ARMYRU

06-05-2008 17:01

«Во многих землях бунт в разгаре, А где не буйствуют низы, Не замечают государи Над ними виснущей грозы»

  14 июля 1989 года в Париже, во вре­мя грандиозного празднования двух­сотлетия Великой Французской рево­люции, произошло кульминационное событие, которого французы ждали со странным, острым чувством, непо­нятным многочисленным иностран­ным гостям. В те минуты на площади Согла­сия, рассказывали, как сотни тысяч людей, веселящихся на улицах и пло­щадях Парижа, точно следуя за дуно­вением какого-то ветра, поворачива­ли головы в сторону Президентского дворца, где собрались главы госу­дарств, дипломаты и знаменитости со всего мира. Там происходили основные события национального торжест­ва, произносились речи, вручались ордена, танцевали и веселились.., и внезапно все стихло, середина зала быстро опустела и воцарилась насто­роженная тишина. Зазвучал вальс: его мягкие робкие звуки не предвещали ничего торжественного. Молодой че­ловек, стройный и симпатичный, по­дал руку девушке, хорошенькой, смущенной, вывел ее в круг, и они закру­жились. Журналисты потом писали, что девушка все же сделала над собой усилие, чуть закусив нижнюю губу, прежде чем положить свою руку на плечо юноши. Но было бы даже странно, если бы писчая братия чего-то подобного не усмотрела! Ведь эти юные, мирно танцующие создания, были живым олицетворением одного из самых трагических и спорных со­бытий Великой революции, обост­рившего ее ход до кровавой граждан­ской бойни и в течение двух последу­ющих столетий поражавшего вообра­жение людей!

  О, французы, так умеющие чувст­вовать свою историю, чем был для вас этот танец ее, праправнучки Жана Поля Марата, и его, внучатого пле­мянника девицы Шарлоты Корде де Армон, «великий подвиг» или «гнус­ное злодеяние» которой до сих пор за­ставляет спорщиков сшибаться лба­ми?! Вы хотели прощения, примире­ния и общих цветов там, где до сих пор пылали два костра ненависти?!

 После вальса молодые люди подо­шли к Президенту Франции, говори­ли с мэром Парижа, с кем-то из гос­тей, а потом... неожиданно (и совсем не по протоколу) исчезли. Сбежали! Возможно, просто — от смущения и назойливости журналистов, а может быть, захотели остаться наедине, как все — юные, красивые, интересные друг другу. Французская пресса еще несколько лет пыталась следить за их судьбой; писали даже, что они по­молвлены.

  Убийство Марата Шарлотой Корде принадлежит к событиям первого ря­да; оно описано во всех учебниках ис­тории. То была трагедия в античном смысле этого слова, поскольку она пробудила новые разрушительные си­лы революции, обострила политичес­кую борьбу, стимулировала террор, и глубоким шрамом осталась на исторической памяти будущих поколений французов.

Но если бы можно было предста­вить себе эту самую память — некое материальное ее воплощение — то, думаю, вся она оказалась бы букваль­но испещренной рубцами и шрамами. Это — следы Маленьких трагедий Ве­ликой революции, о которых не напи­шут в учебниках и которыми не озабо­чены академические историки.

 Но случается и им за грозным гу­лом многотысячных площадей и ко­локолами набатов расслышать все же то тихую молитву, то чье-то проща­ние, то детский плач...

 

                    Первая жертва гильотины

 

