ARMYRU

11-11-2007 05:42

Начало XIII века было ознаменовано многолетней, войной на юге Франции

              Крестовый поход

               против Европы

 

  Начало XIII века было ознаменовано многолетней, войной на юге Франции. Долгое время там хозяйничали катары — безобидные еретики. Однако римский папа почувствовал, что их вольнодумство грозит его власти. Тогда он призвал всех послушных ему христиан покарать сих отступников от веры. К этому времени Западная Европа уже более ста лет вела религиозные войны: с иноверцами — арабами на Ближнем Востоке и маврами в Испании, с инаковерующими — византийцами. Теперь настало время истребить любое неверие в своем стане.

 

  Война против катаров, по сути своей почти единоверных и единородных северным французам, стала апофео­зом жестокости. Под знаком католи­ческого креста пришлые рыцари уби­вали всех встреченных ими людей, будь то катары или правоверные. «Господь разберется в их душах! Не нам их судить» — таково было общее мнение новых крестителей «огнем и мечом». Повинуясь мнению, ставше­му приговором, ревнители веры каз­нили без разбора и рассуждения.

 Четыре кровавых крестовых похо­да (1209 — 1244) испепелили цвету­щий Лангедок, страну средневековых трубадуров, и изменили карту Евро­пы. К середине XIV века, писал рус­ский историк Л. Карсавин, «высокая материальная и духовная культура страны была уничтожена».

                                Все же сеньоры те на войне

                               погибли — граф де Монфор

                         и эн Гильем Баусский, и прочие все,

                             кто крестовый поход снаряжал...

                                                       Ж. де Нострдам.

                                      Жизнеописания трубадуров

 

                    И откроется им путь тоски...

 Ужас сковал узревших эту картину. Обитатели замка Кабарет столпились на крепостной стене, всматриваясь вниз, в долину. К воротам замка уста­ло брела сотня людей. Их строй вытя­нулся в длинную цепь. Еле волоча но­ги, они шли, держась один за другого. Каждый боялся, что его рука отпустит плечо идущего впереди, ибо, потеряв на ощупь спутника, сбился бы с пути. В полной тьме шли они среди бела дня, ибо были слепцами: им всем вы­кололи глаза.

 Этого триумфа казалось мало по­бедителям: у всех людей были отсече­ны носы и отрезаны верхние губы. Их безглазые лица застыли в безобразной ухмылке. Только одному из них, пово­дырю, оставлен был глаз, чтобы он мог увести толпу увечных из крепости Брам и в назидание показать их раны жителям Кабарета.

 Брам же был выжжен дотла благо­родными рыцарями. Подобно охотникам, ловящим косуль и оленей, те рыцари, не зная жалости, охотились на людей. Теперь славные сеньоры, напившись крови из чаши победы, прогнали добычу, затравленных и изу­родованных людей, к горе Кабаретской. Пусть, поглядывая на уродцев, дрожат живущие на этой горе. «Скоро придет и их час!» — напоминали ре­шительные защитники веры. Скоро, скоро откроются ворота замка Кабарет, и падет еще одно укрепление ере­тиков.

Случилось это в 1210 году, в начале апреля. Вот уже год, как в Лангедоке шла война, и ей суждено было.идти еще десятки лет. И не было той войны страшнее и печальнее по злодействам, разве что позднейший набег монголов на Русь и Польшу сравнился с ней. Но монголы, что библейские Гог и Магог, были дикой ордой. Эту же орду убийц наслал на Францию наместник Бога на Земле — папа Иннокентий III. И сказал он, что это хорошо.

Крестовые походы стерли с поли­тической карты Европы страну, где начиналось Возрождение, — Ланге­док, или графство Тулузское. Более того, именно эти события очень скоро побудили власть учредить инквизи­цию. Всякое сомнение в догматах ве­ры стало в западном мире смертельно опасным.

В историю происшедшее вошло под названием «Альбигойские вой­ны», по имени города Альби, откуда распространялась ересь. В этих вой­нах за веру доблестные рыцари-кре­стоносцы — «львиные сердца» Евро­пы — нашли себе противника более удобного, чем магометане, отвоевав­шие у них Иерусалим. Этим против­ником были крестьяне, горожане, купцы — мирные жители южных об­ластей Франции, тоже верившие в «Господа нашего, Иисуса Христа», пусть вера их и отличалась от приня­той в других странах. Старались они следовать строгим аскетическим за­конам и оттого были истреблены «ис­тинными христианами», сворой охо­чих до вина и жратвы распутников, пришедших с севера. И шли эти воины и в поход «во славу Бога»! Но особенно чтимый ими бог звался «зо­лотым Тельцом». Из нищей Северной Франции, заросшей лесами и изны­вавшей в раздорах между Капетинга-ми и Плантагенетами, между сторон­никами англичан и французов, они стремились, на поживу в богатый и сытный Лангедок, край солнца и ви­ноградников.

