ARMYRU

10-11-2007 12:58

Учитель гуманитарного класса попросил меня рассказать его пи­томцам о Траяне и его эпохе

Золотая осень империй

Учитель гуманитарного класса попросил меня рассказать его пи­томцам о Траяне и его эпохе. Рим­скую историю эти школьники зна­ют неплохо, но соседи Рима оста­ются для них лишь варварами-ин­тервентами либо объектами очеред­ного грабежа римлян. Пора выпус­тить молодняк на простор Евразии во всей ее этнической и политиче­ской пестроте. Пусть учатся чувст­вовать себя наследниками всего че­ловечества! Эпоха Траяна для этого очень подходит: уже действует Шелковый путь от Китая до Сирии, а вдоль него расположилась цепь великих держав. Рим и Парфия, Ку­шаны и Индия, Хань и Хунну, все они энергично торгуют или воюют, причем враждуют обычно с бли­жайшим соседом, а союзничают «через одного».

Траян воевал с Парфией не толь­ко для того, чтобы занять легионеров полезным делом или отомстить за давний разгром Красса, но и для снижения цен на импортный шелк. Со времен Августа покупка шелка разоряла знатных римлян, а произ­водить этот экзотический продукт римские подданные не умели. Толь­ко при Юстиниане I секрет шелка будет раскрыт византийцами; до тех пор торговый баланс Запада с Восто­ком остается «перекошен» в пользу Востока. Такое введение в глобаль­ную экономику понятно и интерес­но для девятиклассников...

Римскую империю времен Траяна естественно сравнить с империей Хань на другом краю Евразии

Но при этом нужно учесть факт, неведомый мудрецам той эпохи: до распада державы Хань остается 80 лет, а до распада Римской державы — 290 лет. Эта разница в возрастах дер­жав (или народов — не в названиях суть!) должна проявляться в поведе­нии рядовых граждан Рима и Хань, а также их правителей. Действитель­но, в империи Хань II века легко найти властелинов, подобных безот­ветственному Домициану, но анало­гов Траяна на троне Поздней Хань не сыщешь!

Деятель, современный и подоб­ный Траяну, в Китае есть. Это полко­водец Бань Чао, покоритель Запад­ного Края (Си Юй), победитель хуннов и союзник всех их недругов, будь то сяньби (предки монголов), динлины (предки хакасов) или да-юэч-жи (кушаны). Но действует Бань Чао на свой страх и риск — скорее, как Ганнибал в Италии, чем как Цезарь в Галлии или как Траян в Дакии либо в Парфии. В ханьской столице — Чанъани — всем заправляют при­дворные евнухи и прочие чиновни­ки, строящие карьеру скорее на до­носах, чем на честном исполнении служебного долга.

Конечно, такой нечисти полно и в имперском Риме, но там немало людей иного склада. Их Траян делает своими министрами, поскольку сам он — то­го же поля ягода. Первый император рож­ден и вырос вне Ита­лии, в давно покорен­ной и романизованной Иберии Дальней. Кто знает, в чьих легионах служил там Траянов предок — Сципиона Младшего или Сертория, Помпея или Цеза­ря? В имперском обще­стве Рима это не важно: честный и талантливый воин еще может дора­сти до императора. Под стать Траяну его

Под стать Траяну его ближайшие соратники: Лициний Сура, Лузий Квиет и Корнелий Та­цит. Первый — двойник Траяна по биографии и характеру, подобно Ге-фестиону при Александре Македон­ском или Титу Лабиену при Цезаре. Второй — сын вождя кочевников из Мавритании, римский Отелло. В Римской империи нет расовой дис­криминации, поэтому Лузий Квиет достиг высших военных постов, а ве­ком позже его соплеменник (Песце-ний Нигер) попробует занять рим­ский трон.

В державе Хань тоже терпят слу­жилых «варваров», но лишь при ус­ловии освоения ими китайской культуры в полном объеме. Просто­му вояке вроде Квиета лучше не по­казываться в ханьской столице: чи­новники съедят! Да и сам Бань Чао предпочитал не покидать Западный Край в течение тридцати лет — пока не истратил здоровье в пограничных войнах. Но в Римской империи II ве­ка морально здоровые легионы и провинции еще способны на время вылечить центр державы от бюро­кратического паралича. Так прояв­ляется на бытовом уровне «возраст державы», или «возраст народа», трудно объяснимый на языке теоре­тиков...

