ARMYRU

10-11-2007 08:36

О, люди! Жалкий род, достойный слез и смеха! Жрецы минутного, поклонники успеха! Как часто мимо вас проходит человек, Над кем ругается слепой и буйный век, Но чей высокий лик в грядущем поколенье Поэта приведет в восторг и умиленье!

Михаил Богданович Барклай-де-Толли

«Верность и терпение».

Девиз на княжеском гербе Барклая-де-Толли

В финском городе Нитштадте 10 сентября 1721 года полномочными представителя­ми Петра I произведена была «Ратификация Королевского величества Свойского, на трактат вечного мира учиненная с его царским величеством». «Ратификация» положила конец великой Северной войне

России и Швеции, длившейся ровно двадцать один год.

По условиям договора между двумя государствами устанавливался «вечный и ненарушимый мир на земле и на воде» и «вечное обязательство дружбы».

Швеция уступила России обширные владения в Каре­лии, Приладожье, Прибалтике и в том числе — Лифляндию с Ригой. Вместе с новыми городами и землями под скипетр Петра I перешли сотни тысяч новых подданных, среди которых оказались и представители старинного шотландского рода Беркли, поселившиеся в Риге за во­семьдесят лет до начала Северной войны.

Длинный ряд своих благородных предков Беркли вы­водили от барона Роберта Беркли, упоминание о кото­ром относится к 1086 году.

В 1621 году двое братьев Беркли — Питер и Джон, упорно исповедовавшие протестантство и выступавшие против католиков Стюартов, уехали из Шотландии в гер­манское герцогство Мекленбург, в город Росток, крупный торговый центр, тесно связанный с Прибалтикой.

Оттуда братья сделали официальный запрос местно­му священнику, служившему в маленьком приморском го­роде Банф, сэру Патрику Беркли, о своей родословной и получили ответ, что они происходят из благородного рода Беркли оф Толли, местом происхождения которого следует считать графство Банф в восточной Шотландии.

Это обстоятельство дало братьям основание носить фа­милию Барклай-де-Толли.

Старший сын Питера Беркли, Иоган Стефан, в 1664 году переехал в Ливонию и поселился в Риге. Он-то и стал основателем российской линии Барклаев. Иоган Стефан Барклай-де-Толли женился на Анне Со­фии фон Деренталь — дочери рижского юриста, которая родила ему троих сыновей. Иоган Стефан оказался не только основателем российской линии своей фамилии, но и первым в роде Барклаев русским подданным, так как вместе со всеми членами рижского магистрата принял присягу на верность новой своей родине — России.

 

Двое сыновей Иоганна Стефана стали офицерами шведской армии. Старший, Вильгельм, наследовал отцу и в 1730 году был избран в члены рижского городского магистрата. Один из сыновей Вильгельма, Вейнгольд-Готард, родился в Риге в 1726 году. Он служил в российской императорской армии и вышел в отставку поручиком.

Бедный офицер, выслуживший лишь чин одиннадца­того класса, не имел ни крестьян, ни земли и вынужден был стать мелким арендатором. В 1760 году он поселился в Литве, на маленькой глухой мызе Памушисе. Здесь 13 декабря 1761 года у него родился третий сын, которого нарекли Михаилом. Таким образом, Михаил Барклай-де-Толли был русским гражданином в четвертом поколе­нии и сыном офицера русской армии. Так как отца маль­чика звали Вейнгольд Готард и второе его имя в перево­де на русский язык означало «Богом данный», впослед­ствии Михаила Барклая-де-Толли стали именовать Ми­хаилом Богдановичем.

Когда мальчику исполнилось три года, отец отвез его

в Петербург. Маленький Михаил с ранних лет выделялся среди сверстников серьезностью и прекрасной памятью, способностями к истории и математике. Гордость и упор­ство, равно как обретенные с годами хладнокровие и му­жество, отличали Барклая. Прямота и честность допол­няли эти качества, превращая юношу в идеального воен­ного, ибо именно такими качествами и должен обладать будущий полководец. В Петербурге он жил и воспитывал­ся в доме дяди по матери — участника Семилетней вой­ны, бригадира русской армии фон Вермелена. Тот не по­жалел денег и нанял ему хороших учителей, да и сам за­нимался с племянником, подготавливая его к воинской службе.

Шести лет дядя записал его в Новотроицкий кирасир­ский полк, командиром которого он был. Служить Барк­лай начал с четырнадцати лет, и первым его полком стал Псковский карабинерный. Его подготовка была основа­тельнее, чем у иных офицеров, поскольку в свидетельстве, представленном Барклаем, было сказано, что «но-немецки и по-российски читать и писать умеет и фортификацию знает». Два года упорной учебы и безупречной службы понадобились Барклаю на то, чтобы в шестнадцать лет получить офицерский чин, и еще десять лет, чтобы стать капитаном. В 1788 году вместе со своим начальником генерал-поручиком принцем Ангальтом капитан Барклай отправляется на театр военных действий — против турок к Очакову.

Войны между Россией и Турцией к тому времени ве­лись уже более ста лет. К 1788 году Россия добилась зна­чительных успехов — под ее власть перешел Крым, под ее покровительством оказалась Грузия, ее корабли вышли на просторы Черного моря. Военные успехи России под­креплялись успехами экономическими — на присоединен­ных землях, названных Новороссией, строились порты и крепости, города и села, распахивались десятки тысяч де­сятин земли, основывались мануфактуры и фабрики. На­местником новых территорий стал фаворит императрицы Григорий Александрович Потемкин, получивший после присоединения Крыма титул светлейшего князя с добав­лением «Таврический». Под его началом и предстояло теперь служить Барклаю-де-Толли.

В войнах с Турцией выросла замечательная плеяда русских военачальников и флотоводцев. Азовскими похо­дами начал свою полководческую деятельность Петр I. В войнах с Турцией мужало воинское искусство Румянцева и Суворова, в битвах против турецкого флота стя­жали свою славу Свиридов и Ушаков — прославленные адмиралы России. А теперь наступили «времена Очакова и покоренья Крыма».

Очаков был обложен армией Потемкина с конца июня 1788 года. Старый фельдмаршал Румянцев, обиженный назначением Потемкина на свое место, называл действия фаворита под стенами крепости «осадой Трои». Только 6 декабря, в сильные морозы, начался общий штурм кре­пости. Одной из штурмовых колонн, наносившей удар не­посредственно по крепости, командовал принц Ангальт. Его солдаты выбили турок из ретраншемента — вспомо­гательного полевого укрепления, а затем прижали про­тивника к стенам Очакова. После упорного и кровопро­литного штыкового боя, в котором Барклай был в первых рядах наступавших, солдаты ворвались через Стамбуль­ские ворота в крепость. Ров перед цитаделью глубиною в три сажени был завален трупами почти доверху — та­ким невероятно упорным оказался накал этого боя. За Очаков Барклай получил свой первый орден — Вла­димира 4-й степени, штурмовую Очаковскую медаль и первый штаб-офицерский чин — секунд-майора.

Летом 1789 года на театре военных действий насту­пил решительный перелом: в июле русские войска, объ­единившиеся под общим командованием Потемкина в одну, Южную армию, медленно двинулись к турецкой крепости Бендеры. На пути к Вендорам и произошли два сражения, коренным образом изменившие общую стратегическую обстановку в войне. 21 июля Суворов, сражавшийся под командованием Потемкина, под городом Фокшаны разбил тридцатитысячный корпус визиря Ос­мана-паши, а 11 сентября наголову разгромил главные силы стотысячной армии Юсуфа-паши, Это сражение, происшедшее неподалеку от Фокшан, на берегу реки Рымник, вошло в историю военного искусства как пример боя, когда внезапность удара и быстрота маневра при­носят победу армии, в четыре раза уступающей против­нику в численности.

За эту победу генерал-аншеф Суворов был возведен «в графское Российской империи достоинство» с повеле­нием впредь именоваться графом Суворовым-Рымникским.

13 сентября авангард армии, подошедший к местечку Каушаны в 23 верстах от Бендер, решительной атакой выбил турок из укреплений. Отрядом, в котором находил-

ся и Барклай, командовал уже знаменитый казачий пол­ковник Матвей Иванович Платов. Его казаки и конные егеря Барклая рассеяли турецкие войска, захватили сто пленных вместе с их командиром Сангалой-пашой, заня­ли Каушаны и тем создали серьезную угрозу уже осаж­денным русскими войсками Бендерам. В конце сентября Платов, под командой которого находился секунд-майор Барклай, занял крепость Аккерман. Эта победа была намного значительнее дела у Каушан: 32 знамени и 89 пу­шек стали трофеями победителей.

