ARMYRU

15-05-2008 16:34

И всё же в 1917 году, как и в 1905-м, Рос­сия «справилась» бы с новой революцией. Если бы... если бы не мировой кризис

 

 

Этот выбор зависел от двух кардиналь­ных обстоятельств: по какому пути пойдет развитие тогдашней России и об­становка в мире в целом на нашей планете. В ней в начале века, как и раньше, господ­ствовали два процесса. Один — желание не отстать от соседей. А другой — преодо­ление трудностей при достижении того, чего мир уже достиг и что имел. Например, история православия на Руси. Сохрани­лось немало достоверных сведений о том, как утверждалась православная вера. Мы знаем: «сверху», «огнём и мечом». И не один век. И даже следов прошлого языче­ского пантеона богов не осталось. Нигде не найти ни одного памятника Перуну или другим древним божествам, ни одного языческого святилища. Лишь скифские бабы ещё в середине прошлого века охра­няли причерноморские ковыльные степи. Сегодня нет ни скифских идолов, ни ко­выльных степей.

 Вся Европа наполнена следами прошлых эпох. А вот в России будто до византийско­го христианства вообще ничего не было. Но ведь это далеко не так.

 До Киева было Городище (затем здесь воз­ник Новгород). Именно в Городище пришёл Рюрик — варяжский князь, призванный «на правление» местными племенами. С ним пришло и название Русь, русские (так называло себя это варяжское племя). На пути Рюрика встали пороги на реке Волхов, и здесь он задержался, теперь на этом месте стоит город Старая Ладога, где, по легенде, похоронен варяжский князь Олег — пре­емник Рюрика. Помните, у Пушкина: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить нераз­умным хазарам...» За века до христианства там уже была своя письменность. Так что свет грамотности Русь получила вовсе не с византийскими монахами.

Видимо, масштаб «чисток» после приня­тия христианства уже тогда был типично русским по размаху. К моменту нашествия степняков следов старого не осталось.

 В XVI веке начал реформы царь Алексей Михайлович, а завершил их его сын Петр I. Они тоже «огнём и мечом» навязывали ци­вилизацию, насильно трансформировали церковь, даже пошли на её раскол.

А в XIX веке вновь остро встала про­блема отставания — экономического: капитализм в России пытался встать на ноги, но до Европы нам было далеко. В этой связи очень интересен раскол русско­го думающего общества на западников и славянофилов. К концу XIX века умным людям уже стало очевидно, что простое за­имствование западных капиталистических форм, начатое отменой крепостного права, в России не срабатывает. Её многонацио­нальный уклад, необъятные пространства, исторические традиции разных народов, общинно-крестьянский характер империи и многое другое делали неприемлемым элементарное повторение западной модели капитализма. Да и пороков у этой модели выявлялось всё больше.

 После первой российской революции (1905 года) получили «право на граждан­ство» идеи столыпинской реформы, идеи развала общины в деревне. Эти реформы должны были приблизить Россию к за­падным схемам капитализма. Но было уже поздно. В стране большее влияние приоб­ретали другие подходы, альтернативные западническим. Эти альтернативные пути представлены несколькими схемами, и главными среди них оказались социалисти­ческие. Социализм был «западничеством навыворот» — ведь и эти идеи пришли с Запада, но на Западе так и не внедрённые. А русские демократы думали, что если вопло­тить в жизнь эту схему, то Россия опередит Запад, не повторяя его «язв».

 В России было два социалистических те­чения: «герценовское», пытавшееся найти «русский социализм», и «плехановское», то есть европейский социализм в чистом виде. (Влияние идей «рос­сийского социализма» всё ещё недооценивается. Но без него не было бы Ленина с его новым марксизмом.)

