим слугам расстелить прямо на земле скатерть, на которой появились уже забытые простыми солдатами яства начиная от белого хлеба и заканчивая сыром и маслом. Зукков и его товарищ были настолько поражены, что не успели даже как следует попробовать этих деликатесов . Не менее раздражал солдат и простых офицеров генерал А. Жюно, который обедал во время сражения на поляне в Утицком лесу, и позже, когда в Можайске среди умиравших от голода тысяч раненых, он устраивал разнузданные попойки . Всё это вызывало возмущение не только солдат и офицеров, но и многих генералов, которые не вошли в число "избранной элиты". Бригадный генерал де Гельдер из 1-го корпуса отмечал, что уже в Витебске белый хлеб на его столе составлял большую редкость . Стол бригадного генерала Бонами, командовавшего 30-м линейным полком, также мало отличался разнообразием.
Как же питались простые солдаты и офицеры 30-го линейного? Уже в августе обычной пищей стала конина. Лошади, валявшиеся по сторонам Смоленской дороги, умирающие или уже умершие, становились добычей голодных бойцов. Особенным предпочтением пользовались печень и сердце животного, а также еще неостывшая кровь, Другие же части лошадиной туши, приготовленные в спешке, французские солдаты ели с трудом. Конину либо варили, либо зажаривали на угольях или на вертеле. Без соли такое блюдо шло очень плохо, и солдатам приходилось заменять соль ружейным порохом, содержащим селитру. Главным неудобством было то, что порох, брошенный в воду, все окрашивал в чёрный цвет (язык и рот у многих после такого блюда становились чёрными). Селитра растворялась, а уголь и сера плавали на поверхности, давая большую пену. Хотя селитра делала конину до известной степени сносной, но сама она была едкой и горькой, вызывала изжогу и поносы.
*Вообще, поносы, вызывавшиеся не только обычным расстройством кишечника, но и дизентерией и тифом, стали отличительной чертой Великой армии в России, как русские, так и наполеоновские солдаты, встречая покинутый бивак, без труда определяли, чей именно он был свой или неприятельский. Медики Великой армии боролись с поносами, главным образом, рекомендуя употреблять больше соли и риса. Но где их было взять и насколько они устраняли главную причину заболевания? Рекомендовалось также смешивать питьевую воду со спиртосодержащими напитками.
В целом потребление алкоголя в ходе Русской кампании было чрезвычайно велико, но это в основном была водка низкого качества (eau-de-vie du pays), к которой французский желудок совершенно не был приспособлен. Главный хирург Великой армии Д.Ж. Ларрей оценивал её исключительно как наркотик, который на время снимал усталость и возбуждал, но вскоре приводил к полному параличу уставшего и голодного солдата. Многие молодые конскрипты стали жертвами этого напитка . Нехватка хлеба была всеобщей. Система армейских пекарен совершенно не работала. Солдаты сами пытались печь хлеб, используя разные способы, чаще всего зажаривая тесто на угольях и пепле. Иногда муку просто засыпали в воду и варили либо делали из муки и воды шарики и бросали их в суп. Такое варево, иногда с добавлением хлебных зерен и свечного сала, называли "пульпа".
Видя вокруг себя несжатые хлеба, французы иногда пытались их собирать, но смолоть зерно оказывалось трудновыполнимой задачей. Ручные мельницы, которые Наполеон планировал раздать солдатам в большом количестве, появились только перед отступлением из Москвы, когда, собственно говоря, молоть было уже нечего. Наконец, те припасы, которые удавалось захватывать у русских, чаще всего состояли из ржаных сухарей ("bisquit russe"), и, в отличие от немцев, французы их есть не могли . Столь же разочаровывали их ранцы и сухарные мешки убитых русских солдат, где обычно обнаруживались только чёрствые, горькие на вкус сухари и медные монеты. Особую проблему составляла вода, которая чаще всего была плохого качества и расстраивала желудки. Но иногда не было и её, особенно при переходах от Смоленска к Гжатску, в условиях жары и пыльных бурь. Очевидцы нередко наблюдали, как обезумевшие солдаты пытались пить лошадиную мочу. Иногда воду, взятую из луж или грязных ручьев и речушек, пытались фильтровать: французские солдаты использовали несколько систем фильтров, но это слабо помогало. В ряде случаев приходилось даже копать колодцы, на дне которых часто обнаруживали только грязную жёлтую воду,
Ко времени генерального сражения 5-7 сентября ситуация с продовольствием только ухудшилась. Мало кто из французов смог перед боем сносно поесть. Чаще всего это была всё та же "пульпа" и, возможно, кусок жёсткого лошадиного мяса, приправленный порохом. Правда, солдатам дивизии Морана "повезло": в ночь с 5го на 6е и весь день 6 сентября они располагались возле берегов Колочи, из которой вполне можно было брать воду для варки супа. Части 4-го корпуса, стоявшие севернее, не имели и этого. В целом же питание французских солдат к началу сражения совершенно не могло обеспечить им нормальной физической активности, тем более, что ситуация с продовольствием оставалась плачевной уже длительное время.