Достоин внимания и последний сподвижник Траяна — министр и историк Корнелий Тацит. Он, конечно, не прямой пото­мок древнего рода Кор­нелиев. Кто-то из предков Тацита был усыновлен в этом роду или отпущен на волю; возможно — во время массового террора Суллы, когда имя Корне­лиев получили 10000 рабов казненных про­тивников диктатора. Но и тут происхожде­ние неважно: Корне­лий Тацит чувствует се­бя сыном Римской дер­жавы и отчасти — вра­чом, лечащим ее соци­альные недуги посред-

ством исторических исследований.

Интересно, что на востоке Евра­зии был «аналог» Тацита. Это Бань Гу — брат воеводы Бань Чао и при­дворный историограф, автор «Ис­тории Поздней Хань», достойный продолжатель дел «китайского Ге­родота» — Сыма Цяня. Несомнен­но, регулярные доклады Бань Гу о подвигах его брата в Западном Крае были так же важны для карьеры Бань Чао, как публикация в Риме свежих глав книги Цезаря о галль­ской войне — для поддержания сла­вы заальпийского воеводы в глазах римского плебса, накануне неиз­бежной схватки за власть с сенатом и Помпеем. Но в Китае незнатный пограничный воевода Бань Гу не имел надежд на захват высшей вла­сти...

Интересное получилось сравне­ние римских дел с китайскими! Эту аналогию стоит развить и дальше — сравнив борьбу Рима с Дакией и войны между Хань и Хунну. Итоги нам известны: Дакия стала римской провинцией, сейчас это — Румыния с языком, восходящим к латыни, и религией, принятой из Византии. Ничего подобного мы не видим в со­временной Монголии — на месте бывшей державы Хунну. Местная ре­лигия пришла из Индии, язык не связан с китайским... Почему так по­лучилось?

Очень просто: ки­тайские колонисты не желали селиться к севе­ру от Великой стены, в сухой степи. Хозяйст­венный уклад земле­дельцев Китая (полив­ное земледелие) не пе­реносится в степь, а ме­нять свой образ жизни в угоду климату завое­ватели не склонны. На­против, римское земле­делие переносится за Альпы или за Дунай без больших изменений. Колонисты сеют тот же хлеб, сажают тот же виноград; только оливки хуже вызрева­ют на севере. Нет экономических пре­пятствий к симбиозу вчерашних леги­онеров со вчерашними варварами!

Тут можно напомнить школьни­кам о двух румынских исторических фильмах, посвященных войне и ми­ру той поры: «Даки» и «Колонна» Титуса Поповича. Особенно удачен второй фильм — единственная (на мой взгляд) честная экранизация ве­ликой трагедии переселения наро­дов и вынужденного мирного сосу­ществования побежденных с побе­дителями. Рядом с этой картиной можно поставить разве что болгар­ский фильм «Хан Аспарух» — но это более поздняя эпоха, и совсем иное соотношение сил варваров и имперцев...

Кстати, школьники наверняка спросят меня о родстве современных монголов с древними хуннами. Во­прос не из легких. Похоже, что язык хуннов принадлежал к тюркской, а не к монгольской группе алтайской семьи. Прямыми предками совре­менных монголов были, скорее, древние сяньби — соратники юного воителя Таншихая, разгромившего хуннов в середине II века. Но един­ство быта кочевых скотоводов Вели­кой Степи позволяло побежденным сравнительно легко сливаться с по­бедителями. Поэтому несомненно, что среди жителей современного Улан-Батора или Гоби много потом-

ков древних хуннов. Их можно опознать даже внешне: согласно ки­тайским хроникам, хунны отличались от коренных китайцев «возвышенными носа­ми». То есть они были похожи на столь любез­ных российскому серд­цу индейцев Северной Америки или нынеш­них жителей Горной Шории!

Как быть с вековым диалогом Рим — Парфия?

Итак, контакты римлян с даками и ханьцев с хуннами поддаются ра­зумному осмыслению и даже про­гнозированию. А как быть с вековым диалогом Рим — Парфия? Мы знаем, что Траян сумел разбить парфян, да­же захватил их столицу — Ктесифон на Тигре (бывшую Селевкию). Но потом император счел за благо от­ступить на западный берег Евфрата и заключить мир с парфянскими царя­ми — Пакором и Волагазом. Почему он так решил, и прав ли был в этом решении? Видимо, прав. Ведь эта граница оставалась стабильной в по­следующие сто лет — вплоть до гибе­ли Парфянского царства в ходе вос­стания персов во главе с Арташером Сасанидом (в 224 году). Можно сде­лать вывод, что в эпоху Траяна Пар­фянское царство уже подверглось бюрократическому вырождению — наряду с империей Хань. Но почему Траян не попытался окультурить ос­лабевшую Парфию по римскому об­разцу — как Александр Македон­ский завоеванную Персию?