Россия мучительно искала пути ухода от растущей опас­ности отставания. Попытка просто «позаимствовать» капитализм, начатая в конце XIX века, дала много важного и полезного, но генеральных проблем не решила. Здесь уместно вспомнить эпоху Мэйдзи в Японии. Там тоже с 1868 года насильно вне­дряли капитализм, чтобы не отстать. Но и там, как в Рос­сии, генеральных проблем не решили. Только поражение во Второй мировой войне (1945 год) и американская оккупация создали в середине XX века базу в Японии для экономического скачка — «японскому чуду».

 А в России «внедрение» капитализма завершилось революциями 1905 и 1917 годов. Часто утверждают: революции в России связаны с трудностями в раз­витии капитализма и пережитками кре­постничества. Частично это так. Однако не менее важно и то, что примитивное заимствование «западного» капитализ­ма эффекта не давало. Поражение двух буржуазных революций — 1905-го и февраля 1917-го — говорит прежде все­го о том, что «западническая» модель капитализма в России не прививалась, а её носители — буржуазные партии — не справились с ролью вождей страны. (По­ражение Февральской революции 1917 года чем-то напоминает крах первого ель­цинского правительства «западников» в конце XX века.)

 Если говорить о ситуации в целом, то в начале XX века Россия так и не сделала выбора. Было уже ясно, что внедрять фор­мы капитализма, которые на Западе к тому времени себя изжили, неэффективно. А новые формы для России неизбежно выли­вались в какие-то варианты реформ, к ко­торым оказались не готовы ни монархия, ни помещики, ни буржуазный класс.

К тому же надо сказать, что носителем идей преобразования в России всё время оставался очень узкий слой общества — буржуазия, дворянство, интеллигенция. Когда говорят о малочисленности револю­ционеров, забывают, что малочисленны были и все другие носители перемен. Если весь класс помещиков составлял порядка 100 тысяч человек, то партия в 5 тысяч человек — уже могучая сила.

 В России борьба шла, можно сказать, на «сцене» перед гигантским «зрительным за­лом» . Только периодически этот «зритель­ный зал» вдруг поднимался и вмешивался в «спектакль», который развёртывался на «сцене». Одни из тех, кто был на «сцене», не хотели, чтобы «зрители» вмешивались. Другие — хотели. Но в любом случае и те и другие были насквозь пропитаны идеей, что это не актёры, это зрители, с которыми в общем-то считаться не надо. Это была общая идея у всех российских группиро­вок. И самые любящие народ, и самые презирающие его — все они исходили из одного и того же посыла: народ сам по себе неразумен. Только одни говорили: ему нужен кнут, а другие — его надо любить, кормить, одевать и т. д. И вот убеждение, впитавшееся в кровь и плоть каждого уча­ствующего в политической жизни России, что главное — самим разобраться, а народ в любом случае будет следовать за нами, предопределило и характер борьбы, и её формы и подходы.

 Размышляя о будущем России, нельзя было не думать об империи. Одни выдвигали идею (которая появилась и в ходе наших нынешних реформ), что Россия должна распасться на ряд небольших государств. Но в основе большинства концепций оставалось большое мощное российское государство. Следовательно, с самого начала надо было думать о силь­ной администрации — аппарате власти, то есть той структуре, которую сегодня мы называем бюрократической маши­ной. Без неё ничего не могло получиться в огромном государстве. Поэтому идея мощной бюрократической машины сидела в уме каждого русского, размышлявшего даже о самых радикальных переменах. С этой точки зрения всё, что потом делали большевики, создавая СССР, падало на благодатную почву.

 «Большое государство» — для многих некая аксиома, у которой великие исто­рические корни. Только могучая Киевская Русь могла несколько веков сопротивлять­ся волнам кочевников. А в Смутное время, в начале XVII века (отбившись от немцев, литовцев, шведов, своих же западных рус­ских), власти городов Московской Руси в переписке друг с другом среди самых глав­ных идей возрождения сформулировали и такую: «нам без сильного и большого государства нельзя».

 Для понимания России важно сказать о характере русской буржуазии. В ней

были две группировки.