Вслед за тем 11 октября без боя сдались Вендеры.

Война между Россией и Турцией привела в движение все антирусские силы. По сложившейся традиции на по­мощь Турции выступила ее постоянная северная союзни­ца — Швеция. Летом 1788 года шведский король Гус­тав III объявил России войну, и в непосредственной близости от Петербурга начались маневры и боевые дей­ствия шведского флота, а в незначительном отдалении от столицы, в юго-восточной Финляндии, появились вой­ска шведов.

Ранней весной 1790 года главнокомандующий русски­ми войсками граф П. И. Строганов вызвал Ангальта в действующую армию и поручил ему взять хорошо укрепленную деревню Керникоски, расположенную запад­нее Выборга. Барклай и на этот раз был рядом со своим начальником. 18 апреля, утром, во время атаки на Керни­коски, принц был смертельно ранен — пушечным ядром ему оторвало ногу. Умирая, он передал свою шпагу Барклаю, который с тех пор никогда с нею не расста­вался.

За отличие а, бою у Керникоски Барклай получил сле­дующий чин — премьер-майора и был переведен в Санкт-Петербургский гренадерский полк. В 1794 году, коман­дуя батальоном этого полка, он отправился на новый те­атр военных действий — в Польшу. Здесь ему довелось отличиться при штурме Вильно. В боях против повстан­цев Барклай заслужил чин подполковника и орден св. Геор-гая 4-класса.

Через четыре года Барклай стал полковником и полу­чил под начало свой первый полк — егерский. С этим полком он оставался связанным почти до конца жизни. Сначала он был его командиром (а потом и шефом), за­тем командиром бригады и дивизии, куда входил и

3-й егерский полк. Этот полк постоянно оставался одним из лучших армейских полков. До Отечественной войны 1812 года полк был единственным во всей армии, кому принадлежали две боевые награды — серебряные трубы за битвы под Янковом, Ландсбергом и Прейсиш-Эйлау и за отличия в войне со Швецией в 1808—1809 годах — гренадерский барабанный бой.

К этому времени вполне сложился характер будущего полководца, сформировались его нравственные и профес­сиональные принципы. Происходя из бедной семьи, не имея ни крепостных, ни доходных угодий, живя лишь на скромное жалованье, Барклай был сердечно располо­жен к своим подчиненным и тем самым выгодно отли­чался от собратьев по классу, видевших в солдатах и ун­тер-офицерах тех же деревенских холопов, которых оста­вили они в своих имениях, как отличался от них и обра­зом жизни. Если вино, карты, волокитство и безделье бы­ли уделом многих офицеров вне строя, то Михаил Богда­нович свое свободное время отдавал чтению, умной бесе­де, систематическим занятиям военной наукой. Именно в это время в нем начинает созревать и развиваться бу­дущий стратег, чье имя впоследствии встанет в один ряд с именами прославленных полководцев России. Именно в эти годы окончательно формируется и его обществен­ный облик — облик просвещенного, демократически на­строенного офицера, врага палочной дисциплины, само­дурства, произвола и рукоприкладства, сторонника всего передового, что позволяло сделать русскую армию лучшей в мире. Пройдет десять лет, и эти принципы Барклай по­пытается претворить в жизнь в самых широких масшта­бах. А пока упорная работа, непрерывное учение — за письменным столом и в поле, постоянное общение с сол­датами и офицерами своего егерского полка составляла его удел.

В егерские полки набирались отборные солдаты — стрелки и разведчики, способные к рейдам в тыл про­тивника, многоверстным переходам, стремительным шты­ковым атакам. Поэтому боевая подготовка занимала у егерей самое важное место. 13 марта 1799 года «за от­личную подготовку полка» Барклай был произведен в ге­нерал-майоры, однако новой должности не получил, по-прежнему оставаясь командиром полка еще восемь лет.

С этим полком в 1805 году Барклай выступил в по­ход против Наполеона, однако до театра военных дей­ствий не дошел: в пути было получено известие о пора-

жении русской армии под Аустерлицем, а затем и при­каз о возвращении на зимние квартиры. Этот поход был последним мирным маршем Барклая — наступала поло­са длительных и тяжелых войн.

Не прошло и полгода после Аустерлица, как Напо­леон начал новую войну с Пруссией. В силу принятых на себя обязательств в конфликт оказалась втянутой Рос­сия. 14 ноября Наполеон разгромил пруссаков под Иеной и Ауэрштедтом и спустя две недели занял Берлин. Рос­сия оказалась один на один с Наполеоном. Русские вой­ска стояли в Белоруссии и Польше, выдвинув авангарды на берега Вислы. Одним из них командовал Барклай, именно здесь, на Висле, впервые схватившийся с напо­леоновскими маршалами, своими будущими главными противниками.

16 ноября войска Наполеона заняли Варшаву. Фор­сировав Вислу, они попытались окружить русские вой­ска, сосредоточенные у Пултуска, но их план был сорван, и в большой степени эта заслуга принадлежала генерал-майору Барклаю, который 14 декабря в сражении под Пултуском командовал оконечностью русского правого фланга. Впервые под его началом оказалось пять пол­ков — три егерских, Тенгинский мушкетерский и Поль­ский конный.

Они надежно прикрывали правый фланг армии Бен-нигсена, отбив ожесточенные атаки дивизии Гюдена из корпуса маршала Даву. Противником Барклая под Пул­туском оказался и маршал Ланн — один из лучших пол­ководцев Наполеона. Барклай дважды бросал свои войска в штыки и в конце концов помешал Ланну разгромить главные силы Беннигсена, который оставил поле боя, бросив множество орудий и повозок с ранеными.

За храбрость, проявленную в бою под Пултуском, Барклай был награжден орденом Георгия 3-го класса,

4 января 1807 года русская армия двинулась из Поль­ши в Восточную Пруссию. 25 января под Янковом Бар­клай выдержал сильные атаки французов, которыми командовал сам Наполеон. Отступив к Ландсбергу, он весь следующий день сдерживал главные силы французов и дал возможность русской армии собраться у Прейсиш-Эйлау. Сражение под Ландсбергом и расположенном не­подалеку от него Гофом было крайне упорным. В нем в полной мере проявились верность долгу, бесстрашие и хладнокровие Барклая. Оказавшись один на один со всей французской армией, он не дрогнул и до конца выполнил свой долг. После боя он писал в донесении главнокоман­дующему Беннигсену: «Во всяком другом случае я бы заблаговременно ретировался, дабы при таком неравен­стве в силах не терять весь деташемент (отряд) мой без пользы, но через офицеров, которых посылал я в главную квартиру, осведомился я, что большая часть армии еще не была собрана при Ландсберге, находилась в походе, и никакой позиции взято не было. В рассуж­дение сего я почел долгом лучше со всем отрядом моим пожертвовать собою столь сильному неприятелю, нежели, ретируясь, привлечь неприятеля за собой и через то под­вергнуть всю армию опасности». В этом весь Барклай. С его мужеством, честностью, готовностью к самопожерт­вованию.

26 января Барклай находился в авангарде под нача­лом Багратиона, затем перевел свои полки к основным силам на передовые позиций под Прейсиш-Эйлау и был атакован корпусом маршала Сульта. Атака была отбита, но сам Барклай был тяжело ранен осколками гранаты и потерял сознание. Его вынес из боя унтер-офицер Изюмского гусарского полка Сергей Дудников.

Пока раненого генерала увозили в тыл, Наполеон продолжал неослабевающий натиск на русские позиции. Он лично руководил сражением и наносил удары один за другим, нащупывая слабые места обороны русских.

Утром Наполеон бросил корпус Ожеро на левый фланг русских позиций, но, не добившись успеха, перенес удар на центр. Девяносто эскадронов маршала Мюрата про­рвали все три линии обороны, но и это не принесло фран­цузам успеха.

Барклая привезли в Мемель и для излечения поме­стили на частную квартиру, куда к нему больше года приходили доктора, пытаясь спасти раненую правую ру­ку, в которой застряло множество кусочков металла и обломков костей.