*Тяжёлый ратный труд ежедневно требовал огромного расходования энергии, что не компенсировалось соответствующим объёмом пищи, не говоря уже о полном отсутствии в ней сахара, многих витаминов и других необходимых веществ. Стоит напомнить также об избыточном присутствии алкоголя. Всё это не могло не сказаться на характере и особенностях протекания психических реакций у французского солдата, степени его возбудимости и раздражительности.
* В известном смысле французский солдат был поставлен перед выбором победить или умереть, и это делало его восприятие императорского воззвания, слов командиров и их призывов к победе уникальным. Как ни странно, но голод объединил и сплотил многих солдат, сделав их одновременно склонными к различного рода аффективным действиям. "Французский солдат единственный в Европе, кто может сражаться на пустой желудок, сказал однажды Наполеон, но здесь же пояснил, французский солдат более заинтересован в победе в бою, чем русский офицер... Единственной мотивацией французского солдата является честь". Действительно, картина физиологического состояния французского солдата нуждается в дополнительном её раскрытии через анализ системы социальной мотивации.
Великая армия Наполеона представляла собой чрезвычайно сложный и противоречивый организм . С 1798 г. французская армия комплектовалась на основе всеобщей воинской повинности, но реальный механизм её формирования превратил армию во многом в профессиональную, чины которой были движимы "честью и корыстолюбием". Великая армия 1812 г. насчитывала в своих рядах 678080 чел., ядро которых составляли ветераны. Но много было и конскриптов (набор 1811 г. дал 120 тыс., набор 1812 г., который проходил, в основном, уже в ходе войны, 245 тыс.) . Хотя среди конскриптов было немало и добровольцев (из-за неурожайных 1811 и 1812 гг.), но большинство являло собой насильно мобилизованных молодых людей. В 1-м корпусе Даву большая часть солдат 1, 2 и 3-го батальонов пехотных полков участвовала в предыдущей кампании, но 4-й и 6-й батальоны формировались в основном за счёт рекрутов . Этот недостаток Даву пытался частично исправить, укомплектовав унтер-офицерский состав 4-го и 6-го батальонов ветеранами, имевшими от двух и более лет службы а также использовав все иные возможные рычаги для быстрейшего "абсорбирования" конскриптов в солдат .
Другой важной проблемой Великой армии был её многонациональный состав. По данным Ж. Блонда, на 1812 г. в ней насчитывалось 322167 иностранца. Другие исследователи пишут то о 140 тыс. человек, "говорящих по-французски", ссылаясь на слова самого Наполеона, то о 25%, то нередко округляя до 50%. В действительности проблема "иностранцев" в армии 1812 г. является более сложной, чем представляется с первого взгляда, и достойна того, чтобы посвятить ей специальное исследование. По сути, эту проблему следует воспринимать как своеобразный опыт Наполеона по созданию "единой европейской нации". Несмотря на ряд удачных частных примеров, общая картина была не блестящей, представляя собой бомбу замедленного действия под империей. Можно согласиться с Ж. Морваном, что "расы и нации были перемешаны", но "не было достигнуто никакого сплавления"; сохранялось взаимное недоверие, а нередко и неприязнь наций друг к другу .
Вся "многонациональная система" Великой армии в 1812 г. находилась в состоянии неустойчивого равновесия. В случае победы большинство иностранных солдат Великой армии стало бы важнейшим фактором профранцузского влияния в Европе, но в случае поражения вошло бы в число открытых врагов наполеоновской Франции. Для первого корпуса "национальный вопрос" тоже представлял заметную проблему. Только в составе пехоты на 5-7 сентября находились цельными элементами два батальона испанцев, линейный полк (127-й), сформированный из жителей Гамбурга и Любека, полк пьемонтцев (111-й) и другие более мелкие "вкрапления". Но 1-я дивизии Морана, в целом, являла собою мононациональное соединение: два батальона баденского полка, входившие в одну бригаду с 30-м линейным, были вне дивизии (один батальон был прикомандирован к Главной квартире, а другой оставлен в Данциге). Единичные нефранцузские элементы, входившие в сам 30-й линейный, были органично "расплавлены" среди природных французов.