 Первая — тесно связана с бюрократи­ей и служила её продолжением, иногда с персональными совпадениями или переплетениями. База этой буржуазии

— государственный сектор, казённая про­мышленность, казённые заказы. Оплотом такой буржуазии был Петербург.

Вторая — вела торговлю, продавала товары населению, интересовалась рын­ком. Оплотом этой группировки стала текстильная промышленность Москвы. (Кстати, эти два начала влияли и на расслоение внутри революционных пар­тий. Петербург всегда давал радикалов, террористов и т. д., а Москва выдвигала сторонников более мягких форм, компро­миссов. Зиновьев и Бухарин в 1930-е годы

— символы этих политических течений среди большевиков.)

К середине XIX века Россия начала про­водить реформы. Но реформы в России оказались менее глубокими не только по сравнению с американскими фермерско-буржуазными или прусскими помещичье-буржуазными, но даже при сопоставлении с самурайскими реформами Мэйдзи в Японии. Это породило в России всеохваты­вающий кризис.

 И всё же в 1917 году, как и в 1905-м, Рос­сия «справилась» бы с новой революцией. Если бы... если бы не мировой кризис. Ми­ровой кризис начала XX века был кризисом классического капитализма, не сумевшего даже с помощью перехода в империалисти­ческую стадию решить свои противоречия.

 В конце XIX — начале XX века мир впервые стал «Миром», цельной системой. Вся Латинская Америка, Африка, страны Азии были переделены между несколь­кими ведущими государствами. Впервые возникла единая система для всего земного шара. Система была очень неоднородной

— от районов, населённых полудикими племенами людоедов, до городов Европы с тысячелетней историей. Но тем не менее весь земной шар, вся планета впервые вы­ступили как нечто целое.

 Ещё одна важная характеристика новой эпохи: превращение бюрократии, ранее выступавшей в качестве обслуживающе­го государство слоя, в самостоятельный класс общества. Без этого класса общество существовать уже не может. Крупные про­изводственные системы требуют большого аппарата бюрократии. Крупные социаль­ные системы — тоже (именно бюрократы заняты безработицей, молодёжью, пенсио­нерами). Без них нет театра, кино, футбола и так далее. Везде нужны организаторы, руководители — чиновники. Это становит­ся характерной чертой нового строя.

А в перспективе? Необходимость эколо­гической защиты, регулирования научно-технического прогресса, национальных отношений — везде возникают два вопроса

— где найти деньги и где найти людей (чи­тай — бюрократов), которые будут работать с этими деньгами над этими проблемами.

 Борьба вокруг колоний требовала до­статочно сильной армии. Столкновения государственных бюрократий разных стран друг с другом, неизмеримо более ожесточённые, чем столкновения «про­сто» капиталистов, тоже требовали армии. Итогом стала милитаризация. А война — это тысячи и миллионы солдат, это вооружённый народ, о котором не­обходимо заботиться, привлекая его на свою сторону. Забота о массах, о боль­шинстве граждан своей страны — также характерный признак новой эпохи. Без этого нельзя использовать и развитую технику.

 Старая, капиталистиче­ская система справиться с новой ситуацией не смогла. Ни бюрократия, ни коло­нии, ни милитаризация не вмещались в традиционный капитализм. Выхода найти не удалось. И разразилась Первая мировая война. Де­сятки миллионов убитых, искалеченных, отравленных газами; встал вопрос о суще­ствовании цивилизации.

 Надо было отказаться от классического капитализма. Ограничить стихийность. Ограничить власть денег. Усилить органи­зованные начала. Поднять роль социаль­ных ценностей и критериев. После Первой мировой войны появилось несколько вари­антов выхода из капитализма и перехода к более организованному обществу. Один

— в России и два — на Западе.