В то время, когда Барклай лечился, находясь под присмотром приехавшей к нему жены и нескольких де­вушек-воспитанниц, живших в его семье, в Мемель по­жаловал Александр I. Он появился в этом городе, чтобы навестить находящегося здесь со своим двором прусского короля Фридриха-Вильгельма III, лишившегося из-за «безбожного корсиканца» почти всех своих владений.

Мемель, находившийся на самой границе союзной ко­ролю России, король справедливо почитал наиболее безопасным для себя местом. Александр I, находясь в го­стях у своего «несчастного венценосного собрата», посе­тил и генерала Барклая — героя последней войны. Едва ли кто-нибудь из них предполагал, что это встреча царя со своим будущим военным министром и главнокоман­дующим. Визит Александра в Мемель сыграл очень важ­ную роль в жизни Барклая: именно тогда между ним и царем состоялась длительная беседа, в которой Барклай высказал Александру ряд идей, по-видимому показав­шихся императору небезынтересными.

Можно представить, о чем думал Барклай — сорока­шестилетний боевой генерал, зрелый стратег, оказавшись в тишине и покое домашнего мемельского лазарета. Ко­нечно же, он вспоминал и о только что закончившейся кампании и задумывался над кампаниями предстоящими. А в том, что они должны быть, сомнений не было: Напо­леон находился на вершине могущества, континенталь­ная Европа была почти полностью им покорена, наступа­ла очередь России — последнего препятствия на пути к мировому господству. Рухнет Россия, и тогда несдобро­вать и Англии — главному оплоту антибонапартистских сил.

Размышляя над ближайшим будущим, Барклай, по-ви­димому, задумывался и над планом военных действий, который можно было бы противопоставить захватниче­ской стратегии Наполеона. И вот здесь-то к Барклаю, по всей вероятности, и пришла мысль, что, если Наполеон нападет на Россию, спасти может тактика заманивания неприятеля в глубь страны и уничтожения его армий го­лодом, холодом, партизанскими налетами и распылением его сил по бескрайним просторам империи.

Через пять лет Барклай сильно изменил и существен­но дополнил этот план, но его сердцевинная суть оста­лась неизменной — отступая, обескровить, измотать, вы­морить и выморозить армию неприятеля. План этот впо­следствии получил и кое-какие отголоски. Так, сподвиж­ник Наполеона, главный интендант великой армии, ге­нерал граф Матье Дюма (его иногда путают с другим наполеоновским генералом — Дюма — отцом и дедом зна­менитых писателей) рассказывал в своих воспоминаниях, что накануне открытия военных действий в 1812 году он встретился в Берлине с известным немецким историком античности Бертольдом Георгом Нибуром, давно знако­мым ему еще по Голштинии. Когда они заговорили о предстоящей кампании, Нибур сказал, что он узнал

о назначении Барклая-де-Толли русским главнокомандую­щим и не сомневается, что тот будет отступать.

По словам Нибура, он близко сошелся с Барклаем в 1807 году, когда тот, тяжело раненный под Эилау, ле­жал в Мемеле на излечении. Барклай — по свидетельству Нибура — якобы уже и тогда говорил об отступа­тельном плане, о завлечении французской армии в глубь России по направлению к Москве, чтобы, удалив фран­цузов от их баз и отнимая у них продовольствие и фураж, заставить Наполеона на берегах Волги дать «вторую Пол­таву» и получить ее. «Это было ужасное пророчество!» — восклицает Дюма и рассказывает, что он немедленно со­общил о своем разговоре с Нибуром маршалу Бертье и убежден, что об этом сообщили Наполеону. (Находясь на острове Святой Елены, Наполеон и сам вспоминал об этом разговоре с Бертье.)

Примерно о том же пишет в своих мемуарах бывший французский посол в Петербурге герцог Винченцский Арман Огюстен де Коленкур. Генерал Дедем, голландский барон, служивший во французской армии с 1810 года а. проделавший русский поход в чине бригадного генерала, в своих мемуарах рассказывает, что накануне кампании 1812 года, когда он стоял со своей бригадой в Герма­нии, ему не раз приходилось слышать о намерении рус­ских отступать. Ему было вменено в обязанность сооб­щать министру иностранных дел Гюго Бернару Маре, герцогу де Бассано о положении в пограничных районах, слухах, настроениях и т, д. «Я сообщал, — пишет он, — любопытные подробности о России, о непреклонном на­мерении русских все сжечь и опустошить и завлечь нас в пустынную местность, чтобы уморить голодом... Восем­надцать месяцев спустя герцог де Бассано сказал мне в Варшаве: «Вы были жестоким пророком».

И хотя нельзя с полной уверенностью утверждать, что и этот план был предметом беседы царя с Барклаем, однако такую возможность исключать не следует. Как бы то ни было, но вследствие визита царя Барклай по­лучил орден Владимира 2-й степени и чин генерал-лей­тенанта, а прусский король тотчас же пожаловал новому царскому любимцу орден прусского Красного Орла.

Свидетельства Нибура, Дюма и Дедема представляют несомненный интерес, но еще нуждаются в изучении, со­поставлении и проверке. Тем не менее, сходные по глав­ной своей мысли, они не могут не вызвать самого при­стального к себе внимания.

Барклай еще лечился в Мемеле, когда в Тильзите, в ста верстах к югу от Мемеля, Александр и Наполеон подписали мир, который сильно переменил внешнюю по­литику России — из резко антифранцузской она стала решительно антианглийской.

Это привело к тому, что почти сразу же после подпи­сания Тильзитского мира началась морская война между Россией и Англией, длившаяся до лета 1812 года и за­кончившаяся лишь с вторжением Наполеона в Россию.

Вслед за тем началась война с Австрией и почти од­новременно — со Швецией.

Кроме того, не прекращались войны с Турцией и Пер­сией. Численность русской армии достигала четырехсот тысяч солдат и офицеров, но буквально каждый человек был на счету.

Не мог оставаться не у дел и генерал Барклай: выле­чившись, он отправился в Финляндию, возглавив 6-ю пе­хотную дивизию. И вновь судьба свела Барклая с его будущими сподвижниками — Раевским, с тремя братья­ми Тучковыми, Багратионом, Кульневым.

4 марта 1809 года дивизия Барклая-де-Толли начала переход через Ботнический залив. Вместе с его солдата­ми шел через залив и один начинающий петербургский журналист, оставивший такое описание перехода: «Сви­репствовавшая в сию зиму жестокая буря, сокрушив тол­стый лед на Кваркерне, разметала оный на всем его пространстве огромными обломками... казалось, будто волны морские замерзли мгновенно, в минуту сильной зыби. Надлежало то карабкаться по льдинам, то свора­чивать их на сторону, то выбиваться из глубокого снега, покрытого облоем (наледью.).

Пот лился с чела воинов от излишнего напряжения сил, и в то же время пронзительный и жгучий северный ветер стеснял дыхание, мертвил тело и душу, возбуж­дая опасение, чтобы, превратившись в ураган, не взорвал ледяной твердыни».

Дивизия прошла за двое суток около ста верст. Не же­лая обнаружить себя, солдаты спали на снегу, не разжи­гая костров. Лишь в последнюю ночь похода, когда сту­жа стала совершенно невыносимой, они разобрали на дрова два вмерзших в лед купеческих корабля и, немно­го обогревшись, двинулись дальше. 12 марта шведский город Умео без боя был взят Барклаем, что привело к быстрой капитуляции Швеции. Сам переход современники справедливо уподобляли переходу Суворова через Альпы.

За успехи в русско-шведской войне 20 марта 1809 го­да Барклаю было присвоено звание генерала от инфан­терии. Одновременно он был назначен главнокомандую­щим в Финляндии и генерал-губернатором этой новой территории России.

В походе 1809 года проявилась еще одна черта Барк­лая — гуманное отношение к противнику, особенно к мирным жителям. Когда войска Барклая, перейдя Бот­нический залив, вступили на землю Швеции, он издал приказ, в котором были такие слова: «Не запятнать при­обретенной славы и оставить в чужом крае память, ко­торую бы чтило потомство». Это были не просто краси­вые слова. Это был военный приказ, а неукоснительного выполнения своих распоряжений Барклай требовал всегда, ибо его отличала не только гуманность, но и жесткая требовательность, нетерпимость к беспорядку и распу­щенности. И в отношении к мирным жителям он тоже следовал заветам Суворова: «Обывателя не обижай! Он нас поит и кормит. Солдат — не разбойник».