Допустим, что Траян сделал ра­зумный вывод, зная о быстром рас­паде Македонской державы на Ближнем Востоке. Здешний симби­оз хозяйственных укладов, культур и религий не уступал, а превосходил по сложности эллинский мир или Римскую империю; поэтому запад­ным пришельцам не удавалось соблазнить аборигенов греческим или рим­ским образом жизни. Когда Траян понял это — в ходе Парфянской войны или еще до ее начала? Второй вариант кажется более вероят­ным: в действиях Траяна незаметно суеты и импровизации. В Да­кии он был заранее уве­рен в успехе и потому не пожалел усилий для постройки каменного моста через Дунай еще в ходе боевых действий. Евфрат и Тигр гораздо уже Дуная, но постоянных мостов римляне там не строили.

Так зачем же тогда Траян затеял заведомо бесплодную войну на вос­токе? Возможно ли, что императору был более важен процесс, а не ре­зультат войны? Может быть, такой результат был полезен не одному Траяну, но и всей Римской державе? Вести войну только для того, чтобы занять армию великим делом; чтобы отвлечь растущие силы социума от внутренних усобиц... Ну, и конечно — сдвинуть границу римского влия­ния на восток, уменьшить расходы на привозимый издалека шелк!

Эти расчеты выглядят правдопо­добно. В сущности, так же рассужда­ли правители империи Хань, посы­лая Бань Чао в Западный Край, но не выделяя ему серьезных подкрепле­ний. Наоборот, из столицы на запад отправляли толпы «молодых негодя­ев» — осужденных преступников, за­меняя им тюремное заключение по­жизненной ссылкой. Законопос­лушных пахарей правители берегли повсюду — как на востоке, так и на западе Евразии. Но при этом на за­паде были лишние силы: безработ­ная молодежь из приграничных про­винций процветающей империи охотно вступала в победоносные ле­гионы. На востоке таких доброволь­цев не было: здешняя молодежь ув­лекалась преступностью, и ее путь в армию был иным.

А как была связана армия с народом в Пар­фянском царстве? Сов­сем иначе, чем в Риме или в Хань, потому что сами парфяне составля­ли небольшую долю на­селения подчиненного ими Ирана. Родиной этих конных витязей была степь на крайнем севере страны, в совре­менной Туркмении. С коренными персами парфян сближали язык и память об общих бо­гах — дэвах (духах ветра и иных стихий). Но ре-

лигиозная реформа Заратустры не затронула парфян: они отказались признать разделение мира на светлое царство Ахурамазды и темное царст­во Аримана, и потому сделались для своих родичей-персов презренными язычниками.

Но после того как власть греков-селевкидов над Ираном ослабела, парфяне первые собрались с духом и отвоевали иранские земли у запад­ных чужаков. В итоге Парфянское царство стало химерой, где боль­шинство населения согласно терпеть власть правителей-иноверцев до тех пор, пока они доказывают свое пра­во на власть регулярными военными подвигами и невмешательством в культурную жизнь большинства на­селения. Имея столь непрочный тыл, парфянские цари не решались вести агрессивные войны вдоль Шелкового пути. Но когда с запада или с востока в Иран вторгались иноземцы, парфянская армия герой­ски (и обычно успешно) противосто­яла им.

Вероятно, Траян понял эту не­обычную ситуацию в ходе Парфян­ской войны. Он решил не прилагать особых усилий для полного разгрома парфян, чтобы их непрочная власть не сменилась общенациональным сопротивлением персов под религи­озным знаменем. В ту пору это уда­лось римлянам — но сто лет спустя неизбежное случилось, и новый, са-

санидский Иран сде­лался опаснейшим вра­гом Рима на востоке. Эта вражда тянулась 400 лет — вплоть до покоре­ния Ирана арабами, ко­торое ничуть не улуч­шило отношений между Византией и новым ис­ламским халифатом.