 В России возникла и возобладала кон­цепция ленинизма. Ленинизм попытался приспособить классический марксизм к новой эпохе. Главное в ленинизме — идея, что социализм можно реализовать не тог­да, когда создадутся для него объективные предпосылки (уровень производительных сил, преодоление разделения труда и т. д.

— как считали Маркс и Энгельс), а когда сложатся подходящие условия, появятся, прежде всего, силы, способные органи­зовать преодоление капитализма. Социа­лизм у Маркса — это взрывающие старые оковы новые производительные силы. Социализм у Ленина — итог активности общественных сил, использующих благо­приятную для революции ситуацию. Глав­ное — слабость противника и готовность социалистов утверждать новое силой.

 Такая ситуация сложилась в России в ходе Первой мировой войны. Именно здесь и началась эпоха ленинского соци­ализма.

А главным из западных вариантов со­циализма стал фашизм. Фашистский вариант предлагал внести урегулированность в общество. Но он базировался не на идеях интернационального равенства (как у Маркса), а на идеях расизма и войны. Новое общество предназначалось только для «из­бранных народов». (Тысячи лет назад об «избранном народе» заговорил иудаизм.)

Фашизм — по-своему последовательная идея национального социализма. Он от­ражал нежелание трудящихся развитых стран «делиться» благами с остальным миром. Фашизм отводил «несоциалисти­ческому» миру роль рабов господствующей расы. Фашизм поэтому означал войну (во Второй мировой войне фашизм, как из­вестно, потерпел поражение).

 Другой западный вариант продолже­ния капитализма — курс президента Рузвельта в США. То было сочетание старого и нового, вариант исторического компромисса. Именно рузвельтовский вариант регулируемого капитализма стал базой нового строя. Главная черта нового строя в этой модели (теперь её часто называют постиндустриальным ин­формационным обществом) — внесение в экономику и во всю общественную жизнь организованных начал, регулирования, управления.

 История человечества знала разные модели организации жизни больших масс людей. В эпоху рабства, при феодализме существовали гигантские системы. Но мало кто хотел к ним возвращаться. (Разве что сегодня радикальные исламисты.) Объ­ективные условия предопределили в пост­индустриальном обществе необходимость сочетать в экономике частное производство, государственный сектор и различные фор­мы коллективного хозяйствования — коо­перации, акционерные организации и т.п.

Многосекторность экономики требует демократического механизма сочетания интересов.

 В конце XIX и в начале XX века демокра­тия была. Наряду с массой ограничений (цензы) и конституционными монархами демократия все-таки существовала. Вне­дряемую организованную систему пыта­лись искать не в возврате к тоталитаризму, авторитаризму, диктатуре (как это было в обеих моделях социализма — ленинском и национальном, в силу их силового характе­ра), а пытались вводить организованность с сохранением демократии.

 Но следует иметь в виду, что никогда не состоялись бы рузвельтовский вариант и весь процесс «социализации» капитализ­ма, если бы над капитализмом не «висе­ли»^ одной стороны, фашисты, а с другой — коммунисты.

 Мы часто забываем об этом. Анализируя наши реформы, обычно говорим: вот так шли США, а вот так шли другие страны. Мы забываем, что возле США стояли Гит­лер и Сталин, заставляя США делать то-то и то-то. Не было мирного естественного процесса преобразования капитализма США в новую систему. Были вынужден­ные шаги под мощным внешним прессом. Если бы не советский и фашистский прессинг, капитализм вряд ли сам по себе вырос бы в новый строй. Он вырос в новый строй, пытаясь удержаться, защититься от фашизма и от коммунизма.

 Если этого внешнего прессинга нет (а его сейчас в России нет), капиталистический сек­тор очень неохотно включает в себя социаль­ную сторону. Он не склонен выделять деньги на школы, на физкультуру, на образование. Капитализм — и наш в том числе — сам по себе новым не становится. Сам по себе капи­тализм может завести только в тупик.