Барклай-де-Толли — первый русский генерал-губер­натор Финляндии и первый председатель Правительствую­щего совета — заложил добрые традиции уважительного отношения к местным устоям и обычаям, оставив по себе хорошую память и в Финляндии. Однако жизнь требо­вала от Барклая другого — ему надлежало вступить на новое, неизмеримо более важное и трудное поприще — возглавить военное министерство. Этого требовала обста­новка, создававшаяся и в России, и вокруг нее, требовало время, неумолимо приближавшее великие испытания Оте­чественной войны 1812 года.

Приближалась большая война, и дело обороны страны следовало передать в руки умного и знающего профес­сионала, а не оставлять в ведении жесткого администра­тора и педанта Аракчеева. В январе 1810 года император Александр I уволил его с поста военного министра и на­значил Барклая. С первого дня своей деятельности новый министр начал энергичную и всестороннюю подготовку армий к большой войне. Прежде всего следовало увели­чить численность армии. Барклай исходил из того, что в нашествии на Россию может принять участие около трех­сот тысяч солдат противника. Здесь он, конечно, весьма недооценил возможности французов, выставивших чуть ли не в два раза большую армию, которой должно было противопоставить примерно столько же солдат и офице­ров, между тем как непрерывные войны привели к рез­кому сокращению численности русских войск. Следова­ло также произвести серьезные перемены в структуре армии, противопоставив передовой военной системе Напо­леона, основой которой были пехотные и кавалерийские корпуса, не менее надежную, прочную и подвижную ор­ганизацию войск. Барклай изменил структуру армии, сведя ее всю в дивизии и корпуса, причем каждый кор­пус состоял из войск трех родов — пехоты, кавалерии и артиллерии и, таким образом, мог решать любую такти­ческую задачу. Особое внимание он уделил резервам, создав накануне войны резерв из 18 пехотных и кавале­рийских дивизий и 4 артиллерийских бригад.

Так как вторжение должно было произойти с запада, соответствующим образом готовился и будущий театр военных действий.

Однако, как только Барклай начал изучать общую дислокацию войск на юге, севере и западе страны, он тут же пришел к нерадостному выводу, что именно на западе, где Россия «должна будет для существования своего вести кровопролитнейшую войну, менее всего приуготов­лена к надежной обороне». Нужно было такую оборону создавать. Создавать на тех направлениях, которые в предстоящей войне могли оказаться наиболее вероятны­ми. Такими направлениями Барклаю представлялись Пе­тербургское и Московское. Кроме того, он не исключал и движения противника на Киев.

Исходя из этого, было решено развернуть на западе три армейские группы — Северную, Центральную и Южную.

Самой сильной должна была стать Северная группа, расположенная между Вильно и Гродно, где вероятнее всего могло произойти вторжение главных французских сил. Второй по численности планировалась Центральная группа, сосредоточенная в районе Белостока и Бреста. И наконец, возле Луцка решено было разместить Южную группу. Все эти группы должны были в случае вторже­ния помогать друг другу и на первых порах оказывать решительное сопротивление армии вторжения.

В случае продвижения противника в глубь русской территории войскам предстоял отход на заранее подго­товленные позиции — к берегам Западной Двины и Днепра. Там должны были быть построены новые крепо­сти и укрепленные районы, а также модернизированы

старые фортификации. У Бобруйска, Борисова и Динабурга были построены предмостные укрепления, усовершенствованы старые крепостные сооружения Киева и Ри­ги, построен новый большой военный лагерь у Дриссы. В этих же крепостях сосредоточивались и главные за­пасы продовольствия и фуража, главным образом мука, крупа и овес. Центральное место в системе занимал Дрисский военный лагерь. Туда должна была отойти Север­ная армия, а Центральная и Южная (впоследствии они назывались соответственно 1, 2 и 3-й армиями) должны были действовать во фланг наступающей армии Напо­леона.

Последняя идея принадлежала Барклаю, как и идея организации более далеких оборонительных центров, рас­положенных в глубине России. Эти центры он называл «главными базами» и к их числу относил Псков, Кремен­чуг, Смоленск и Москву. Кроме того, серьезное внимание было уделено вопросам снабжения армии. Склады с про­довольствием и фуражом располагались по берегам Днеп­ра, Двины и Березины. В них находились запасы, доста­точные для удовлетворения 250-тысячной армии в тече­ние полугода.

Первоначальный вариант Барклай разработал менее чем за два месяца, что еще раз свидетельствует о том, что основные идеи плана отпора сильному врагу были продуманы военным министром заранее.

2 марта 1810 года план был представлен Александру, и, судя по тому, что ранней весной начались работы по строительству фортификационных сооружений в Белорус­сии и на Украине, план этот был императором принят.

Пока проводились работы по комплектованию резерв­ных дивизий, уточнению позиций и строительству оборо­нительных сооружений, сам Барклай упорно работал над важным военно-законодательным документом, в котором излагались новые принципы управления войсками во вре­мя войны и устанавливалась более совершенная структу­ра управления армией.

Документ этот как бы подводил итог всей проделан­ной военным министерством работы и назывался «Учреж­дение для управления большой действующей армии»,

В «Учреждении» главнокомандующий получал всю полноту власти, освободившись от мелочной опеки бюро­кратических центральных военных органов. Большое зна­чение придавалось Главному штабу армии и впервые вво­дилась не существовавшая дотоле в русской армии

должность начальника штаба, облеченного большими и важными полномочиями.

«Желал бы я, — писал Барклай, — чтобы государь не пожалел издержек на приведение генерального штаба в более цветущее состояние и для пополнения его более способными людьми. Можно найти их в нашей армии в достаточном числе, стоит только дать себе труд поискать их: истинное достоинство не навязывается...»

«Учреждение» доказало свою жизнеспособность,. дей­ствуя до 1846 года, да и после этого продолжало оста­ваться основой для других документов, как, впрочем, и иные нововведения Барклая: созданный им военно-уче­ный комитет, который почти без изменений функциони­ровал до начала XX века, постоянные дипломатические миссии за границей — так называемые «военные агент­ства», представлявшие за рубежом интересы русской ар­мии. Последнее, хотя и в иной форме и при ином содер­жании, действует и поныне в виде военных миссий и атташатов.

Существенным вкладом в дело повышения боеспособ­ности войск Барклай считал изменение морального и нравственного климата в армии. Он придерживался той точки зрения, что боевой дух армии тем выше, чем креп­че узы товарищества и взаимоуважения между солдата­ми и офицерами. Вступив в должность Военного минист­ра, Барклай обратил особое внимание на положение в армии солдат. Новый министр понимал, что в крепостни­ческом государстве и армия строится на крепостнических порядках. Шпицрутены и палки, рукоприкладство, изде­вательства, бессмысленная муштра — таков был «педа­гогический» арсенал офицеров-крепостников. «Армию, — писал Барклай в одном из своих циркуляров 1810 го­да, — отличает неумеренность в наказании, изнурение в ученьях сил человеческих и непопечение о сытной пи­ще». Он констатировал, что в строю господствует «зако­ренелое в войсках наших обыкновение, всю науку, дис­циплину и воинский порядок основывать на телесном и жестоком наказании; были даже примеры, — признавал­ся министр, — что офицеры обращались с солдатами бес­человечно, не полагая в них ни чувства, ни рассудка. Хо­тя с давнего времени мало-помалу такое зверское обхож­дение переменилось, но и поныне еще часто за малые ошибки весьма строго наказывают».

Барклай считал совершенно недопустимым унижение человеческого достоинства солдат. Он писал: «Никакие случаи не дают права посягнуть на честь подчиненного обидным и неприличным взысканием. Таковой поступок унижал бы звание начальника и служил бы верным дока­зательством его неспособности управлять людьми, знаю­щими свое достоинство».

Такого рода установки не были теоретическими рас­суждениями или благими пожеланиями — Барклай стре­мился провести их в жизнь, преследуя и чисто практи­ческие цели: в грядущей войне ему предстояло сразиться с армией, воспитанной на республиканских традициях, где каждый солдат «носил в своем ранце маршальский жезл», где все офицеры были вчерашними солдатами, а лучшие из солдат — завтрашними офицерами и генера­лами.