  17 апреля 1792 года. Пустой двор парижской тюрьмы Биссетр. Полчаса назад здесь бродили заключенные, но неожиданно им всем велено было ра­зойтись по своим камерам. Во двор въехало две телеги; на одной стояло что-то высокое и прямое, тщательно укрытое холстами. С другой — спрыг­нули мастеровые в куртках и красных колпаках и взялись за работу. На сере­дине двора быстро сколотили дере­вянный помост и установили на него привезенное нечто, состоявшее из двух столбов, перекладины, доски, ве­ревок, рычага и еще какого-то при­способления. И когда плотники, на­конец, закончили, вся тюрьма, ахну­ла: в глаза прильнувшим к окнам ка­мер заключенным тускло блеснуло от­точенное, как бритва, лезвие нового механизма для исполнения смертных приговоров, который еще мало кто видел, но все о нем уже слышали и даже успели окрестить «луизеттой». Еще его называли «гильотиной» по имени доктора Гильотена, скромного изобретателя, следовавшего в духе времени гуманному принципу, по ко­торому человеческая рука должна бы­ла быть избавлена от позора причине­ния смерти другому человеку, жертва имела право избежать страданий, а родственники — получить не обезоб­раженное конвульсиями тело. Прав­да, без головы. Аккуратно отсеченная от тела голова, прикладывалась и тоже выдавалась, отдельно.

Представляю себе, как при виде этого агрегата заключенные тюрьмы Биссетр, среди которых было много воришек и всякой нашкодившей мел­коты, схватились за свои головы, ре­шив, что «луизетту» привезли именно для них! Народец-то сидел трусова­тый, ни на что, кроме как вытащить кошелек у зазевавшейся тетки с кучей ребятишек, не способный! Но ужас быстро сменился жгучим любопытст­вом.

 Во двор тюрьмы въехала еще одна телега, с тремя трупами. Это были умершие (своей смертью) заключен­ные из двух других тюрем — Аббатст­ва и долговой тюрьмы Ла Форс, при­сланные сюда дирекцией парижских госпиталей для испытания «головорезки» в двух ее вариантах — с полу­лунным лезвием и лезвием косвенно-усеченным. Не вдаваясь в техничес­кие подробности, скажу только, что первое придумал немец по фамилии Шмидт, а второе — доктор Антуан Луи (отсюда и народное прозвище «луи-зетта», правда, с ядовитым намеком и на грядущее будущее головы короля Людовика XVI).

 Испытания прошли успешно. Сна­чала опробовали вариант доктора Луи: два трупа по очереди привязыва­ли к доске, доска опускалась, шея оказывалась точно в том месте, куда падало лезвие, и обе головы, таким образом, благополучно оказались в корзине. Правда, когда опробовали полулунное лезвие Шмидта, произо­шло какое-то замешательство. Глядев­шие из окон не поняли, в чем там де­ло; видели только, что лезвие на одну голову опускалось дважды. Но по­скольку труп не возражал, то никто и не придал этому значения. Может быть, кроме только палача — Шарля-Генриха Сансона, наследника знаме­нитой династии. Находясь в самой непосредственной близости к телу и будучи слишком опытным, он не мог не понять того, что же случилось на самом деле.

 Не придали значения и тому фак­ту, что Сансон взялся сам передать тело последнего испытуемого его родственникам, чего прежде никогда не делал. Он привез обезглавленный труп на улицу Платьер, где жил мо­лодой человек по имени Жюль Дево, родной брат Шарля Дево, чью голову Сансон и внес в дом в плетеной кор­зине.

— Сударь, — обратился он к вы­шедшему к нему юноше, пристально глядя тому в глаза, — до того момента, как я увидел ваше лицо, я еще имел какие-то сомнения относительно произошедшего, но теперь ... теперь я все понял. Возьмите то, что я вам при­нес, и даже если всю вашу оставшую­ся жизнь, купленную вами такой це­ною, вы проведете на коленях у алта­ря, вам не отмолить греха, который вы совершили.

И Сансон протянул корзину Жюлю Дево. Молодой человек, ничего не по­нимая, сдернул платок, и на него — затянутыми смертной мутью глазами — взглянула ... его собственная отсе­ченная голова.

 Дево вскрикнул, зашатался и рух­нул к ногам Сансона. Это несколько озадачило палача; он дождался, пока Жюль пришел в себя и спросил его, для чего он разыгрывает столь силь­ное потрясение?! Разве подменив себя своим братом-близнецом и оставив того в тюрьме, он одним этим не под­верг его смертельной опасности?!