 Поэтому так важно сохранить демократию в России, чтобы прессинг оппозиции (левой и правой) выполнил в развитии русского капитализма ту же роль, какую сыграли фа­шизм и коммунизм в превращении класси­ческого западного капитализма в социально ориентированную рыночную экономику.

Захват власти большевиками в октябре 1917 года остался бы историческим эпизодом, если бы большевики не предло­жили свой вариант решения мирового кри­зиса в виде социалистической модели.

 Но никогда большевики не укрепились бы в России только под флагом социализма

— даже террором, если бы они не пред­ложили решение главной национальной задачи — преодоление отставания России. Вариант большевиков обещал России пре­одолеть отставание, сулил будущее.

Таким образом, Октябрь родился и на стремнине века, и в главном русле россий­ской истории.

Но первые же шаги убедили большеви­ков в том, что предложенное ими решение

— социализм в духе Маркса — не удается. В конце 1917 года ввели рабочий контроль. Он привёл к изгнанию хозяев фабрик и за­водов. Предприятия перестали работать. Город ничего не мог предложить деревне в обмен на хлеб. Рабочих вооружили и по­слали грабить деревню под знаменем прод­разверстки . Эта система получила название военного коммунизма. Итог: деревня от­качнулась от советской власти и возникла социальная база для Гражданской войны.

 Но белые вообразили, что можно вер­нуться назад и отказаться от идеи передачи земли крестьянам. А кроме того, ждали, что Запад поможет им воссоздать мощную Российскую империю. Но крестьянам была нужна земля. А Запад хотел тогда того же, что и сейчас, — расчленения Рос­сии и дележа этих частей.

Когда же выяснилось, что ни один белый генерал не собирается реализовывать запад­ные мечты, — Запад белых бросил. Когда выяснилось, что белые генералы землю не от­дадут крестьянам, — крестьяне их бросили.

И большевики никогда не победили бы в Гражданской войне, если бы среди них не взяли верх те, кто готов был отказаться от попытки реализовать все рекомендации марксизма. В марте 1919 года они приняли так называемую вторую программу партии.

 По Марксу, капитализм доводит про­изводительные силы до уровня, когда частная собственность на средства произ­водства становится их оковами, когда надо только сбросить ее как отжившую форму.

 На страницах второй программы впервые возникает образ социализма, который не был известен классикам. Это социализм, который будет итогом усилий власти. Он по­является потому, что его хотят и внедряют.

Такой подход вырос из переоценки Ле­ниным степени обобществления хозяйства при империализме. Формы империализ­ма, возникшие в ходе Первой мировой войны и отражавшие задачи успешного ведения этой войны, Ленин отождествлял с реальным обобществлением производства. Другими словами, он принял администра­тивные формы единого хозяйствования в условиях войны за реальный этап обоб­ществления в самой экономике.

Это заблуждение выявилось позднее, когда после войны одна за другой империалисти­ческие страны стали отходить от централи­зации, вводить антитрестовские законы, от­менять карточки и т. д. — то есть упразднять то, что, по Ленину, вплотную подвело мир к социалистической революции.

Естественно, что именно власти, взяв­шейся «учредить» социализм, вторая про­грамма отводит особое место. Раз она не может быть надстройкой над экономикой, то она не может не быть диктатурой.

Раньше в марксизме предполагалось по­лугосударство, которому — ив этом его суть — не нужны «особые отряды вооружённых людей ». Их сменят всеобщее вооружение на­рода, всенародная милиция. Далее, в таком государстве не надо делить власть на законо­дательную, исполнительную и судебную.

 А в 1919 году, всего через полтора года после революции, в программе партии мы находим принципиальное изменение самой концепции диктатуры пролетариа­та: вместо всеобщего вооружения народа

— особая армия «как орудие пролетарской диктатуры», особая система вооружённых отрядов — органы ВЧК (Всероссийской чрезвычайной комиссии).

