ARMYRU

18-07-2008 16:08

«Средства сбора информа­ции и шпионаж в средневе­ковой Западной Европе всег­да отличались примитив­ностью и не шли ни в какое сравнение с теми, которы­ми располагали искушенные в этой области Византия и мир ислама».

 

 

 

Отвлеченная неожиданной удачей — тем фактом, что противник не запер ворота, — и перспективой легкой победы, осаждавшая город армия короля Арагона Педро бросилась на штурм города. Когда же предприятие застопорилось, осаждающие позволили себе передышку и занялись приготовлением пищи прямо под стенами Мюре. Неожиданно с юга появилась быстро двигающаяся колонна всадников. Сперва арагонцы не поняли намерений противника, считая конников беглецами, когда же колонна развернулась и построилась для атаки тремя отрядами, осаждающих охватила тревога. Два «дивизиона» атаковали в лоб опешивших арагонских солдат, которые в момент необходимости отражать непосредственную угрозу упустили третий «дивизион» из вида (что нередко случалось в горячке битвы). Под ударами крестоносцев арагонские передовые отряды дрогнули и побежали, сминая тех, кто находился у них в тылу. В этот момент третий отряд Симона де Монфора ударил в незащищенный правый фланг резервного королевского «дивизиона». Бой закончился полным разгромом «экспедиционного корпуса» Арагона и гибелью его предводителя.

 

Превратившийся за несколько месяцев из богобояз­ненного крестоносца в алчного барона-грабителя Симон де Монфор стремился отхватить себе как можно больший кусок пиренейского пирога, нещадно истребляя при этом ни в чем не повинных миролюбивых катаров.

 

 

 

Альбигойские войны. Мюре - 1213 г.

 

 

 

 Исторически сложилось так, что регион Лангедок во Франции развивался по-иному, чем остальная Франция: сначала большое влияние на него оказали рим­ляне, пришедшие сюда лет на 80 раньше, чем в центр и на север Галлии (в 121 г. до Р.Х.). После них там обосновались вестготы (V столетие), оставили свой след на долгом пути в Африку вандалы, око­ло пяти десятилетий (с начала VIII века) прохозяйничали на юге арабы, затем туда вернулись франки (Пепиниды и Шарлемань), которые принесли и феодализм. Даже язык южных «французов», давший название региону (ланг-д'ок — от латин­ского hoc [да], в отличие от ланг - д' ойль — от латинского hoc ille [да], превратившее­ся в современном французском в oui), отличался от языка севе­рян. Начиная с X—XI столетий на всегда особо чувствительный к поэзии (именно там появились поэты-импровизаторы, или трубадуры — от южнофранцузского trobar, что может переводиться как «изобретать, творить».) и склонный к ересям юг Франции с Балкан проникло дуалистическое мировоззрение катаров (букв.: чистых), деливших мир надвое — на духовный (хороший и чис­тый) и на плотский (однозначно гряз­ный). Катары не имели церквей и, более того, считали Римскую церковь прина­длежащей к плотскому (сотворенному дьяволом) миру, а служителей ее под­верженными всем наихудшим порокам. Они любили собираться вместе и устраи­вать разного рода церемонии, танцевать и считали женщин равными мужчинам.

 Несмотря на такое отношение к Като­лической церкви катаров, долгое время они и остальное — правильное католи­ческое — население неплохо ладили друг с другом, жили в одних и тех же селениях и городах. Конечно же, западная Церковь, столетиями всеми средствами боровшаяся за светскую власть — за главенство в брен­ном мире, — не могла долго мириться с подобным «диссидентами». Генератором идей «чистоты веры» к тому времени уже около двух столетий служили сначала Клюни, а затем знаменитый Цистерцианский монастырь и Клерво. Католические власти принялись «бить тревогу» — сигнализиро­вать в Рим папе. Славившийся особой ретивостью папа Иннокентий III (так, органи­зованный им крестовый поход закончился завоеванием христианского Константино­поля и Греции) отправил в Лангедок легата, цистерцианца Пьера Кастельно (в 1207 г.), который и подтвердил худшие опасения Рима: на юге Франции пустила корни и расцвела пышным цветом самая злокозненная ересь. Папа потребо­вал от графа Тулузы, Раймунда VI, при­нять соответствующие меры, однако тот не только не внял голосу Иннокентия, но даже явно готовился спустить на тормозах дело об убийстве папского легата (январь 1208 г.). Данное обстоятельство и послу­жило предлогом для объявления крестового похода. 24 июня 1209 г. под Лионом соб­ралась армия во главе с Арно Амори (также

Арнольд Амальрик.), абба­том Сито (Цистерцианского монастыря), Эдом (Отгоном) III Бургундским, графом Невера Эрве де Донзи и Симоном де Монфором. Они двинулись к Балансу, затем дальше — захватили Монтлимар и Безье. Крестоносцы вырезали заодно с катарами и католиков, действуя по провозглашенному Амори принципу «убивайте всех — Гос­подь отличит праведников».