Однако далеко не все, к чему Барклай призывал в своих циркулярах, приказах и инструкциях, претворя­лось в жизнь: реальная действительность вносила серьез­ные поправки в деятельность полководца.

В первой половине 1812 года были осуществлены и важные внешнеполитические акции, облегчавшие России предстоящую борьбу с Наполеоном, — 24 марта был под­писан союзный договор со Швецией, а 16 мая — мирный договор с Турцией. Этими договорами был обеспечен нейтралитет двух недружественных государств, располо­женных к тому же на северном и южном флангах Рос­сии. И символичным было то, что мирный договор со Швецией стал возможен благодаря победам, одержанным в войне с нею армией Барклая, а мирный договор с Тур­цией — благодаря победам, одержанным армией Куту­зова.

Ранней весной 1812 года «великая армия» Наполеона начала медленно продвигаться к русским границам. В движение пришли огромные массы войск. Вместе с союзными войсками в марше на восток приняло участие около 640 тысяч человек. Если в марте главные силы «великой армии» стояли в восточной Германии — на Эль­бе и Одере, то в мае они переместились на Вислу. Здесь Наполеон принял окончательный план предстоящей кам­пании. Он решил разгромить русские армии в погранич­ном сражении, занять Вильно и продиктовать императо­ру Александру, оставшемуся без армии, свои условия.

Наполеон расположил войска вторжения вдоль_западной границы России тремя группами. Главные силы, которыми командовал лично он, насчитывали 218 тысяч че­ловек при 527 орудиях и были сосредоточены в Восточной Пруссии. Этой группировке на восточном берегу Не­мана и в глубине Литвы противостояла 1-я Западная ар­мия, состоявшая из 127 тысяч человек при 550 орудиях. Ею командовал Барклай. Центральная группа под коман­дованием пасынка Наполеона Эжена Богарнэ была со­средоточена у Полоцка и имела в своем составе 82 тысячи человек и 218 орудий. Против нее была развернута 2-я Западная армия, насчитывавшая около 50 тысяч сол­дат и офицеров при 170 орудиях. Ею командовал П. И. Багратион. Южная группа, развернутая в районе Варшавы, находилась под командованием брата Напо­леона Жерома Бонапарта и состоялся из 78 тысяч человек при 159 орудиях. Против нее в районе Луцка была раз­вернута 3-я армия, находившаяся под командованием А. П. Тормасова. В ее рядах было около 45 тысяч солдат и офицеров при 168 орудиях.

Кроме того, на Северном (левом) фланге «великой ар­мии» находился смешанный прусско-французский корпус (около 33 тысяч человек), перед которым была поставле­на задача овладения Ригой. Им командовал маршал Франции Жак Этьен Макдональд. Макдональд, как и противостоявший ему на этом же участке фронта Барк­лай, по происхождению был шотландцем, потомком эми­грантов — сторонников Стюартов. Он служил во фран­цузской армии с 1784 года. Будучи на четыре года млад­ше своего соплеменника, Макдональд в начале служебно­го пути сделал большие, чем Барклай, успехи: он стал генералом в 28 лет. Среди сподвижников Наполеона ему раньше других пришлось столкнуться с русскими — в 1799 году корпус Макдональда был разбит под Треббией А. В. Суворовым. И, наконец, южный (правый) фланг «великой армии» прикрывал 34-тысячный австрийский корпус под командованием Карла Шварценберга.

Таким образом, силы вторжения насчитывали 445 ты­сяч человек при 900 орудиях. Им противостояло 222 ты­сячи русских солдат и офицеров при 888 орудиях. Дале­ко к югу от армий Барклая, Багратиона и Тормасова стояла еще одна русская армия — Дунайская, из пяти­десяти тысяч человек, находившаяся под командованием адмирала П. В. Чичагова.

Армии вторжения во втором эшелоне имели резервы, насчитывавшие около 200 тысяч человек. Что же касает­ся русской армии, то ее общая численность к началу

войны тоже была достаточно велика — 591 тысяча чело­век. Однако в отличие от Наполеона, подтянувшего к границам России в общей сложности около 640 тысяч войск, русские армии, кроме западных рубежей с Прус­сией, Польшей и Австрией, стояли и на турецкой границе в Молдавии и на Кавказе, в Крыму, в Финляндии, в За­кавказье на границах с Ираном и в многочисленных гар­низонах страны, разбросанных до Камчатки.

Такой была картина накануне вторжения «великой армии» в Россию.

Однако следует иметь в виду, что каждый из против­ников точно знал лишь ту ее часть, которая относилась до него самого. Барклай, конечно же, не знал точно, ка­кие силы развернуты Наполеоном, а император францу­зов равным образом не имел полных сведений о своем противнике.

И вследствие этого предстоящая кампания таила мно­жество неожиданностей и для французов, и для русских.

В марте 1812 года Барклай выехал из Петербурга в Вильно. 26 марта он остановился в Риге у своего двою­родного брата, «первенствующего бургомистра», Августа Вильгельма Барклая-де-Толли, но почти не встречался с ним, день и ночь осматривая укрепления города и ин­спектируя стоящие в Риге войска, а 28 марта уже уехал в Вильно и, прибыв туда через три дня, вступил в права главнокомандующего 1-й армией, оставив за собою и пост военного министра.

В Петербурге делами военного министерства остался управлять помощник Барклая — князь Алексей Ивано­вич Горчаков — племянник А. В. Суворова, участник Швейцарского похода.

1 апреля Барклай писал из Вильно царю: «Необхо­димо нужно начальникам армий и корпусов иметь на­черченные планы их операций, которых они по сие вре­мя не имеют». Царь в ответ никаких «начерченных пла­нов» не присылал, просто из-за того, что окончательных вариантов их у него не было. А меж тем война уже стоя­ла на пороге. Императору нужно было на что-то решать­ся. 14 апреля он был уже в Вильно. Смотры войскам следовали один за другим и прерывались только на вре­мя совещаний в главной квартире. В центре совещаний был план прусского военного теоретика на русской служ­бе — генерала Пфуля. Все были против него и особенно Барклай, но царь пока что хранил молчание. Двусмысленность положения, создавшегося уже в это время, от­мечает в своих записках и государственный секретарь А. С. Шишков: он сообщает, что «государь говорит о Барклае как бы о главном распорядителе войск, а Барк­лай отзывается, что он только исполнитель его повеле­ний. Могло ли такое разноречие между ними служить к благоустройству и пользе?»

Императору очень хотелось, возглавив всю армию, стяжать себе славу победителя Наполеона, но опасения, что победа окажется не на его стороне, останавливали Алек­сандра от этого шага. Он так и не решился стать главно­командующим, но и, что хуже всего, не назначил никого вместо себя. Когда Барклай предложил Александру на­значить главнокомандующего, царь ушел от прямого от­вета, сказав, что как военный министр Барклай имеет право отдавать любые распоряжения от имени импера­тора.

Таким образом, в самый канун войны русская армия осталась без главнокомандующего.

В ночь на 12 июня «великая армия» начала перепра­ву через Неман в районе Ковно. Известие об этом при­шло в Вильно через несколько часов. Царь и Барклай были на балу в имении «Закрете», в загородном виленском доме генерала Беннигсена. Беннигсен был без места, нуждался в деньгах, испытывая к тому же более чем обоснованные опасения, что в Вильно с часу на час могут появиться французы. И, воспользовавшись тем, что Александру I имение понравилось, он тут же на балу ловко продал «Закрете» своему августейшему гостю за двенадцать тысяч рублей золотом. Эта сделка не вошла бы в историю, если бы сразу после того, как была совер­шена, к царю не подошел адъютант Барклая А. А. Закревский и не сообщил, что французы вступили на вос­точный берег Немана.

Царь молча выслушал Закревского и попросил пока что ничего никому не говорить. Бал продолжался.

Ночью Барклай получил приказ отвести 1-ю армию к Свенцянам на 70 верст к северо-востоку от Вильно. 2-й армии Багратиона было приказано идти к Вилейке. Сам император, возвратившись в Вильно, почти до утра писал письма и отдавал срочные распоряжения. Он на­писал рескрипт председателю Государственного совета и председателю Комитета министров фельдмаршалу Николаю Ивановичу Салтыкову и приказ по всем русским армиям.