 И довершает новый подход к устройству государства концепция его ресурсов: «по­крытие государственных расходов должно покоиться на непосредственном обращении части доходов от различных государствен­ных монополий в доход государства». В итоге новое государство от денег населения не зависит. Оно кормит само себя.

 Хотя в ленинской партии всегда была диктатура, VIII съезд партии большевиков (март 1919 года) предусмотрел следующее: резкое усиление Центрального комитета, создание Политбюро, Организационного бюро и Секретариата ЦК. При этом даже не было сказано, что ЦК их избирает. Заявле­но: «Центральный комитет организует...»

Итогом революции стал не марксистский социализм, а советский государственный социализм тоталитарного типа.

 Ленин был и высокообразованным марк­систом, и логически мыслящим деятелем. Он не мог не понимать, что реализуемая партией большевиков, его партией, модель социализма противоречит классическому марксизму. Тому марксизму, который сы­грал, видимо, центральную роль в формиро­вании его мировоззрения. Но тем не менее Ленин пошёл (и делал это неоднократно) на отступление от научного марксизма.

 Что лежало в основе таких решений? Видимо, традиционное для русских рево­люционеров историческое нетерпение и вытекающий из него радикализм.

 Корни этого радикализма следует искать в масштабе того сопротивления, которое встречал в России любой человек, который в той или иной форме начинал выражать несогласие. Подавление инакомыслия было столь мощным, что самые невинные, первичные его формы пресекались. В этих условиях из 10 потенциальных про­тивников 9 отпадали сразу. Можно даже сказать, что из 100 отпадали 99, но уже не сразу, а постепенно. Результат всего этого: тот, кто оставался на избранном им пути

— на позициях противника существующей системы, — становился уже, как правило, исключительным радикалом. Он разрывал с существующим строем не только по тому пункту, по которому, собственно, возника­ло разногласие и который был предметом спора. Его радикализм распространялся уже на все сферы жизни. Отвергалось всё из окружающего общества, по всем статьям.

Ещё одна черта русских революционеров

— их упрямство. Не зная, кто и в какой мере их поддерживает, не имея механиз­мов связи с массами для корректировки своих взглядов, они были упрямы до бес­конечности. Стояли до последнего на своей точке зрения. И вот это упрямство в споре в любую сторону — в правую ли, в левую ли, в отстаивании правильной или неправиль­ной точки зрения, нетерпимость к другому — всё это тоже российская традиция.

Революционный радикализм в России питался и за счёт идеологического про­счёта верхов.

 В России все победы в прошлом связывали с заслугами царя, правительства, дворян­ского класса. А когда начались поражения, то совершенно естественным ответом на эти поражения могла стать только мысль, что виноваты тот же царь, то же правительство, тот же правящий класс. И в конце концов комплекс отставания плюс эти поражения породили фантастическую нетерпимость ко всему, что связано с прежними руководите­лями. Масштаб нигилизма, отрицания был слишком велик. Не понимая этого, трудно правильно оценить разрушительный харак­тер наших революций. Каждый на своём ме­сте предъявлял счёт царю и правительству, и этих «счетов» было так много, что какого-либо решения, дающего возможность сохра­нить хотя бы часть старого, практически не оставалось. «В старом вообще нет ничего, за что стоит держаться».

 Усугублялось всё это «цеплянием» царя и правящего класса за власть, и не просто за власть, а за власть в прежней форме. Царь не хотел уступать ни в чём. Правительство не хотело уступать даже в мелочах. Когда же уступки имели место, то все понимали, что это — вынужденные уступки, которые при первом же удоб­ном случае возьмут обратно (и их дей­ствительно брали обратно при первом же удобном случае). Поэтому идея о том, что правительство неспособно что-либо решить, идея необходимости «снести» всё была чрезвычайно распространена.

 1917 год с его двумя революциями во многом оказался верхушечным событием, касающимся только столиц и крупных го­родов. А вот в 1918 году выбор пришлось делать уже большинству граждан России, если не каждому.