    Была та вера обретаема всякой страной...

 Еретики-катары давно стали «бельмом в глазу» римских пап. Все больше людей увлекала их вера. Сто­ронники ее встречались уже в Север­ной Франции и Фландрии, на берегах Рейна и Дуная, в Ломбардии, во Фло­ренции, Вероне, Венеции, даже в Ри­ме. Больше же всего их было в Ланге­доке.

Впервые учение, близкое катарам, было замечено в Европе в середине X века. В далекой, окраинной стране Болгарии жил в то время поп Богомил. Лишь по хулам противников зна­ем мы его проповеди. Слова же его всколыхнули всю страну. Ведь Богомил рассказал людям то, что долго скрывали от них.

 Спокон веку льются кровь и слезы, и никто не объясняет, почему так бес­помощен Бог. Люди книжные и попы боятся говорить, что есть два Бога: один из них добрый, другой злой. Есть Господь и есть Люцифер, оба они рав­ны по силам. Бог сотворил душу, Лю­цифер — тело. Душа ищет небо, тело — грязь. Душа молится, тело мотовствует. Душа — голубь, тело — свинья.

 Богомил звал людей покаяться и отринуть все, что связано с телом. Ко­гда-то Ш. Бодлер описывал свое виде­ние: «Мне повстречалась толпа бреду­щих куда-то вдаль согбенных стран­ников. И на спине каждый тащил ог­ромную химеру» (перевод А. Ревича). Если поверить Богомилу, каждый из нас — путешественник, который та­щит свое тело, слепленное Сатаной. Поэтому, пока мы живем, мы должны всячески измываться над своим те­лом, ибо оно нечистое и каждой ча­стью своей напоминает Сатану.

 Сторонники этого попа, они так и звались — богомилы, носили одежду черных цветов, точно монахи. Пища их была самой скромной, от мяса и вина они отказались. Брак был по воз­можности запрещен. Их жизнь можно было бы назвать медленным само­убийством.

И, тем не менее, учение богомилов было понятно и потому популярно. Многие крестьяне увлеклись им. Воз­можно, богомилы так и остались бы местной сектой, чем-то вроде наших скопцов, но в 1018 году Болгарское царство было завоевано Византией. Теперь богомильство распространи­лось уже в греческих областях импе­рии и в Константинополе. В XII веке оно уже — в соседних странах: в Ма­кедонии, Боснии, Сербии, Далмации, и проникает далеко на запад — в Ита­лию, Францию, Германию. Появи­лись их первые церкви, пока разроз­ненные.

 В 1167 году из Греции в Ломбар­дию пришел паломник по имени Ни­кита, принеся и сюда богомильство. А в Милане, в Орлеане, во Фландрии еще раньше, как эпидемии, вспыхи­вали увлечения богомильством. Те­перь же словно прорвалась плотина.

Иллюстрация Гюстава Доре к « Божественной комедии» Данте

Никита, вовсю раздувавший свет новой веры, увлекал все новых сторонников. И вскоре в Сен-Фе­ликс-де-Карамане, неподалеку от Ту­лузы, состоялся собор последователей богомилов — катаров.

 Это сильно уязвило католическую церковь. В ее теле стал растекаться яд, от которого одна за другой отмирали целые общины. Укол схизматика был нанесен прямо в центр христианского учения, в идею о всемогущем Господе. После ожесточенных философских диспутов — настоящих войн за веру, протекавших в ранние века христиан­ства, — победила именно эта идея. Ее яростно отстаивал один из отцов цер­кви — блаженный Августин. И тогда дуалисты были посрамлены, так как оскорбляли весь христианский мир, говоря, что Дьявол так же силен, как и Бог.

Нет, в основе мира лежало доброе начало. Мир не был изначально рас­колот на добро и зло. Катары же, пос­ледователи богомилов, взяли другой,

расколотый надвое камень и возвели на нем свою церковь. И назвали ее то­же христианской. Но двум разным церквям нельзя было ужиться на од­ном пространстве веры. Они со­шлись, и встреча была «испепеляю­щей».