Поэтому процесс "вживания" солдата в армейскую среду в 30-м линейном выглядел чаще всего так. Молодой новобранец, который вырос либо в деревне, либо в городском предместье и чья прежняя жизнь была заполнена тяжёлым монотонным трудом, попадал в полковое депо. Здесь он получал первое представление о своей будущей жизни. Капралы, унтер-офицеры и опытные солдаты весьма доходчиво объясняли, что его ждет в случае дезертирства и злостного нарушения порядка, но вместе с тем старались его подбодрить и показать лучшие стороны армейской жизни. Новобранец, возможно, впервые в жизни начинал постоянно и сытно питаться, получал хоть и поношенное, но вполне приличное платье (так называемые "большую" и "малую" униформы). Перед ним открывался другой, яркий мир походов в чужие страны, мир большой семьи, гордящейся своими победами и славою, частью которого он теперь стал. Система полковых и ротных школ учила его грамоте, примеры сержантов, а то и офицеров говорили ему о том, что он может сделать карьеру, которая, во всяком случае, была более привлекательной и почётной, чем прежняя жизнь крестьянина, люмпена или подмастерья.
*Как правило, через два года службы дезертирство уже практически не случалось.
Командование внимательно следило за разумным соотношением между системой наказаний, поощрений и защитой прав солдата.
*Поразительным моментом для армий того времени был перечень "прав и обязанностей" французского воина, помещённый в каждой солдатской книжке, бывшей всегда с ним: обвес при распределении пайков наказывался каторгой в 2 года, хулиганство в расположении войск каторгой в 5 лет,
*оскорбление подчинённого словами или жестом каторгой в 5 лет, оскорбление подчинённого действием расстрелом... Удивительно гибкой была система поощрений, открывавших перед солдатом заманчивые перспективы перевод в элитную роту, капральские и сержантские нашивки, а иногда и офицерские эполеты, награждение крестом Почётного легиона, что не только щекотало честолюбие, но и обеспечивало материально. В солдатах всячески развивалась не только боязнь наказания за возможный проступок или преступление, но и инициатива и чувство товарищества. Всё это закреплялось воздействием ярких и понятных символов от полкового орла (знамени), олицетворявшего верность Наполеону, до различных воинских церемоний, обладавших мощным ритуальным смыслом.
В целом формирование психологии солдата во многом было связано с одновременным воздействием на него целой системы социальных и социально-психологических структур: от узкой группы из 6-8 человек, которые питались из одного котла (такая группа называлась капральство или "котелок"), до большой полковой семьи и, наконец, до огромного мира Великой армии, во главе которой стояло божество император. Несмотря на воинственно-атеистические взгляды французского солдата, вся его система чувств и восприятий являла собой переплетение архетипических религиозных и суеверных представлений о жизни и смерти, о себе и о мире.
Многочисленные солдатские "граффити", оставленные на стенах казарм и флягах, сделанных из тыквы, солдатский фольклор, данные социолингвистики, ритуалы, обычаи, суеверия и музыка наполеоновского солдата создают перед нами вполне объяснимый социальный и психологический феномен, возникший на изломе двух исторических эпох эпохи Старого порядка, который хотя и обрушился, но оставил после себя мало изменившийся огромный крестьянский мир, и эпохи нового государства, в котором царствует не только раскрепощённая рационалистически мыслящая личность, но и появляются те черты, которые в дальнейшем вырастут до размеров тоталитарного общества. Этот традиционный крестьянский мир вступил в своеобразный союз с новым государством. Попадая в армию, крестьянский парень как бы возвращался в во многом традиционный, легко принимаемый им мир, но сам этот мир достаточно искусно выращивался, поддерживался и использовался государством в собственных интересах. Разветвленная и гибкая система психовласти Великой армии энергично обрабатывала глубинные эмоции человека, прежде всего страх, внедряя в сознание солдата волевое начало, которое, при ближайшем рассмотрении, было продуктом государственного контроля.
Однако эта психовласть была не беспредельна. Во-первых, почти безграничное разрастание Великой армии к 1812 г. привело к слишком быстрому увеличению молодого контингента, который не успевал "перерабатываться".
*Пытаясь нейтрализовать неготовность многих солдат к преодолению страха на поле боя, командование все чаще использовало построения в виде густых колонн, не решаясь развертывать их в линию даже при сближении с противником. Во-вторых, при резком увеличении в армии иностранцев, говорящих на самых разнообразных языках, по-разному воспринимающих Империю и по-разному мыслящих, обострилась проблема самоидентификации как входящих в Великую армию иностранцев, так и самих французов. В 1812 г., используя целый комплекс мер, командование Великой армии попыталось противопоставить "европейское единство" народов Великой армии русским "варварам", но это дало только временный результат . Наконец, в-третьих, стали происходить серьёзные сбои в основных социально-психологических структурах Великой армии. Высший генералитет, окончательно оформившись в почти замкнутый высший слой Империи, постепенно начал утрачивать роль "новой рыцарской элиты".