 В Каркассоне еретикам позволили по­кинуть город, который затем был разграблен. После 40 дней многие крестоносцы отправились восвояси с хорошей добычей, однако Симон де Монфор (отец знаме­нитого потом английского бунтовщика, также Симона, или Саймона, эрла Лес­тера) остался для продолжения борьбы. Хотя в начале предприятия сотни катаров были сожжены как еретики, при Монфоре поход перестал являть собою собственно карательную экспедицию и превратился в завоевательную акцию — средство приоб­ретения феодальных владений для руко­водителя. Раймунд VI, тоже вынужденно принявший участие в походе, теперь со все большим раздражением следил за дейс­твиями Монфора, но, несмотря на наличие у него больших сил, чем у захватчика, в открытое противостояние пока не вступал. В сентябре 1212 г. крестоносцы овладели Мюре. В то же время нападению и включению в домен Монфора подверглись территории сеньоров Коммена и Беарна. Вот тут предприимчи­вый крестоносец допустил ошибку — оба являлись вассалами Педро (Петра) II, короля Арагона (носившего прозвище «Ка­толик»). К нему в поисках справедли­вости они и обратились. В конце концов Симон де Монфор был таким же васса­лом другого короля, а вел себя так, слов­но независимый суверен. Обе стороны на первых порах дипломатично решили, что лучшим судьей им будет папа, однако тут у Монфора имелся веский козырь — папский легат. Не найдя правды у римского понтифика, который взял сторону своего представителя, Педро предоставил про­текцию населению Тулузы и начал со­бирать войско, чтобы самому взыскать с Монфора.

 В сентябре 1213г. силы Педро подсту­пили к Мюре, в котором засел гарнизон Монфора из 30 французских рыцарей и 700 пехотинцев. В распоряжении Педро имелись люди Раймунда VI и сеньоров Коммена и Беарна — всего от 2000 до 3000 верховых (рыцарей и сержанов), а также значительное, хотя точно не уста­новленное количество пехоты. Они раз­били лагерь севернее города около неболь­шой речушки Луж, которая прикрывала их позиции с юга (с восточной стороны эту функцию выполняла Гаронна). С запада и севера, однако, подступы к лагерю оста­вались открытыми. 11 сентября солдаты Педро установили метательные машины и принялись обстреливать стены.

 Тем временем известие о появлении неприятеля достигло Монфора, находив­шегося в 65 км восточнее, в Фанжо. Он немедленно собрал свои довольно скромные — особенно по сравнению с войском

_   противника —  силы:

240 рыцарей и 500 конных сержанов.

 Защитники Мюре при своей малочис­ленности не смогли бы сдержать атакующих, которых по­явление Монфора с запада застало как раз за штурмом горо­да. Точно неясно, что именно — паника или приказ — заставили их прекратить при­ступ и в спешке поки­нуть стены, чтобы не быть атакованными в спину вражескими рыцарями. Посему де Монфор беспрепятственно вступил в го­род. На следующий день между сторона­ми начались переговоры. В ходе короткой передышки случилось так, что северные ворота, наиболее близкие к расположе­нию армии Арагона, остались незаперты­ми (кто-то считает, что намеренно, кто-то, что по ошибке). Как бы там ни было, Педро не мог не принять такого подарка и решил воспользоваться ситуацией, прика­зав испанскому авангарду при содействии пехотинцев Раймунда VI из арьергарда ворваться в город.

 Испанцы скопом бросились узким мостиком через Луж, причем как пешие солдаты, так и конница. Из-за давки лишь немногие сумели ворваться в город, где были быстро окружены, отрезаны и перебиты. Остальным приказали отойти и приготовиться к штурму, а главное — подкрепиться. Тем временем де Монфор вышел со всеми имевшимися у него вер­ховыми через ворота в юго-западной сте­не и построил их в три «баталь». Первым двум предписывалось атаковать непри­ятеля в лоб и связать его боем, тогда как

 

На всаднике

доспехи,  характерные для эпохи альбигойских крестовых походов, а на щите его изобра­жен герб Мюре. Скрывающий голо ву шлем придает рыцарю некую злове­щую анонимность — враг, в лицо которого невозможно заглянуть. Напугать врага уже своим видом накануне схватки всегда было очень важно.