— Я прочел ваше дело, сударь, — уточнил Сансон, — Вы были осужде­ны за изготовление фальшивых ассиг­наций и должны быть в скором време­ни казнены. Каким способом вы уго­ворили или принудили вашего брата остаться в тюрьме вместо вас, мне не ведомо, но, клянусь, я мало встречал гнусностей подобного рода, хотя при моей профессии...

— Сударь, выслушайте меня! — взмолился Жюль Дево, — Все было совсем не так! Клянусь честью, я на коленях умолял брата, моего милого Шарля, который был мне дороже ме­ня самого, этого не делать! Он родил­ся всего на час раньше меня, но счи­тал себя старшим и иногда умел заста­вить меня себе подчиниться. Он ви­нил себя в том, что я пошел по пре­ступному пути, и когда меня пригово­рили, придумал план, как спасти мне жизнь. Дело в том, что Шарль с детст­ва страдал приступами эпилепсии, после которых на много дней впадал в летаргический сон, похожий на смерть так же, как мы с ним — друг на друга. И вот это-то он и решил ис­пользовать. Во время нашего послед­него свидания он заставил меня пере­одеться и выйти из тюрьмы вместо не­го, а сам остался, сказав, что уже чув­ствует приближение приступа. Об ос­тальной части плана вы легко догада­етесь: во время приступа его помести­ли бы в больницу, потом наступила бы летаргия, принятая за смерть — а так уже бывало — и его тело выдали бы мне, как единственному родственни­ку для придания земле. А когда он оч­нулся бы, мы с ним бежали бы ... О-о, пресвятая дева! — снова зарыдал Жюль Дево. — Какая чудовищная не­лепость! Почему из всех умерших вы­брали именно моего брата?! За что... за что?!

 Сансон вздохнул, в душе согласив­шись с тем, что нелепость и впрямь вышла чудовищная. Еще там, во дворе тюрьмы Биссерт, он понял, что один из тех, кого положили под нож гильо­тины, оказался каким-то образом жив, потому что, когда полулунное лезвие опустилось на его шею, не до конца отъединенная от туловища го­лова вдруг открыла глаза, страшно захрипела, а по всему телу прошли конвульсии.

Видел ли это еще кто-то из присут­ствующих, Сансон так и не узнал. Сам он никому не сказал ни слова. Палач отправился в муниципалитет, чтобы поставить свою подпись под протоко­лом об испытаниях новой машины для казней, результатом которых ста­ло то, что полулунное лезвие забрако­вали и оставили косвенно усеченное — то самое, что еще пару сотен лет станет верно служить французскому правосудию.

  И тут у меня возникает вопрос: а не обернулась ли маленькая трагедия братьев Дево БОЛЬШИМ нравствен­ным уроком — сколько ни усовершен­ствуй орудия смертной казни, а пер­вой жертвой все равно падет невинов­ный?!

 

                   Самоубийца Катрина Бушо

 

    Конец августа 1792 года. Француз­ская армия сдала город-крепость

Лонгви. Союзные армии королевской Европы стремительно движутся на революционный Париж. Внутри затаи­лись и ждут своего часа роялисты, плетутся многочисленные заговоры с целью освобождения короля, заклю­ченного в замок Тампль, оккупации Франции прусскими и австрийскими войсками и наказания патриотов. Контрреволюция готовит большую резню. Контрреволюционеры всех мастей, сидящие в тюрьмах, потирают руки — «скоро, уже совсем скоро со­вершится месть этим проклятым сан­кюлотам!» Но санкюлоты все пре­красно понимают. Парижская бедно­та вместе с волонтерами из провин­ций формируют новую, революцион­ную армию. Ищут роялистские скла­ды с оружием. Находят и громят редакции роялистских газет. Париж гу­дит от недовольства медлительностью революционного Трибунала, слиш­ком медленно рассматривающего де­ла заговорщиков и контрреволюцио­неров. Народ вот-вот сам возьмется вершить «революционное правосу­дие», чтобы истребить внутреннюю угрозу и поддержку наступающих прусаков и тогда мало не покажется никому.

 Грядет сентябрь 1792 года... При­ближается большая трагедия сен­тябрьской бойни, не обойденная ни одним учебником истории Великой революции.