*Офицеры и солдаты, многие годы движимые чувством славы, чести и причастности к армии как к большой семье, тоже стали всерьёз задумываться о материальном благополучии и обеспеченности.
Капитан Франсуа из 30-го линейного, храбрый неунывающий человек, прошедший огонь и воду, воевавший в "дромадерах" в Египте, попадавший даже в турецкий плен и испытавший участь раба, 11 октября 1812 г. на императорском смотре в Москве попытался сделать вещь, которую от него никто не ожидал. Когда император, увидев раненого Франсуа в строю спросил полковника Бюке, где тот был ранен и что он требует в качестве награды, капитан попытался просить денег. Но его опередил полковник Бюке: "Крест!" закричал он. Эта награда, столь долго ожидавшаяся Франсуа, вызвала в его душе разочарование. Кстати, беленький крестик Почетного легиона Франсуа не получил и в этот раз!
*Для чиновного аппарата Великой армии. создававшего бумажную путаницу, это стало уже делом обычным; театральный жест императора, призванный воодушевить бойцов, нередко заканчивался для солдата горькой обидой и разочарованием.
Не совсем обычно ощущал своё место в структуре военного общества, созданного империей, и генерал Бонами. Шарль-Огюст-Жан-Батист-Луи-Жозеф Бонами, прозванный Бельфонтен.. родился в Вандее в 1764 г. В годы революции, но ещё до полного развала старой армии, 17 июня 1792 г. он начал службу су-лейтенантом в кавалерийском полку Ройал-Лорейн. Почти сразу ему пришлось окунуться в бои, которые вела французская армия Севера, сражаясь в Бельгии под командованием Дюмурье, затем в Арденнах, после в армии берега Ла Рошели, борясь с контрреволюционными "мятежами". С 1796 г. он стал начальником штаба Клебера войсковой группировки в районе Майнца, потом был в армии Рейна-и-Мозеля, затем в Германской армии. Всюду, где довелось воевать офицеру Бонами, в войсках были очень сильны республиканские настроения, и нигде его путь даже отдаленно не пересекался с судьбой Бонапарта. Наконец, воюя в 1798-1799 гг. в Римской армии и отразив нападение войск генерала эмигранта Дама, он получил чин бригадного генерала, но вскоре после переворота 18~го брюмера, в июле 1800 г., его по "решению консулов" уволили из армии без какого-либо содержания. После упорных хлопот Бонами все-таки восстановили, но не привлекали к активной службе вплоть до марта 1811 г. Только тогда, когда обнаружилась острая нехватка опытных командных кадров, было решено воспользоваться услугами республиканского генерала, и ему поручили командование 30-м линейным полком, стоявшим в Любеке. С того времени маршалу Даву стали поступать многочисленные рапорты о "малоприличном для генерала" поведении. По-видимому, причины многочисленных нарушений "принятого порядка вещей" как самим Бонами, так и его офицерами крылись не только в республиканских настроениях генерала, но и в его своеобразном характере, отличавшемся неуживчивостью, излишней эмоциональностью и непредсказуемостью. Чашу терпения Даву переполнил случай, произошедший 9 ноября 1811 г. в театре г. Любека, когда адъютант Бонами Вэлш от имени своего генерала потребовал от субпрефекта города и высших чинов полиции очистить ложу, которую те давно снимали, заплатив деньги, вероятно, за весь сезон. Оглушительный скандал произвел очень дурное впечатление на настроение верхушки Любека, и Даву не нашел ничего другого, как перевести Бонами вместе со всем полком в Гамбург, чтобы он, как писал сам Даву, был у него "пред глазами". Вместо 30-го в Любек был перемещен 17-й линейный полк, который отличался хорошей униформой, дисциплиной и "добрым духом" среди офицеров .
24 июня 1812 г. 1-й корпус Даву перешел Неман. Началась полная драматизма Русская кампания. Через полтора месяца испытаний жарой, голодными маршами и столкновениями с русскими 30-й линейный приблизился к Смоленску. Солдаты были заметно утомлены, их одежда износилась , но они продолжали сохранять бодрость и веру в победу. 17 августа 30-й линейный, в ожидании штурма Смоленска и спасаясь от русских гранат и ядер, оказался во рву пригородного кладбища. Здесь произошел случай, запомнившийся капитану Франсуа в мельчайших подробностях. В два часа дня русская граната, изрыгая пламя "через свои три отверстия", упала перед его ротой 6-го батальона. Франсуа бросился на неё, схватил руками и швырнул в колодец, который находился поблизости. Хотя руки и одежда Франсуа были обожжены, он был счастлив: командование и весь батальон кричали: "Браво! Да здравствует капитан Франсуа!" И хотя он не получил ордена за этот подвиг (несмотря на представление, которое сделал по этому случаю полковник Бюке), он был польщен: "Моей наградой, той, которая была самой лестной для меня, было одобрение, громко выраженное моими начальниками и моими товарищами".