 

третьему «дивизиону» под началом самого Монфора предстояло совер­шить широкий охватный маневр на восток и ударить во фланг противнику. Очень смелый план, принимая во внимание тот факт, что в каждом из трех отрядов насчитывалось примерно по 250 чел. Уже один только аван­гард Педро был едва ли не больше всей дружины крестоносцев. Однако ис­панцы не ждали атаки, по крайней мере, многие закусывали. Воз­можно, они даже расседлали коней и сняли доспехи. Скорее всего происходившее не явля­лось некой цепью случайностей и совпадений. Монфор выбирал удобное время, а его люди стояли в готовности, ожидая, когда командир сочтет, что благоприятный момент на­стал, и даст сигнал об атаке.

  Монфор, словно бы читавший трак­таты древних китайских стратегов, отдал все знамена первому «дивизиону», вслед за которым двигался и второй (собран­ные у передового отряда флаги застави­ли бы врага вообразить, что перед ним гораздо больше воинов, чем на самом деле). Каждый шел сна­чала под прикрытием стен города, после чего должен был вовремя и очень точно выполнить разворот. Весь механизм сра­ботал безупречно. Ничего не подозревав­шие солдаты противника с удивлением уставились на плотные ряды рыцарей под развевающимися флагами. Поняв, что их атакуют, испанцы пришли в замешатель­ство: спешенные сеньоры бросились отда­вать команды оруженосцам, те, кто уже сидел в седле, торопились найти свое мес­то в строю, в котором оказалось слишком мало людей для отражения решительного вражеского наскока. В общем, в резуль­тате нападения крестоносцев вражеский авангард «развеялся как пыль, унесен­ная ветром». Пехота побежала в лагерь, где тем временем спешно строился для отражения атаки «дивизион» короля, который и принял на себя удар скачу­щих конников. Тем временем подоспел и Монфор, выполнявший свой хитроумный план с целью выхода во фланг злосчаст­ным солдатам Арагона. Сам король пал в рукопашной, остальные бежали, пресле­дуемые крестоносцами. Ввиду огромного численного перевеса неприятеля, люди де Монфора не могли позволить себе брать пленных для выкупа, а потому большин­ство тех, кто не смог убежать, пали под мечами победителей.

Интересна координация действий двух колонн крестоносцев, каждая из которых, принимая во внимание возможность ехать в колонне не более чем попарно, растянулась на 500 м (положив по 4 м на каждую лошадь, учитывая и дистанцию между ней и следующей). Развернутый в ряд строй составлял бы около 300 м (по 1,2 м на каждого всадника с конем). Ко­мандиру в голове колонны предстояло очень точно выбрать момент для разво­рота, потому что существовала серьезная опасность допустить ошибку. Слишком поспешный сигнал первой колонне застал бы ее всадников еще в воротах города.  Чересчур рано отданная второй колонне команда привела бы к «перехлесту» ее с хвостом первой, что вывело бы из игры часть людей. Опоздай вторая, и расстоя­ние между обеими шеренгами получилось бы слишком большим, что могло бы поз­волить противнику смять малочисленные силы первого ряда и сдержать второй. Существовало два способа сделать все правильно (какой именно избрали крес­тоносцы — неизвестно). Либо сигнал перестраиваться давал замыкающий, до­стигнув некой критической точки, либо у всадников существовал способ точно из­мерять покрытое ими расстояние. Совре­менная пехота могла бы считать шаг. Как бы там ни было, блистательной победой Монфор обязан своему смелому плану и его исполнителям: Бушару де Марли, возглавлявшему первую колонну, и Гийому д'Анконтру — командиру второй.

 Симон де Монфор провозгласил себя графом Тулузы, виконтом Безье и Каркассона, а также герцогом Нарбонна. Но граф Раймунд VI не пожелал сложить оружие. В сентябре 1217 г. он занял Ту­лузу. Летом следующего года, как раз при осаде Тулузы, де Монфор погиб, сражен­ный снарядом из камнемета.