Каждый из них не был похож на каждого из других...

 Уже не сотни, а сотни тысяч людей уверовали в учение людей, называе­мых Bougres (от слова «болгары»), Piphles, Patareni, Gazari, Cathari. Осо­бенно много их было в Лангедоке. На улицах местных городов часто можно было увидеть людей, облаченных в широкие одежды и сильно отличаю­щихся от остальных. Это — «perfect!», «совершенные». Их считают святыми. Перед ними спешат склониться «сгеdentes» — «верующие», прося их бла­гословения.

 Католики удивленно взирают на эти сцены. Своим попам так не кла­няются! И понятно, почему. Кто ж не знает, как живут священники? Ката­ются, как сыр в масле, одной рукой служат Богу, другой — мамоне.

 Их слова давно разошлись с дела­ми. Между клиром и паствой давно пролегла трещина, ставшая пропа­стью. Ее-то катары и замостили свои­ми делами. Они действительно вели спокойную, аскетичную жизнь, ста­раясь не допускать излишеств. И сло­ва их с делами не расходились, как и у первых христиан.

«Сие золото мира есть гноение ду­ши» — гласил известный девиз катар-ской секты. Для ее членов мир был лишь тенью невидимого и эхом не­слышимого. Подлинная жизнь велась по ту сторону здешнего мира, там, где были владения Бога света.

Вот почему катары с особой рев­ностью соблюдали свои заповеди. Их вела по жизни мысль сбросить нако­нец грешную оболочку и обрести цар­ство Духа.

Подобно богомилам, катары про­поведовали безбрачие, вегетариан­ский образ жизни и не терпели наси­лие, особенно войну. Мужчины и женщины были для них равноправны.

Орудие казни Иисуса — крест — они не почитали, считая эту традицию «глупой».

Интересно, что проповедь катаров имела большой успех среди людей бо­гатых и знатных. Оно стало модным. Многие хотели «быть немножко» ка­тарами. Почти как в нынешнем верте­пе роскоши — Голливуде — очень по­пулярен в чем-то близкий катарам буддизм, а несколько десятилетий на­зад среди западных интеллектуалов считалось модным «быть немножко» социалистами.

 Оставаясь в чистоте, катары под­рывали привычный церковный поря­док. Они грозили опрокинуть здание, построенное и занимаемое римскими папами, как некогда была опрокинута башня в Вавилоне, а что «Рим — это второй Вавилон», об этом критики папской курии говорили столетиями.

Придет он, вновь вращая кормило мира...

 Теряя паству, церковь теряла власть. В 1198 году очередным рим­ским папой стал Иннокентий III (1198 — 1216), великий воитель и са­модержец церковный, принцепс сре­ди христиан и папа среди монархов. По сути своей он был не только глав­ным иерархом церковным, но и глав­ным феодалом светским, постепенно подчинившим себе всю Европу.  Он готов был сразиться с любым королем и императором и одержать над ним победу. Он женит французского коро­ля и разводит короля испанского, он отлучает английского короля от церк­ви и отрывает Италию от Священной Римской империи. Наконец, он разо­ряет Византийскую империю, устре­мив туда крестовый поход рыцарей. Разве мог этот тиран клира и паствы позволить, чтобы совсем недалеко от Рима жили вольнодумцы?

Одной из первых мер, принятых Иннокентием, стало смещение церковных руководителей в Лангедоке. Однако это ни к чему не привело.

Иннокентий III все больше склоняется к тому, чтобы косой своей кары срезать росток, чуждый церкви: «Этих еретиков надо истребить!».

 В борьбе с катарами папа решил опереться на династию Капетингов, правивших окрестностями Парижа и Орлеана, предложив бедному, но во­инственному французскому королю Филиппу-Августу (1180 — 1222) ис­требить секту, а в награду получить графство Тулузское. По традиции вла­детель Парижа считался королем Франции, но еще в начале XII века сей «король» напоминал обычного помещика, переезжавшего из одного поместья в другое, соседнее; всего же поместий было несколько. При слу­чае король был готов ограбить куп­цов, как разбойник с большой дороги. Большая часть Франции — в силу ди­настических уз — принадлежала анг­лийским монархам. Бургундия, Флан­дрия, Шампань, Бретань, Лангедок были почти самостоятельными дер­жавами. Конечно, Филипп-Август об­радовался в душе, узнав о папском по­дарке, но распорядиться им он бы не смог и потому отклонил предложе­ние.