*"Опьянённые сражением, солдаты не боялись смерти, которая могла стать вечным раем славы", писал Морван. "Наивная крестьянская душа, писал он далее, облагороженная клинком и огнём, не восприимчивая к лести в мирное время, гарантировала появление античного стоицизма и трагического спокойствия во время баталии" .
Сделав бросок от Смоленска дальше, к Москве, Великая армия приблизила день генерального сражения. 5 сентября соединение Морана, приняв участие в Шевардинском бое и, потеряв убитыми капитана гренадерской роты 1-го батальона 30-го полка (как раз того батальона, в котором был Франсуа), 23 солдат и ранеными двух офицеров и 40 солдат, к ночи расположилось на правом берегу р. Колочи в районе обширного невысокого леса; прямо и влево от них виднелись строения и церковь с. Бородино. В ту ночь одна мысль снедала всю французскую армию: уйдут ли русские снова, отказавшись от решительного сражения, либо примут бой. "Мы были в таком положении, писал Е. Лабом, находившийся со своим корпусом чуть севернее от солдат Морана, когда встал вопрос, либо завоевать, либо погибнуть. И эта мысль придавала всем столько храбрости, что, несмотря на силу русской армии и их неприступные укрепления, каждый считал наше вступление в Москву необходимым. Хотя наша усталость и вызывала непреодолимое желание спать, среди нас были, однако люди, настолько возбуждённые желанием славы, что экзальтация сделала их безразличными к отдыху" . На утро 6-го французы узнали, что русские не ушли, и сражение будет!
Всю первую половину дня 6го солдаты Морана готовились к бою. Одни "чистили ружья и другое оружие; другие готовили перевязочный материал, третьи писали свои завещания, а четвёртые пели или спали в совершенно индифферентном состоянии" (из воспоминаний Бургоня, служившего в Молодой гвардии). Все солдаты готовили свою парадную форму. "Наполеон, этот великий знаток людей, вспоминал Тирион, старший вахмистр одного из кирасирских полков, - внушил войскам, что дни сражения суть большие праздники, и раз навсегда был отдан приказ, чтобы в дни сражений люди были в полной парадной форме" .
Будучи на аванпостах, солдаты 30-го линейного в полдень увидели, как в русских порядках начался крестный ход "с иконой святого Сергия". Франсуа, наблюдавший эту процессию, чуть позже в полной уверенности запишет в своём журнале, что каждый русский солдат "принял алкоголь". "Что же касается нас, напишет он далее, - то нашей опорой является наш Император, к которому мы испытываем доверие".
Вскоре после полудня батальоны 30-го полка, сменяя друг друга, начали оживленную перестрелку с русскими егерями, которая продолжалась до 11 часов вечера. 1-й батальон, в котором был Франсуа, находился на позиции в течение четырёх часов. 30-й линейный потерял в тот день 300 чел., из которых 67 было убито. Сам Франсуа около 8 часов вечера получил пулю под левое колено, но, несмотря на боль и потерю крови, остался на позиции. После того, как в 11 вечера батальон Франсуа сменили, он сделал перекличку своей роте и не досчитался 23 чел., из которых 16 было убито . Только ночью раненый капитан обратился к главному хирургу полка. Тот пропустил зонд в пулевое отверстие и вынул оттуда пулю. Хромая, Франсуа пробрался к своей роте, чтобы в ожидании утра немного отдохнуть у костра.
В 3 часа утра, хромая на раненую ногу, с трудом двигаясь, капитан Франсуа встал на своё место на правом фланге роты. Со всех сторон ему советовали пойти в амбуланс, но он упорно отказывался, движимый чувством товарищества и жаждой славы. В 3.30 части Морана понемногу стали продвигаться вперёд. Около 5.30 они оказались где-то возле зарослей у Семёновского ручья. Здесь им была зачитана прокламация императора. Сегодня уже трудно понять, как могли, казалось бы, банальные слова императора, обращённые 7 сентября к армии, произвести тот мощнейший психологический эффект, о котором пишут все участники сражения. Наполеон обещал зимние квартиры уставшим и голодным, возвращение на родину тем, кто давно вспоминал свои края, так не похожие на русские ландшафты, взятие сказочной Москвы, что утолило бы жажду приключений и авантюр многих наполеоновских кондотьеров, явно чувствовавших себя крестоносцами у стен Иерусалима. Наконец, он обещал им славу, которая, воплотившись для многих в чины и награды, позволила бы удовлетворить честолюбие и корысть, дала бы право долго рассказывать детям и внукам, сидя у камина, о великом походе к границам Европы и Азии. "Тысячекратные возгласы: "Да здравствует император!" были ответом на это лаконическое приглашение, писал Ложье из 4го корпуса. Все удивляются выразительности, простоте и мощной силе императорской прокламации, которая так хорошо соответствовала теперешним обстоятельствам".