 

Планирование

 

В то время как сегодня в распоряжении ко­мандующего всегда находится масса самых «свежих» донесений с фронта, налажен­ная связь с политическим руководством на родине, высококачественные карты и сде­ланные со спутника фотоснимки, средневе­ковый полководец располагал в этом плане куда меньшими возможностями. Начать с того, что под рукой у него не всегда имелась даже карта, а если она и наличествовала, на ней, как правило, отмечались крупные на­селенные пункты, реки, возможно, особо приметные возвышенности. И все — более подробная информация обычно отсутс­твовала. Следовательно, планировать про­движение войск и даже выбирать место для устроения лагеря по картам было довольно трудно. Они давали весьма общее представ­ление о местности. Чтобы наверняка доб­раться от пункта «А» до пункта « Б », полководцу требовался кто-то хорошо знакомый с транспортной сетью региона, так как до­рожные знаки в современном смысле этого слова отсутствовали. Любой — от местного сеньора до священника, купца или крестья­нина — мог быть задействован в качестве «гида», причем нередко против собствен­ной воли и с риском для жизни, особенно если проводника заподозрили бы в попытке завести колонну не туда, куда надо.

 Уточнив место дислокации противни­ка, средневековый полководец мог созвать военный совет, на котором решалось, где, какими силами и как действовать. Иног­да приходилось довольно долго созывать войско: различные отряды могли подтяги­ваться к месту встречи неспеша, поскольку требовалось немало времени, чтобы гонцы достигли вассалов «первой руки» (верхне­го уровня), а уж от них сигнал «спустился вниз по феодальной лестнице».

 И вот рыцари съезжались и становились лагерем в соответствии с планом, предпи­санным государем. (Штабу последнего надо было все четко продумать, чтобы при разметке мест не обидеть кого-ни­будь из крупных вассалов, всегда ревнос­тно относившихся к тому, какое расстоя­ние отделяло их шатер от шатра короля и насколько высокими были опорные шесты в шатрах соседей.) Рыца­рям полагалось иметь как минимум од­ного, а лучше двух боевых коней (обычно жеребцов), ездовую лошадь (кобылу или мерина), может быть, мула (или мулов) для поклажи, добавим к этому оруженос­ца (или нескольких), минимум одного конюха и прочих слуг, порой повозку или несколько. Численно рыцарские дружины могли быть очень внушительными, хотя количество нонкомбатантов в них нередко значительно превосходило число самих «благородных конников». Естественно, было немало бедных рыцарей и сержанов при минимальном количестве «лагерных попутчиков». Чем выше ранг имел воин, тем больше людей и предметов его окру­жало. Как известно, караван идет со ско­ростью самого тихоходного верблюда. Так и армия в Средние века продвигалась со скоростью пешехода и проходила обычно не более 15—25 км в день (40—50 км при форсированном марше). При приближе­нии к месту предполагаемой дислокации противника особую роль приобретали разведчики. Дело идентификации непри­ятеля упрощалось, если тот опустошал ок­рестности (при вторжении) или уничто­жал запасы, которые не мог увезти с собой (готовясь к отступлению), — такие дымы пожаров служили своего рода «маяка­ми», выдавая не только место, но порой и намерения врага. Если средневековый полководец действовал силами несколь­ких колонн (отрядов армий) на разных направлениях, то выполнение поставлен­ной задачи обычно целиком и полностью доверялось командиру отряда, и главно­командующий не занимался корректи­ровкой их действий в процессе операции. Четкое взаимодействие удаленных друг от друга формирований как некой когерен­тной силы отмечается на территории Ев­ропы, пожалуй, только у монголов.

 В день предполагаемой битвы, когда противники имели возможность видеть друг друга, армии строились в « баталь » — «дивизионы». Здесь наблюдалась «сег­регация» по оперативно-тактическому признаку: кавалерия и пехота передвига­лись с разной скоростью и выполняли раз­ные функции на поле боя. Сама конница тоже делилась на лучше экипированных богатых рыцарей, «рыцарскую бедноту» и сержанов (последние, будучи лицами не­благородного звания, чаще задействовались как пехота, потому имели более лег­кие латы, в частности облегченные нож­ные доспехи без металлических «сапог», которые снижали бы устойчивость воина на земле). Чем богаче был воин, тем лучшее снаряжение он имел, а лучше вооруженные занимали сообразно места в первом ряду. Пехота подразделя­лась на «дивизионы» с оружием, позво­ляющим вести бой на расстоянии (луки, арбалеты, позднее аркебузы), и на тех, кто бился врукопашную. Во главе каж­дого формирования ставился опытный и знатный сеньор. Высокородная аристократия не пожелала бы выполнять приказы кого-нибудь из лиц более низкого ранга.