Сравним Парфию с царством Кушан

А теперь сравним понятную нам Парфию с загадочным царством Кушан, которое отделя-

ло западный Иранский мир от Даль­невосточной ойкумены. До недавних пор мы знали историю кушан лишь по обильным упоминаниям их дея­ний в летописях соседних народов: китайцев, индийцев и иранцев. Лишь в 1979 году драматические рас­копки В.И. Сарианиди в Северном Афганистане вскрыли могилы безы­мянных царей I века — предков ве­ликого Канишки, который был сов­ременником Траяна и соперником Бань Чао в борьбе за контроль над Шелковым путем.

Мы не знаем языка, на котором говорили кушаны; но, видимо, этот язык принадлежал к иранской груп­пе индоевропейской семьи (как и язык парфян). Мы знаем, что цент­ром державы Кушан с середины II века до новой эры была Ферганская долина, отвоеванная ими у грече­ских правителей Бактрии. Китайцы называли эту страну Давань, а самих кушан — да-юэчжи, и регулярно на­правляли к ним то посольства, то во­енные отряды, чтобы добыть мест­ных коней — родоначальников про­славленной персидской конницы, а через нее — арабских скакунов Сред­невековья и современных ахалтекинцев. Итак, быт кушан мало отли­чался от быта их западных соседей — парфян, и вполне можно сравнить дальнейшие судьбы этих двух коче­вых народов.

Парфяне подчинили себе земледельческий Иран в III веке до новой эры — как только исчезло дер­жавное единство Селевкидов. Царь Канишка решил повто­рить этот опыт в Индии в конце I века — вско­ре после распада Греко-Индийского царства, основанного беглецами из Бактрии, благо, путь из Средней Азии в Ин­дию через горные пере­валы Афганистана из­вестен с незапамятных времен. По нему про­шли еще древние арии,

а потом — воины Александра Маке­донского и Деметрия Бактрийского.

Так воители-кушаны стали оче­редными владыками Северной Ин­дии, не отказываясь от контроля над Шелковым путем на севере. Но удержать эти два региона в одной державе еще никому не удавалось, и кушаны не стали исключением из общего правила. Распад империи Хань в конце II века избавил кушанских правителей Средней Азии от давления с востока; но в середине III века их одолели западные соседи — персы. После этого наследники Ка­нишки правили только в Индии.

Здесь кушаны составляли ни­чтожное меньшинство населения; поэтому Канишка пошел на сближе­ние с буддистами, а его внук Васудэва сделал буддизм государственной религией своей державы. Так Кушанская Индия повторила судьбу Парфянского Ирана. Сходным ока­зался и конец обеих держав: парфян свергли персидские националисты (Сасаниды), а кушан — индийские националисты (Гупты). В обоих слу­чаях национальное восстание шло под религиозными лозунгами. Сим­патии царей-Кушан к буддизму вы­звали антипатию царей-Гуптов к этой мировой религии. С тех пор влияние буддизма в Индии пошло на убыль. Его теснил возродившийся индуизм, и монахам-буддистам при­шлось вести свою проповедь в окрестных землях: в Средней Азии, Ки­тае, Индонезии и Индокитае. В на­ши дни многие историки рассматри­вают эту экспансию первой из миро­вых религий как рубеж, отделяющий Средневековье от Античности.

Реформа Константина

На западе Евразии подобным ру­бежом стала религиозная реформа Константина в начале IV века. Она была неизбежна: христианское веро­учение охватило к тому времени большинство подданных Римской державы. Но начало мирному сосу­ществованию христиан с имперской властью положил, именно Траян. Он хотел исключить любые граждан­ские усобицы в доставшейся ему державе, и потому запретил магист­ратам принимать доносы на христи­ан. Врагом империи и римской рели­гии следует считать лишь того, кто сам заявляет о своей вражде! С про­чими инакомыслящими власть мо­жет примириться.

Эту разумную политику продол­жили наследники и единомышлен­ники Траяна: Элий Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий. Непрерывная чреда их правлений запомнилась по­томкам как «золотая осень» римской державы и всего античного Среди­земноморья. Граждане и правители стареющего Римского мира наслаж­дались плодами давней пахоты и по­севов, при этом нечаянно бросая на­земь семена будущего Средневеко­вья. То же самое происходило в Ин­дии и Иране, в Средней и Централь­ной Азии, в Дальневосточной ойку­мене, то есть во всех регионах, свя­занных воедино древним Шелковым Путем.

Можно надеяться, что такой син­тетический обзор политического и культурного наследия Античности в масштабе всей Евразии увлечет моих завтрашних слушателей — юных россиян конца XX века, которых ве­тер истории внезапно перебросил из золотой осени Российской империи в предрассветные сумерки нового мира на просторах древней Евразии.