 Прошло четыре года. Уже Визан­тийская империя пала, сменившись Латинской империей, а катары все так же были тверды в своей вере. Инно­кентий возмущался и волновался, не зная, кого из соседних монархов скло­нить к походу против катаров. Помог случай.

В январе 1208 года легат Петр Кастельно был убит пажом графа Раймона VI Тулузского (1194 - 1222). Неза­долго до смерти он обратился к графу, прося выдать катаров, укрытых в его городе, но граф отказался. За что и поплатился. Его обвинили в убийстве легата. Река истории перелилась из одного русла в другое.

 

       И был славный рыцарь убит французами, и никто тогда не спасся...

 Папы «поставлены Господом над народами и царствами, чтобы выры­вать, разрушать, созидать и насаж­дать», — писал Иннокентий III. Те­перь было время разрушать. Он вновь пишет к французскому королю Фи­липпу-Августу и объявляет священ­ный крестовый поход против врагов

«Господа нашего Иисуса Христа». На этот раз король поддержал его, хотя и не стал во главе похода.

 Весной 1209 года войско кресто­носцев перешло Рону и двинулось в сторону Лангедока. Командовал им Симон де Монфор, мелкий дворянин, коему уже пришлось бывать в кресто­вом походе. Отправились, как писал Жан де Нострдам, «дабы вредить гра­фу Тулузскому». Солдатам же были отпущены все грехи и обещаны добы­чи богатые и скорые.

 Первым на пути французских «оп­ричников» лежал крупный город Безье, где жили свыше двухсот катар-ских «перфектов». После недолгой осады последовал штурм. Еще перед началом его зашел разговор о том, как отличить католика от катара. Вот тог­да и прозвучал знаменитый ответ, за­давший тон всей войне. Ответ аббата Арнольда: «Бейте их всех, ибо Господь познает своих».

 Разыгралась чудовищная бойня, после чего папский любимец Арнольд доносил своему покровителю: «И го­род Безье был взят, причем наши не оказали пощады ни сану, ни возрасту, ни полу, и пало от меча почти 20 тысяч человек. Велико было избиение вра­гов, разграблен и сожжен был весь го­род — чудесное свидетельство о страш­ной Божьей каре». По сообщению Ж. Ле Гоффа, только в городской церк­ви бьио истреблено 7 тысяч укрыв­шихся там людей. Чем не нашествие монголов на мирный европейский го­род? Так начался беспощадный поход во имя креста и Христа. Все люди ок­рестных мест бежали в Тулузу.

 Крестоносцы были близки к три­умфу. Но вдруг король Арагона Педро II (1196 — 1213) выступил на сторо­не своего зятя, графа Раймона Тулуз­ского. Была на то своя подоплека.

Король Педро давно мечтает о ве­ликом приморском королевствХ, что протянется от Сарагосы до Ниццы и охватит Арагон, Каталонию, Ланге­док и Прованс. Мечта вполне реаль­ная.

 Эти области имели много общего. Их жители легко могли объясниться друг с другом, близкой была и культуpa этих стран. Здесь зародилась курту­азная поэзия — поэзия трубадуров. Ее корни восходили, кстати, к искусству соседней исламской Испании. Здесь любили свободу, мыслили вольно, бы­ли терпимы к вере, знали толк в выго­де. Здесь процветали ремесла и торго­вля. Сама земля приносила богатство, а море — барыш. И вполне могла поя­виться страна Окситания, как мысли­лось Педро.

 Матримониальная политика Пед­ро Арагонского тоже способствовала объединению. Сам он стал зятем гра­фа Раймона, породнив свою семью с Лангедоком, а его брат Санчо стал графом Прованса. И вот теперь все планы грозила нарушить свора севе­рян-французов, пришедшая в чужие им земли. Король решил прекратить разорение своей будущей вотчины и отправился разбить захватчиков.

 Но... в сентябре 1213 года в реша­ющей битве близ Мюре король Педро был разбит и пал в бою. «И из тысячи бывших с ним рыцарей ни один не спасся». Мечта об Окситании закати­лась навсегда.

                                                Прошлую радость

                                                не поют в новых песнях...