Ловя каждое слово капитана, зачитывавшего прокламацию перед своей 4-й карабинерной ротой, внимательно слушал послание императора и 27-летний сержант Бертран из 7-го легкого полка 3й пехотной дивизии Жерара. Справа от 7-го легкого, за рекой Колочей, Бертран мог различить солдат Морана, среди которых был и капитан Франсуа. "Да здравствует император!" яростно закричали солдаты 7-го легкого. "Да здравствует император!" слышался рев из глоток бойцов 30-го линейного . Сразу после этого раздалась команда "Вперёд!".
В отличие от других частей, солдаты Морана и Жерара сразу оказались в сражении, воодушевлённые решимостью во что бы то ни стало одержать победу. "Каждый из нас страстно ждал этой минуты, выразил настроения многих саксонец Меерхайм, яростно бившийся в день сражения у Семёновского оврага и Курганной высоты, только решившись на бой, можно было надеяться на утешительное будущее, от которого ждали окончания длительных невзгод" . Состояние тех солдат, которые в течение первых полутора часов вынуждены были оставаться без движения и, видя жестокий бой, ожидать приказа идти вперёд, было совсем иным. Капитан Франц Моргенштайн из 2-го вестфальского линейного полка 8-го корпуса описал следующий эпизод. Когда его рота таким образом стояла без движения до 7, половины 8-го утра, к нему подошёл фельдфебель, опытный профессиональный солдат, воевавший в армиях Гессен-Касселя, Пруссии и Австрии. Со своеобразным солдатским юмором он посоветовал Моргенштайну приказать солдатам высунуть языки, рискнув предположить, что почти у всех они совершенно белые, согласно проверенной примете, это безошибочно означало сильный страх. Действительно, языки всех солдат были белыми, как и их собственная униформа (у вестфальцев были белые мундиры). Язык же фельдфебеля был ярко-красным, "как лобстер". Сам же Моргенштайн на предложение фельдфебеля показать свой собственный язык отделался шуткой . Вестфальская пехота 8-го корпуса показала себя в тот день не на высоте.
Между тем солдаты Морана, углубившись в заросли по направлению к высокому кургану, на котором была батарея Раевского, вступили в перестрелку с русскими егерями. Жерар в это время перешёл Колочь и выстроил свои войска, оказавшись уступом в тылу 1-й дивизии. Где-то в районе 8 часов утра, когда с. Бородино уже было захвачено, а на южном фланге русские войска продолжали оказывать неожиданно ожесточенное сопротивление, не давая французам закрепиться у Багратионовых флешей, Наполеон решил попытаться ударить по центру русских позиций по "большому редуту". Это существенно меняло первоначальный план боя, по которому активизация войск Богарне в центре должна была произойти после явного успеха на правом фланге .
Где-то в половине 9-го, когда спешная подготовка к атаке была закончена, Моран пошёл на "большой редут". Дивизия Морана, состоявшая из трёх бригад, в каждой из которых было по одному полку (13-й легкий, 17-й и 30-й линейные, в составе пяти батальонов каждый), насчитывала примерно 6 тыс. штыков и артиллерийской прислуги при 26 орудиях (часть этих орудий была не с дивизией). Перейдя Семсновский овраг, дивизия была развернута в два эшелона. Второй эшелон состоял из 1-й бригады (13-й легкий полк), имея за собой 2-ю бригаду (17-й линейный) они были свернуты в батальонные колонны. В первом эшелоне была 3-я бригада Бонами из 30-го линейного, который, согласно рапортам, был развернут в линию. Позже в англоязычной литературе развернется даже дискуссия о том, рискнул ли Моран развернуть 3-ю бригаду в линию: ведь последнее время французские военачальники, не надеясь на дух и инициативу солдат, предпочитали "держать" их в колоннах, тем более ведя на "огнедышащий вулкан". Но, судя по всему, Моран все-таки решился развернуть отчаянный 30-й линейный в линию и не просчитался.