Рескрипт Салтыкову заканчивался словами: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского вои­на не останется в царстве моем». Приказ по армиям кончался фразой: «На начинающего — Бог».

14 июня Александр выехал из Вильно и направился в Свенцяны. Барклай рассылал приказы командирам корпусов и дивизий, более всего заботясь о том, чтобы ни одна часть не была окружена и отрезана неприятелем. Узнав о движении крупных сил Наполеона к Вильно, он неспешно выехал в карете из города и направился в Свенцяны в главную квартиру.

Через пять месяцев после этих событий Александр в письме к Барклаю от 24 ноября 1812 года так оценит все происходившее: «Несколько дней после моего приезда в Вильну я отдал вам приказание отправить назад все лишние тяжести, в особенности тех полков, которые бы­ли расквартированы в Литве, а между тем их отослали назад только после Неменчика, Свенцян. Вилькомира и Шавель, и нам пришлось совершать отступление с этим ужасающим обозом. Сколько раз я напоминал вам о по­стройке необходимых мостов; множество инженеров пу­тей сообщений было прикомандировано к армии, а ме­жду тем большинство мостов оказалось в негодном со­стоянии. Решив отходить назад, необходимо было орга­низовать госпитали соответственным образом; между тем, прибыв в Вильну, я нашел там госпиталь с несколькими тысячами больных, эвакуации которых я не переставал требовать в течение нескольких дней. Вот, генерал, го­воря откровенно, те ошибки, в которых я могу вас упрек­нуть. Они сводятся к тому, что вы не были достаточно уверены в том, что отдать приказание и добиться его вы­полнения — это вещи совершенно различные, а чтобы по­собить этому, есть только одно средство: деятельный надзор и проверка, которую беспрестанно производили бы люди, вполне вам известные».

Барклай ни на минуту не забывал об армии Багра­тиона. За несколько часов до переправы французов у Ковно он уведомил Багратиона, что ожидает форсирова­ние Немана неприятелем.

Он писал также, что казачьему корпусу генерала Пла­това приказано нанести удар французам во фланг и тыл в районе Гродно. Он приказывал Багратиону обеспечить силами его армии тыл корпуса Платова. Он сообщал также, что 1-я армия будет отступать к Свенцянам, а 2-й армии следует отходить на Борисов.

19 июня 1-я армия подошла к Свенцянам. Она отсту­пала в полном порядке, умело ведя арьергардные бои, задерживая противника на переправах, нанося ему вне­запные удары. Арьергард 1-го корпуса — семь полков под командованием генерал-майора Якова Петровича Кульнева — в первые же дни взял около тысячи плен­ных, а в бою 16 июня у Вилькомира Кульнев весь день сдерживал натиск целого корпуса маршала Удино. Уча­стник марш-маневра Барклая, один из офицеров его ар­мии — будущий декабрист Федор Николаевич Глинка писал в своем дневнике, что главнокомандующий «не дал отрезать у себя ни малейшего отряда, не потерял почти ни одного орудия, ни одного обоза, этот благоразумный вождь, конечно, увенчает предначатия свои желанным

успехом».

Дело осложнялось тем, что в распоряжения Барклая постоянно вмешивался царь. Он отдавал множество при­казов через голову главнокомандующего, и эти приказы противоречили указаниям Михаила Богдановича. Алек­сандр требовал ускорить движение к дрисскому лагерю, не посвящая никого в смысл этого маневра.

25 июня Барклай написал царю: «Я не понимаю, что мы будем делать с целой нашей армией в дрисском укрепленном лагере. После столь торопливого отступле­ния мы потеряли неприятеля совершенно из виду, и бу­дучи заключены в этом лагере, будем принуждены ожи­дать его со всех сторон». Царь не ответил и на это письмо, дав тем самым понять, что приказ идти к Дриссе обсуждению не подлежит. 26 июня 1-я армия прибыла в Дриссу, а через три дня здесь состоялся военный совет, обсуждавший вопрос о дальнейших действиях. В присут­ствии царя Барклай высказался за то, чтобы до соедине­ния с армией Багратиона никаких активных действий не

предпринимать.

Поскольку пробиться к лагерю Багратиону не удалось, решено было уходить дальше, так как одной из глав­ных тактических задач первого месяца войны оставалось соединение двух армий. И тем не менее кратковременное пребывание в Дриссе было ознаменовано двумя важными событиями. Во-первых, в Дриссе армию ожидало первое пополнение — 20 эскадронов кавалерии и 19 батальонов пехоты; и во-вторых, здесь было положено начало ново­му, весьма важному и полезному делу — при штабе

1-й армии начала работать походная типография. Ее создатели — патриотически настроенные профессора Дерптского университета А. С. Кайсаров и Ф. Э. Рамбах — еще накануне войны предложили Барклаю нала­дить в его армии публикацию «Ведомостей» на русском и немецком языках, а позже и на французском, чтобы вести антинаполеоновскую пропаганду в войсках против­ника.

Здесь печатались приказы а обращения Барклая к войскам и населению, воззвания к солдатам противника, информационные бюллетени и листовки.

При походной типографии возник кружок военных литераторов, участники которого — А. И. Михайловский-Данилевский, братья М. А. и П. А. Габбе, братья А. А. и М. А. Щербинины, Д. И. Ахшарумов и другие — стали первыми историками Отечественной войны 1812 года.

В их кругу часто велись разговоры о «войне Отече­ственной, о славе имени и оружия Русского, о духе на­рода, о мужестве войск, о том, долго ль существует сла­ва дел, не запечатленная на скрижалях истории».

2 июля армия оставила Дриссу и двинулась на вос­ток. Анализируя положение, создавшееся в начале июля на театре военных действий, царь писал председателю Комитета министров фельдмаршалу Н. И. Салтыкову: «Решиться на генеральное сражение столь же щекотли­во, как и от онаго отказаться. В том и другом случае можно легко открыть дорогу на Петербург, но, потеряв сражение, трудно будет исправиться для продолжения кампании... Единственно продолжением войны можно уповать с помощью Божиею перебороть его».

Здесь Александр оставил армию и уехал в Москву.

Царь, покидая армию и препоручая ее Барклаю, ис­ходил, в частности, и из того, что если Наполеон побьет Барклая, то это будет воспринято гораздо спокойнее, чем если то же самое произойдет с армией, когда во главе ее будет он сам. Прощаясь с Барклаем, царь сказал: «Поручаю вам мою армию. Не забывайте, что у меня нет другой, и пусть эта мысль никогда вас не покидает». Барклай всегда помнил напутствие царя. По сути дела, оно стало основой его тактики на ближайшее время — спасая армию, спасти тем самым и Россию.

Уезжая из Полоцка, царь не облек Барклая полномо­чиями главнокомандующего, которому подчинялись бы я другие армии. Двусмысленность положения Барклая усиливалась еще и тем, что уже на третий день войны, когда Александр приехал в Свенцяны, он попросил находив­шегося там и состоявшего в его свите Аракчеева «вновь вступить в управление военными делами». Как и всегда, нечеткая и маловразумительная формулировка — «всту­пить в управление военными делами» при действующем и не смещенном с поста военном министре — породила дополнительные трения между Барклаем и Аракчеевым, ревновавшим Михаила Богдановича к царю и не любив­шим его. Аракчеев считал, что с 15 июня 1812 года имен­но он руководил всеми военными делами. «С оного чис­ла, — писал он, — вся французская война шла через мои руки: все тайные повеления, донесения и собственно­ручные повеления государя императора».

На эти отношения накладывалось еще и то, что и Барклай, и Багратион, и Тормасов были равны в чине, с той только разницей, что чин генерала от инфантерии Тормасов получил на восемь лет раньше главнокоманду­ющих 1-й и 2-й Западными армиями, что по правилам чинопроизводства признавалось весьма важным в опре­делении старшинства.

Между тем соединение 1-й и 2-й армий становилось все затруднительнее: между ними вклинивались главные силы Наполеона, и русским ничего не оставалось, кроме отступления. 13 июля в тяжелый бой с французами вступил корпус Остермана-Толстого, а на следующие сут­ки его поддержала дивизия Коновницына. 2-я армия, на­ходившаяся в это время более чем в ста верстах- к югу от 1-й, попыталась прорваться на север, чтобы соединить­ся с нею, но эта героическая попытка не удалась. Барк­лай, также решивший пробиваться навстречу Багратио­ну, узнав о неудаче прорыва, изменил планы и приказал

отходить дальше.