 В эти дни, а именно — 30 августа, на улице Сен-Сьерж, уныло скрючив­шейся в вечной тени Тампля, ногу не­куда было поставить, а людская масса все уплотнялась. На этой улочке, вы­мощенной по дну старинного рва, в одном из домов, под мясной лавкой, вездесущие санкюлоты разнюхали об­шитую кованым железом дверь, судя по клейму установленную здесь не­давно, а за нею — еще одну, старую, неприступную, как ворота в рай. Про­возившись с нею полдня, патриоты пустили слух, что тут не что иное, как склад оружия для роялистов, готовя­щихся освободить короля. Такие слу­хи теперь разлетались по Парижу, как воробьи, и вечером к Тамплю начала сползаться возбужденная толпа. На­чавшийся ливень только добавил жа­ру. Вымокшие патриоты бросили дол­бить и терзать дверь и решили ее взо­рвать. Кто-то из знающих в этом деле толк, заикнулся было, что может рух­нуть весь дом, но его едва не прибили.

 В сумерках взрыв грянул. Косой домишко хрюкнул, застонал и прова­лился в тот самый подвал, который и впрямь оказался обширным и глубо­ким. В развалинах вскоре откопали старинный клинок, за ним вытащили сломанную аркебузу... Кто-то выска­зался на предмет того, что подобным оружием уже лет двести никто никого не освобождал, но ему надавали тума­ков. Здравый смысл умолк, и взял слово набат.

Все это время молодая мать, при­мотав платком к животу полугодова­лого младенца и держа за руку еще одного, трехлетнего, металась среди деловитых патриотов, таскающих из развороченного дома клинки, крем­ни, мушкеты и багинеты времен Тридцатилетней войны. Весь этот бессмысленный арсенал складывали среди останков ее бывшего обитали-

 

 Палач Сансон показывает народу отрубленную голову короля. Фрагмент картины Лемаля

 

Казнь Робеспьера

 

ща — коморки над погребом, где она жила с четырьмя детьми.

— Как же мне теперь.., куда девать­ся с ними? — приставала она к каждо­му, кто проходил по мокрым камням, похоронившим ее жилище вместе со всем, что в нем было: она едва успела вытащить сундук с бельем, корзинку, где спал младенец, и колченогий стул, да убраться самой с детьми, пока раз­гневанные патриоты подкладывали взрывчатку под подозрительную дверь. Теперь она совсем растерялась. Муж с апреля служил в армии; мяс­ник, его дальний родственник, как только заговорили о подвале, поспе­шил забрать свой товар и сбежал вме­сте с семейством. А куда деваться ей? Младенец пищал у нее на руках; она покормила его, цыкнула на трехлет­него, чтоб не ныл. Дождь никак не кончался. Факелы нещадно чадили, наполняя улицу едким дымом, и гас­ли. Не найдя пригодного оружия, вы­мокшие патриоты по чем зря кляли «толстого Луи» с его «ведьмой-авст­риячкой» (так в народе называли ко­роля и королеву — авт.). Разозленные, еще не остывшие от неудачи они от­махивались от бестолковой бабы, ле­зущей им под ноги со своими сопля­ками.

— Ступай в секцию Гравилье, тетка, — наконец отозвался кто-то, за кого она в отчаянии крепко уцепилась. — Или в Коммуну иди.

— А лучше — уноси подальше ноги вместе со своей ребятней, — посове­товал хриплый голос. — А то как бы тебя не обвинили, что ты заговорщи­ца и оружие стерегла!

— Какое это оружие, тьфу! — бро­сил третий. — Пошли, ребята!

Заговорщица... У Катрины Бушо — так звали молодую мать — руки сами разжались и выпустили рукав патрио­та. Заговорщица. Это было страшное слово. Самое страшное теперь в Па­риже! Заговорщик, заговорщица был приговор, означавший скорую и вер­ную смерть. Воздух предместий зве­нел от ожидания мести. Пощады не будет никому!