Капитан Франсуа хорошо передал отрывочность впечатлений и эмоций, которые он пережил во время той исторической атаки. Перед началом операции Моран лично объехал фронт 30-го полка. после чего приказал Бонами идти вперёд. Франсуа вспоминал, что орла с эскортом и фуражиров решили оставить на дне оврага, понимая, что идут в пекло (орёл был при 1-м батальоне, в котором состояла рота Франсуа, поэтому такую деталь он хорошо запомнил). Пройдя немного вперёд, полк сразу же попал под артиллерийский обстрел. Вокруг рвались русские гранаты, наносившие раны и убивавшие солдат. Справа Франсуа видел вольтижеров, прикрывавших фланг полка, а впереди длинный пологий откос с русским редутом на вершине. На половине дороги до русской батареи солдаты 30-го были обстреляны картечью: стреляли орудия как из самого редута, так и стоявшие на его флангах. Картечь вырывала целые шеренги, оставляя во французских рядах большие бреши. Неожиданно Бонами останавливает полк! Под непрекращающимся огнём он выравнивает ряды! После чего снова следует команда "Вперёд!" и "Pas de charge!""В атаку!" Впереди идёт Бонами. Вблизи редута бойцы 30-го попадают под ружейный огонь, который ведут по нему русские солдаты, засевшие в волчьих ямах по флангу укрепления и во рву. 30-й открывает ответный огонь примерно в 30 шагах от врага, рассеивает русских застрельщиков и через ров устремляется на эскарпы редута . Столь смелая атака французов, осуществлённая в клубах дыма. оказалась неожиданной для русских. Командир 7-го корпуса генерал Н.Н. Раевский, бывший на батарее, вспоминал, как на окрик ординарца "оборотился и увидел шагах в пятнадцати... французских гренадеров, кои со штыками вперёд вбегали в мой редут" .
"Я перелез через амбразуру, вспоминал Франсуа, сразу через секунды после выстрела орудия. Ослеплённые выстрелами, многие солдаты падали в волчьи ямы, вперемешку с русскими, которые там уже были..." Перелезавшие через бруствер и амбразуры французы были встречены русскими канонирами "ударами рычагов и прибойников". Франсуа, получив несколько ударов, но устояв, сам стал рубить саблей направо и налево. Через несколько минут сопротивление русских артиллеристов было сломлено, и 30-й линейный. в каком-то упоении, перейдя редут, прошёл ещё дальше "шагов на 40-70". Три русских егерских полка, стоявших сразу за редутом, и несколько пехотных полков справа и слева укрепления были не просто ошеломлены их охватила паника, состояние ужасное и мало поддающееся контролю. Толпы солдат, в одно мгновение поражённые импульсом массового психоза, бросились в тыл. А.П. Ермолов, начальник Главного штаба 1-й Западной армии, проезжавший в это время из Горок на южный фланг, неожиданно увидел перед собой русских солдат, "во многих толпах не только без устройства, но уже и без обороны" бежавших, приведённых "в совершенное замешательство…". Согласно рапорту Ермолова, он быстро подъехал к батальону Уфимского пехотного полка, стоявшему невдалеке и ещё не пораженному психозом паники, и бросил его на укрепление. Движение уфимцев сразу остановило отступление, и все толпы русских солдат, только мгновение тому назад энергично бежавшие в тыл, столь же энергично бросились на французский 30-й линейный. Совершенно расстроенный, он был моментально отброшен назад. За исключением 1-го батальона 13-го легкого полка, больше никто не оказал ему поддержки.
"Мы не могли удержаться, вспоминал Франсуа, и отошли в беспорядке, вперемешку с русскими". Генерал Бонами, пытаясь с горсткой солдат бороться на восточном скате редута, был ранен русскими штыками и взят в плен. Говорят, что когда ему стали наносить яростные удары штыком, он закричал, что он Мюрат. Взрывной и необычный характер генерала не подвёл его и на этот раз: Бонами мгновенно нашёл решение, чтобы сохранить жизнь из неприятельских полководцев русские солдаты знали только Наполеона и Мюрата. Когда вечером того же дня также пленённый русскими саксонский полковник Лейссер оказался в грязной избе, то в углу на охапке соломы он увидел беспрестанно стонущего и поминавшего бога Бонами. По словам Лейссера, у того было 13 штыковых ран; особенно глубокие раны были на левой груди, и они угрожали его жизни . Вскоре Бонами, окружённый всеобщим вниманием русского генералитета, стал поправляться. 10 сентября, увидев вокруг себя толпу любопытствующих мужиков, он испугался за свою жизнь уже с их стороны. Лейссер уверяет, что генералу вдруг вспомнились толпы французской черни во время ещё столь недавней Революции. "Ах, эти канальи нас перебьют!" восклицал он. В целом судьба Бонами в русском плену сложилась вполне благополучно. После войны с Францией генерал возвратился на родину. С 1815 г. и до своей смерти в родной Вандее в 1830 г. Бонами пребывал в отставке. Его имя было начертано на Триумфальной арке в Париже.