 

        Тактические приемы

 

 Какими же тактическими возможностя­ми располагал гипотетический средне­вековый полководец, стоя лицом к лицу с многочисленным противником и имея при этом очень жестко ограниченные ре­сурсы? Начнем с того, что вместе с арми­ей, достававшейся ему по наследству, он получал и военные традиции предшес­твенников — нередко и противник тоже как бы наследовался, таким образом, бу­дущий государь часто с детства учился у отца (брата, дяди или деда), как воевать с неприятелем. Некоторые имели возмож­ность познакомиться с трудами римлян, таких, как Вегетий  или Секст Фронтин с его «Стратегематиконом» (живший в I столетии от Р.Х. губернатор Британии и автор нескольких работ, в том числе De re militari [«О делах военных»; утеряна] и Strategematicon). Во вре­мена, когда война служила главным раз­влечением господствующего класса, во­енное дело являлось вполне естественной темой для обсуждения. Широко распространенное мнение о том, что средневеко­вые армии делились на три «дивизиона»: авангард, основное ядро и арьергард, — слишком упрощенное. Средневековые полководцы строили войска в соответствии с конкретными потребностями.

 В 1132 г. под Ночерой норманнский король Сицилии Рутгер II (Роже/Руд-жеро), имея дело с построенным в шесть «дивизионов» войском мятежной Апулии, сформировал на поле боя целых восемь «баталь». Разыгравшаяся битва проде­монстрировала, что тактическая гибкость войска не приносит результата, если пол­ководец оказывается неспособен должным образом использовать ее. Рутгер попытал­ся сосредоточить усилия армии на атаке половины строя бунтовщиков, построив все восемь «дивизионов» в колонну, уда­рившую в правое крыло противника. Пер­вые два отряда атаковали и потеснили не­приятеля, который развернул остальные три своих «дивизиона» во фланг, казалось, выигрывавшим битву двум «баталь» Рутгера. Получилось так, что все войско мя­тежников оказалось задействовано против только двух «дивизионов» армии сици­лийского короля. Смятые превосходящи­ми силами противника, они внесли сумя­тицу в остальные формирования Рутгера, что привело к поражению и большим потерям. Процесс разворота второй половины вражеского войска предоставлял Рутгеру возможность ударить на противника ос­тавшимися силами в ходе выполнения им маневра. Хотя, вероятно, реально не заня­тые в бою сицилийские «дивизионы» на­ходились слишком далеко от сражающих­ся, иначе мятежники едва ли отважились бы подставить королю фланг. Возможно, все происходило слишком быстро, или же Рутгер «не видел» поля битвы.

 Более простые планы и построения обычно приносили больший успех. Самый элементарный способ — атаковать врага в лоб. Если и тот делал то же самое, от пол­ководцев уже мало что зависело — сраже­ние превращалось в простую проверку на прочность кулаков и мечей соперников. Если военачальник имел дело с закален­ными изобретательным противником, таким, как монголы, лобовая атака служила гарантированным способом подарить победу неприятелю. Более разумным для средневекового полководца было взять на вооружение один или несколько перечис­ляемых ниже тактических приемов.

 

Выбор местности

 

Такие полководцы, как английские коро­ли Эдуард III и Генри V (первый — при Креси в 1346 г., а второй — при Азенкуре в 1415 г.), находились в меньшинс­тве, а потому им неминуемо приходилось применять тактические приемы, прежде всего — рельеф местности, который как в том, так и в другом случае затруднял действия конницы, вынуждая ее атако­вать на узком фронте. Еще большее значение имел выбор местности в битве армии герцога Афин с каталонскими наемника­ми, когда атакующие железной лавиной рыцари увязли в болотце перед позиция­ми пехоты, которую рассчитывали смести дружным натиском, но были практически полностью вырезаны ею, не имея воз­можности даже спастись бегством.

 

Нападения из укрытия во фланг ведущему бой войску противника производил порой сокрушительный эффект, часто прежде всего моральный — ощущение того, что противник повсюду обычно заставлял средневековых солдат не думать ни о чем, кроме немедленного спасения бегством. Однако для такой атаки требовалось все очень точно распланировать и заручить­ся гарантией того, что удар будет нанесен своевременно. Несмотря на то что такой прием представлял собой в Средние века давно рассекреченное ноу-хау, тактика то и дело успешно срабатывала. (По русской истории мы знаем, как ею воспользовался Дмитрий I Московский в битве с ордын­скими войсками Мамая на Куликовом поле в 1380 г.)