Катрина это знала. Когда сгинул последний факел, она поводила глаза­ми, ища где-нибудь свет. Два тусклых «глаза» Тампля, где заперт ненавист­ный король, косо и бессмысленно ус­тавились на нее. Она попятилась от Тампля. За спиной лежал бедняцкий квартал секции Гравилье — самой па­триотической в Париже: там яростнее всех кричали о заговорщиках. Она по­пятилась и от Гравилье и ... споткну­лась о кучу сваленного у стены ору­жия. Куда же ей пойти?

 В темной голове Катрины как буд­то сошлись три серых тени: страх, ус­талость и безмыслие. И раздавили ее.

 Ранним утром в типографии знаме­нитой газеты Марата «Друг народа» уже заканчивали готовить свежий но­мер, когда туда влетел секретарь Ма­рата Станислав Фрерон, молодой пат­риот и щеголь, кумир парижской «зо­лотой молодежи» и сообщил новость — этой ночью из Сены выловили труп женщины с двумя маленькими деть­ми: один был привязан у нее на живо­те; другого она держала за руку — так три тела и прибило к берегу.

— Она утопилась от голода! Эта мертвая мать — живое подтверждение твоей мысли о том, что народ созна­тельно морят голодом! — возбужден­но доказывал он Марату. — И это от­личный повод немедленно перетрях­нуть все булочные и расставить у по­зорных столбов десяток тех каналий, что прячут муку! Булочные — вот куда нужно направить гнев патриотов! Нужно немедленно напечатать в «Друге народа» об этой несчастной! Нужно, чтобы Париж узнал о ней, чтобы воспламенить гнев патриотов!

— Почему ты уверен, что она уто­пилась от голода? — вдруг спросил его Марат.

— Но ... тогда отчего же ?! — опе­шил Фрерон. — Что для бедняков мо­жет быть хуже?! Ты же сам говорил, что перемены бесполезны для народа, пока его убивает голод!

Да, Марат говорил и писал об этом и не раз. Но всегда помнил, в чем си­ла его газеты — никогда полемикой или пропагандой не перечеркивать конкретной правды. Он гораздо луч­ше своего молодого друга знал, как и чем живет парижская беднота. Да, Па­риж голодал, однако это был еще не тот голод, от которого сходят с ума и бросаются в реку с маленькими детьми. И не голод сейчас правил людьми...

 Марат послал мальчика-разносчи­ка разузнать, кем была погибшая жен­щина, как ее звали и где она жила. Это оказалось несложно. Мальчик вскоре прибежал назад и сообщил, что несча­стную звали Катрина Бушо, она сол­датка, жила в доме на Сен-Сьерж, в доме, который этой ночью взорвали, чтобы добраться до склада с оружием.

— Нашли? — кратко уточнил Ма­рат.

— Только ржавые клинки и аркебу­зы, — ответил мальчик. — Эта... само­убийца жила как раз над ними.

 Через двадцать лет, пересказывая этот случай, будущий лидер термидо­рианской реакции Мари-Станислав Фрерон, видимо, пытаясь объяснить свой политический перевертыш, на­пишет такие строки:

«Как, видишь, — сказал мне тогда Марат, — бедняков убивает не только голод. Я думаю, что Катрину Бушо убил страх. А это значит, что, еще не имея граждан, мы уже находимся в со­стоянии гражданской войны».

 Я не знал, что ему ответить. ... Я вернулся на набережную, на то мес­то, где все еще лежали три мертвых те­ла, и долго стоял в собравшейся тол­пе. В то утро, над трупом Катрины Бу­шо, я подумал, что нашей революции нужно остановиться».

  Каждая такая история време­ни съедает не меряно. Зато, когда все прояснится, выстроится, встанет на свои места, может прийти награда: из «тьмы времен» внезапно донесется до тебя робкое прикосновенье — чья-то чудом дотянувшаяся рука... И ты нащупаешь ее и на мгновенье крепко пожмешь.

 К сожалению, мир наш до сих пор так устроен, что:

«Во многих землях бунт в разгаре, А где не буйствуют низы, Не замечают государи Над ними виснущей грозы».

(И.-В. Гете «Фауст»)