Выдержав длительный бой с арьергардом 1-й армии, Наполеон остановился. Он простоял около недели, дав войскам отдых, подтягивая обозы, подвозя продовольствие и еще более «собирая» его в окрестностях. Штаб Напо­леона разместился в Витебске, и здесь произошло первое столкновение императора с маршалами, не желавшими наступать дальше. Наполеон был непреклонен. «Заклю­чение мира ожидает меня у московских ворот», — отве­чал он маршалам.

Пока Наполеон стоял в Витебске, Барклай оторвался or него и 20 июля подошел к Смоленску. Этот маневр вызвал у многих русских сильное недовольство. Они

считали, что армии следовало остановиться перед Витеб­ском и дать врагу генеральное сражение. Особенно силь­но негодовал Багратион.

Человек прямой и честный, горячий и бескомпромисс­ный, воспитанный под знаменами Суворова и с младых ногтей приверженный его наступательной тактике, он не понимал происходящего и не мог мириться с беспрерыв­ным отходом. И хотя до Смоленска 1-я армия отступала чуть больше месяца, этот срок казался Багратиону чудо­вищно долгим. Уже 1 июля, на девятнадцатый день вой­ны, в письме к царю из Слуцка он настоятельно требо­вал дать Наполеону генеральное сражение. Отступление Барклая от Витебска две недели спустя привело Багра­тиона в совершеннейшую ярость. Он написал Барклаю письмо, полное упреков, и утверждал, что его отход от Витебска открыл французам дорогу к Москве. В письмах к Ермолову он пытался таким образом выстроить систе­му доказательств, чтобы сделать из начальника штаба 1-й армии своего горячего единомышленника.

Однако Ермолов, как грамотный и дальнозоркий стра­тег, не мог согласиться с командующим 2-й армией. Он понимал правильность стратегического замысла своего командующего и в создавшейся ситуации видел свою за­дачу в том, чтобы смягчить отношения между Баграти­оном и Барклаем.

В письме к своему другу А. В. Козодавлеву Ермолов писал впоследствии о Барклае: «Несчастлив он потому, что кампания 1812 года не в пользу его по наружности, ибо он отступает беспрестанно, но последствия его оправ­дывают. Какое было другое средство против сил всей Европы? Рассуждающие на стороне его; но множество или те, которые заключают по наружности, против него. Сих последних гораздо более, и к нему нет доверия. Я защищаю его не по приверженности к нему, но точно по сущей справедливости».

А «сущая справедливость» была такова, что к Смо­ленску подошла ровно половина «великой армии»: за три­дцать восемь дней войны Наполеон потерял и оставил в тыловых гарнизонах 200 тысяч человек. Честная оппо­зиция объективно вредила делу, но гораздо хуже и опас­нее была оппозиция, центром которой являлась импера­торская главная квартира. Там собирались ловкие и опытные царедворцы, паркетные шаркуны, мастера спле­тен и интриг. Они группировались вокруг брата царя, великого князя Константина Павловича — давнего недоброжелателя Михаила Богдановича. Наиболее актив­ными врагами Барклая в главной квартире были гене­ралы Беннигсен, Армфельд и Римский-Корсаков. Вне главной квартиры у Барклая был еще один опасный враг — дежурный генерал при императоре — всесиль­ный Аракчеев.

Таким образом, вокруг руководства 1-й армии создал­ся крайне нездоровый климат. Только решительная побе­да над захватчиками могла произвести перемену к луч­шему. Вместе с тем общая обстановка, казалось бы, к тому располагала. Когда 1-я армия шла к Смоленску, к ней присоединился кавалерийский корпус Платова, про­рвавшийся через боевые порядки французов. Вскоре ста­ло известно, что от Быхова через Мстиславль форсиро­ванным маршем идет к Смоленску и вся 2-я армия. Дол­гожданное соединение 1-й и 2-й армий свершилось!

На второй день после вступления 1-й Западной ар­мии в Смоленск туда же прибыл Багратион, сопровож­даемый своими лучшими генералами — Раевским, Васильчиковым, Воронцовым, Паскевичем и Бороздиным. Радость встречи отодвинула все распри и неурядицы. Барклай встретил Багратиона у дома смоленского гене­рал-губернатора, где он остановился, в полной парадной форме, с непокрытой головой и дружески обнял Петра Ивановича, 22 июля он писал царю: «Отношения мои с князем Багратионом наилучшие. В князе я нашел харак­тер прямой и полный благороднейших чувств патриотиз­ма. Я объяснился с ним относительно положения дел, и мы пришли к полному соглашению в отношении мер, которые надлежит принять. Смею даже заранее сказать, что доброе единогласие установилось, и мы будем дей­ствовать вполне согласно». К сожалению, прогноз Барк­лая не оправдался, «доброе единогласие» продолжалось менее недели, хотя в Смоленске оба искренне в это ве­рили.

Соединение двух армий было воспринято почти все­ми солдатами и офицерами не только как большая уда­ча, но и как наконец-то достигнутое общими усилиями непременное — и вполне достаточное — условие для долгожданного победоносного генерального сражения. Барклай и Багратион, объезжая боевые порядки войск, на виду у солдат и офицеров обменивались крепкими рукопожатиями и дружескими улыбками. Это придавало силы и вселяло во всех уверенность в победе. Барклай отдал приказ о подготовке к сражению, а 25 июля был созван военный совет, в котором, кроме Барклая и Баг­ратиона, участвовал брат царя — великий князь Кон­стантин Павлович, начальники штабов и генерал-квартирмейстеры обеих армий. К этому моменту войска Наполе­она уже со всех сторон стягивались к Смоленску, поэто­му, опасаясь удара с тыла из района Поречья, Барклай отнесся к немедленному наступлению не столь безогово­рочно, как за два дня перед тем. Он не отвергал самой идеи наступления, но сопровождал свое отношение к встречному бою рядом оговорок. Закрывая военный со­вет, он произнес следующее: «Император, вверив мне в Полоцке армию, сказал, что у него нет другой... Я дол­жен действовать с величайшей осторожностью и всеми способами стараться избежать ее поражения. Поэтому вам будет понятно, что я не могу с своей стороны не ко­лебаться начать наступательные действия».

На следующий день обе армии все же выступили на­встречу французам. После ряда маневров 1-я армия встала на Пореченской дороге, 2-я армия — южнее ее, на доро­ге на Рудню. Между армиями расстояние равнялось суточному переходу. Три дня обе армии простояли в по­чти полном бездействии. Барклаю сообщили, что за это время главные силы врага сосредоточились ближе к рай­ону дислокации 2-й армии. Поэтому он счел необходи­мым отойти на Рудненскую дорогу. Багратион же, не дождавшись 1-й армии, двинулся назад к Смоленску. Однако Наполеон решил опередить русских. 2 августа 185 тысяч французских войск перешли Днепр и двину­лись на Смоленск. На их пути у села Красного встала дивизия генерала Дмитрия Петровича Неверовского. Имея в своих рядах 7 тысяч необстрелянных бойцов-новобранцев, дивизия за один только день отбила сорок атак французской кавалерии и не дала французам с ходу захватить Смоленск. К вечеру 4 августа 1-я и 2-я армии подошли к Смоленску. К этому времени корпус Раевского решительно отбил атаки наполеоновского авангарда.

Под Смоленском 180-тысячной армии Наполеона про­тивостояло 120 тысяч русских. Барклай мучительно раз­мышлял, можно ли надеяться на успех в сражении при таком соотношении сил. И еще раз взвесив «за» и «про­тив», на генеральное сражение не решился. Он приказал армии Багратиона оставить Смоленск, а сам остался при­крывать его отход.

На высоком правом берегу Днепра Барклай поставил артиллерию и там же, напротив предместья Раченки, разместил свой командный пункт. Ружейная перестрелка началась в восемь утра, а еще через два часа французы пошли в атаку, однако до середины дня ворваться в го­род не смогли. Тогда Наполеон бросил на штурм Смо­ленска сразу три корпуса — Нея, Даву и Понятовского. В Смоленске на пути маршалов и Понятовского вста­ли полки Дмитрия Сергеевича Дохтурова, Петра Петро­вича Коновницына и принца Евгения Вюртембергского. Упорный бой длился до самой ночи. Французы не смогли добиться даже малейшего успеха. Русские стояли неко­лебимо. Потери французов приближались к 20 тысячам, русские потеряли вдвое меньше. Перед Барклаем снова возник вопрос: не следует ли перейти в контрнаступле­ние? За это были все генералы 1-й армии, а также Баг­ратион, Беннигсен и великий князь Константин Павло­вич. Однако, взвесив все обстоятельства, Барклай прика­зал оставить Смоленск.