30-й линейный, уже на три четверти уничтоженный и беспрерывно находящийся под огнём, ещё раз попытался собраться позади редута и осуществить новую атаку, но быстро отказался от этого. "Я был серьёзно потрясён, вспоминал Франсуа, мой кивер пробит картечью, как и фалды моего мундира; живот, бедра всё в ушибах...". Нестерпимо вдруг заболела рана, полученная 6го. 13-й лёгкий полк попытался поддержать 30-й, но неудачно на него обрушилась русская контратака. Образцовый 17-й линейный, тот самый, который сменил беспокойный 30-й в Любеке в конце 1811 г., не сделал и такой попытки. Генерал Моран, раненный картечью в подбородок, не смог перестроить и сорганизовать дивизию. Только благодаря поддержке, которая пришла с севера, со стороны 7-го лёгкого полка дивизии Жерара, остаткам 30-го удалось спастись. Особое восхищение вызвали действия карабинерной роты 7-го лёгкого. В разгар боя, когда все офицеры были выбиты, во главе роты оказался сержант Бертран. Благодаря присутствию духа, не растерявшись, Бертран приказал собраться солдатам вокруг него в круг и открыть огонь, и русская атака, направленная во фланг дивизии Морана, была отбита .
Психические реакции французского солдата во время боя за батарею Раевского были обусловлены сложным комплексом факторов. Во-первых, они зависели от характера и качества его питания. Воздействие этого фактора было во многом парадоксальным: голод последних дней вызвал в солдатах не только склонность к аффективным порывистым героическим поступкам, но и резко обострил жажду победы, которая предстала в качестве единственной возможности выжить и прекратить физические страдания. Во-вторых, не менее важную роль в формировании духа французского солдата сыграли многочисленные социальные и психологические структуры Великой армии, созданные, с одной стороны, для эффективного манипулирования солдатом со стороны власти, a c другой бывшие результатом сложных общественных и ментальных процессов во Франции и в Европе на рубеже XVIII-XIX вв. В-третьих, психологическое объяснение многих событий боя возможно только при учете "микроскопических" импульсов и действий отдельных людей. Человеческий выбор под огнём определялся не только макросоциальными и макропсихическими структурами, но и особенностями характера и темперамента отдельного человека. В известном смысле возникали ситуации, когда отдельный человек, делая свой выбор и будучи убеждён, что от него зависит судьба боя и его собственная честь, мог реально "переломить ход истории". Два темперамента, два парадоксальных характера (генералов Бонами и Ермолова), столкнувшись в 9 утра на батарее Раевского, во многом решили исход сражения.
В целом же французский солдат в битве при Бородино, продолжая демонстрировать инициативность, готовность на импульсивные героические действия, столкнулся с решимостью русской армии вести упорный и долговременный бой. Психологическое воздействие результатов сражения на русских и французов оказалось разным: русская армия, потеряв 32% состава в виде "кровавых потерь", не чувствовала себя проигравшей и укрепилась в своей решимости одержать победу; французская армия, потеряв максимум 25% состава, погрузилась в состояние ступора и внутренне надломилась.
ЛЕГКАЯ ПЕХОТА
1. Барабанщик карабинеров, 1812 г. 2. Егерь 10-го полка легкой пехоты, 1812 г. 3. Вольтижер 5-го полка легкой пехоты, 1812 г. 4. Сапер, 1810-1812 гг. 5. Егерь, 1812 г. 6. Штаб-офицер, 1812 г. 7. Карабинер 5-го полка легкой пехоты. 8. Вольтижер 3-го полка легкой пехоты, 1814— 1815 гг. 9. Офицер егерей. 10. Егерь в походной форме, 1812 г. 11. Фузилер в походной форме, 1812 г.
ЛИНЕЙНАЯ ПЕХОТА
1—2. Бляхи на киверах легкой пехоты, 1807—1812 гг. 3—5. Эмблемы, размещавшиеся на отворотах фалд гренадер, вольтижеров и фузилеров, 1812г. 6—7. Бляхи на киверах линейной пехоты, 1810—1812 гг. 8—9. Ружье модели An XI и штык. 10. Фузилер, 1814 г. 11. Гренадер, 1814 г. 12. Вольтижер, 1814 г. 13. Фузилер, 1813-1814 гг.