Утром 6 августа армия и тысячи смолян оставили город. В письме Барклаю, уже цитировавшемся, царь упрекнул и Барклая, и Багратиона за их действия возле Смоленска и в самом городе. Он писал: «Крупные ошиб­ки, сделанные князем Багратионом, поведшие к тому, что неприятель упредил его у Минска, Борисова и Мо­гилева, заставили вас покинуть берега Двины и отсту­пить к Смоленску. Судьба вам благоприятствовала, так как противно всякому вероятию произошло соединение двух армий.

Тогда настало время прекратить отступление. Но не­достаток сведений, которые вы, генерал, имели о неприя­теле и его движениях, сильно давал себя знать в тече­ние всей кампании и заставил вас сделать ошибку — пойти на Поречье с тем, чтобы атаковать его левый фланг, тогда как он сосредоточил все свои силы на своем правом фланге у Ляды, где он перешел Днепр. Вы по­вторили эту ошибку, предупредив неприятеля в Смолен­ске: так как обе армии там соединились и так как в ваши планы входило дать неприятелю рано или поздно генеральное сражение, то не все ли было равно, дать его у Смоленска или у Царева-Займища? Силы наши были бы нетронуты, так как не было бы тех потерь, которые мы понесли в дни 6-го, 7-го и следующие до Царева-Займи­ща дни. Что же касается до опасности быть обойденным о флангов, то таковая была бы повсюду одинакова, вы бы ее не избежали и у Царева-Займища.

В Смоленске рвение солдат было бы чрезвычайное,

так как это был бы первый истинно русский город, ко­торый им бы пришлось отстаивать от неприятеля».

Для отхода русских большое значение имела деревня Лубино, через которую Барклай должен был выйти на московскую дорогу. Армия шла к Лубину через Крахот-кино и Горбуново. Этот путь был длиннее, чем тот, по которому шли французы. Начальник авангарда Павел Алексеевич Тучков прикрыл своим отрядом лубинский перекресток. После ожесточенного боя русские отошли за реку Строгань. Тучков лично доложил Барклаю, что больше не может противостоять неприятелю. Барклай при­казал Тучкову вернуться. С резкостью, которая была свойственна ему в самые критические минуты, он сказал генералу: «Если вы еще придете сюда, то я велю вас расстрелять».

Отступление из-под Смоленска окончательно испорти­ло взаимоотношения Барклая и Багратиона: с этого мо­мента и до Бородинского сражения князь Петр, Иванович считал тактику Барклая гибельной для России, а его самого — главным виновником всего.

В письмах к царю, к Аракчееву, ко всем сановникам и военачальникам Багратион требовал поставить над ар­миями другого полководца, который пользовался бы все­общим доверием и наконец прекратил бы отступление.

Глас Багратиона был гласом большинства солдат, офи­церов и генералов всех русских армий. Царь не мог к ним не прислушаться.

5 августа Александр поручил решить вопрос о главно­командующем специально созданному для этого чрезвы­чайному комитету. В него вошли шесть самых близких людей к царю: фельдмаршал Н. И. Салтыков — пред­седатель Государственного совета и председатель Коми­тета министров, председатель военного департамента Го­сударственного совета А.-А. Аракчеев, министр полиции генерал-лейтенант С. К. Вязьмитинов, генерал-адъютант А. Д. Балашов, князь П. В. Лопухин — один из главных деятелей Госсовета — и граф В. П. Кочубей — дипломат и советник царя. Состав комитета определялся не столь­ко должностями его членов, сколько личной близостью к Александру. От старика Салтыкова, в прошлом главно­го воспитателя Александра и его брата Константина, до сравнительно молодых — Лопухина и Кочубея — все члены комитета были друзьями царя. Они обсудили пять кандидатур — Беннигсена, Багратиона, Тормасова и 67-летнего графа Палена — организатора убийства императора Павла, вот уже одиннадцать лет находившегося в отставке. Пятым назвали Кутузова, и его: кандидатура была тотчас же признана единственно достойвой столь высокого назначения. Чрезвычайный комитет: немедленно представил свою рекомендацию императору..

Однако Александр принял окончательное решение лишь через три дня — 8 августа. Свое решение царь свя­зывал с оставлением Смоленска. Все в том же письме от 24 ноября 1812 года Александр писал Барклаю: «Поте­ря Смоленска произвела огромное впечатление во всей империи. К общему неодобрению нашего плана кампа­нии присоединились еще и упреки, говорили: «Опыт по­кажет, насколько гибелен этот план, империя находится в неминуемой опасности», и так как Ваши ошибки, о которых я выше упомянул, были у всех на устах, то ме­ня обвинили в том, что благо Отечества я принес в жерт­ву своему самолюбию, желая поддержать сделанный в Вашем лице выбор.

Москва и Петербург единодушно указывали на князя Кутузова как на единственного человека, могущего, по их словам, спасти Отечество. В подтверждение этих доводов говорили, что по старшинству вы были сравнитель­но моложе Тормасова; Багратиона и Чичагова; что это обстоятельство вредило успеху военных действий и что это неудобство высокой важности будет вполне устране­но с назначением князя Кутузова. Обстоятельства были слишком критические. Впервые столица государства на­ходилась в опасном положении, и мне не оставалось ни­чего другого, как уступить всеобщему мнению, заставив все-таки предварительно обсудить вопрос за и против в совете, составленном из важнейших сановников империи. Уступив их мнению, я должен был заглушить мое личное чувство».

Александр был неискренен и просто-напросто лгал своему генералу: Смоленск был оставлен 6 августа, а чрезвычайный комитет созвали за день раньше — 5-го, когда в Смоленске еще шли бои. Однако Александр, на­ходясь в Петербурге, не знал еще и об этом. 5 августа ему было известно, что 1-я и 2-я армии ждут Наполеона возле Смоленска.

Тем не менее решение было принято, и 8 августа со­стоялось назначение М. И. Кутузова главнокомандую­щим.

К Тормасову, Багратиону, Барклаю и Чичагову тот­час же были направлены рескрипты одинакового содержания: «Разные важные неудобства, происшедшие после соединения двух армий, возлагают на меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными главного начальника. Я избрал для сего генерала от инфантерии князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вследствие чего предписываю Вам со вверенною Вам ар-миею состоять в точной его команде. Я уверен, что лю­бовь Ваша к Отечеству и усердие к службе откроют Вам и при сем случае путь к новым заслугам, которые мне весьма приятно будет отличать подлежащими награ­дами».

Получив назначение, Кутузов написал письмо Барк­лаю и от себя лично. В этом письме он уведомлял Ми­хаила Богдановича о своем скором приезде в армию и выражал надежду на успех их совместной службы. Барк­лай получил письмо 15 августа и ответил Кутузову сле­дующим образом: «В такой жестокой и необыкновенной войне, от которой зависит сама участь нашего Отечества, все должно содействовать одной только цели и все дол­жно получить направление свое от одного источника со­единенных сил. Ныне под руководством Вашей Светлости будем мы стремиться с соединенным усердием к достиже­нию общей цели, — и да будет спасено Отечество!»

11 августа, в воскресенье, Кутузов выехал из Петер­бурга к армии. Толпы народа стояли на пути его следо­вания, провожая полководца цветами и сердечными по­желаниями успеха.

На первой станции — в Ижоре — Кутузов встретил курьера из армии и распечатал письмо. В нем сообща­лось о взятии французами Смоленска.

«Ключ от Москвы взят!» — воскликнул Кутузов. 17 августа в третьем часу дня Кутузов прибыл в деревню Царево-Займище, куда к этому же времени подошла и почти вся 1-я армия.

Барклай сдал командование внешне спокойно. Одна­ко самолюбие его, конечно же, было уязвлено. Впослед­ствии, рассказывая о передаче Кутузову всех прерога­тив, которых он лишился в связи с его приездом в ар­мию, Барклай писал царю: &la