 Теперь никто не мог помешать французам уничтожить Лангедок. По всему Лангедоку ловили местный люд, как зайцев, и не слушая, что они верещат, сжигали на костре. Или под­вергали пыткам. Или увечили, топи­ли, душили, кололи, насиловали. Пусть мужчины, как рыцари, пали в сражениях, оставалось еще много «го­ворящей скотины», которую устал бы резать и бывалый мясник. Надо было прикончить стариков, детей, женщин — всех, кто наплодился в этом бога­том крае.

Когда-то Иоанн Златоуст называл «неизгладимым преступлением» лю­бой смертный приговор, теперь любая милость стала страшным грехом.

Иннокентий торжествовал. На Четвертом соборе в 1215 году он ре­шил ввести в церкви особое учрежде­ние, которое занималось бы розыском еретиков, судило бы и наказывало их. Так появилась инквизиция. Поначалу она была отдана на откуп ордену до­миниканцев — последователям Доми­ника Гусмана, который еще недавно проповедовал «апостольски простую» жизнь.

 В 1244 году пал последний оплот катаров — крепость Монсегюр, ле­жавшая в предгорьях Пиренеев. Здесь укрылись 225 «перфектов». От них по­требовали в течение двух недель от­речься от своей веры или погибнуть в огне. По истечении этого срока они вышли из крепости, спустились в до­лину и добровольно взошли на кос­тер.

Последние катары Лангедока уда­лились в Ломбривские пещеры. Там они жили со своими женами и детьми. В 1330 году их убежище было найдено. Инквизитор Жак Фурнье приказал за­муровать их заживо. Пять лет спустя он взошел на папский престол под именем Бенедикта XII...

 В Италии катары прятались в го­рах Пьемонта. Однако в 1412 году вы­следили и их, и они тоже были убиты.

 К тому времени полномочия ин­квизиции неимоверно выросли. Ее следователи доказали, что могут вы­слеживать и преследовать всюду. Так в европейской политической культуре укоренилось искусство тайного сыска и расправы с инакомыслящими.

Что же скромный лоскуток земли вокруг Парижа и Орлеана? В конце концов, борьбу с разгромленными ка­тарами возглавил французский ко­роль. Он и пожал плоды победы. В 1229 году часть огромного графства Тулузского досталась Франции. После этого королевский домен стал стре­мительно расти: все соседние земли постепенно переходили под власть парижских королей. Так рождалась великая европейская держава.

 Что касается главных персонажей этой истории, по образу и подобию которой в Европе истребляли людей еще не одно столетие, то участь их бы­ла вовсе не так хороша и победоносна, как они того хотели.

 По словам Жана де Нострдама, «все, кто крестовый поход снаряжал», погибли. Среди них и граф Симон де Монфор, чья смерть описана в строках «Песни об альбигойском кресто­вом походе».

 А некоторые катары все же уцеле­ли. Много их жило на Балканах, в ча­стности в Боснии. И хотя здесь в 1234 году было предано смертной казни множество еретиков, но секта их со­хранилась до середины XV века, до прихода турок. Мусульманам было безразлично, каких доктрин и догма­тов придерживаются их христианские

подданные, лишь бы не затевали сму­ту. В этой спокойной обстановке сек­та катаров умерла сама собой. Многие ее члены добровольно перешли в ис­лам. Среди мусульман-боснийцев, участников недавней Балканской войны, были и потомки катаров — людей, которым задолго до Лютера и Кальвина едва не удалось реформиро­вать католическую церковь.

 Само слово «катар» — происходит оно от греческого слова «чистые» — впервые упоминается в 1163 году. Сами катары так себя не называли. Вослед Иисусу, сказавшему: «Я есмь пастырь добрый» (Иоанн 10, 11), звали они себя «bon hommes», «людьми добрыми». Кстати, некоторые исследователи полагают, что имя это, «катары», легшее на них клеймом, появи­лось в Южной Германии, и происходит оно от средненемецкого слова «ketter» («кот»). В Бонне и Кельне так звали, например, магов и волхвов, ибо считали, что ради козней своих они молятся... котам. От од­ного из этих слов — считается, что от слова «ка­тар», — происходит и немецкое «ketzer», «еретик». Торжество римской курии венчает правление папы Иннокентия III (1198 — 1216). Фактически он пре­вратился в самого могущественного монарха Европы. Его вассалами признают себя короли арагонский и португальский, царь болгарский, английский король Иоанн Безземельный. В зависимости от него пребыва­ют Швеция, Дания, Польша. Через своих помощников он правит  Сицилийским королевством. Он помыкает королями Франции и Леона. Организует крестовые походы в Лангедок и Византию. Распоряжается дела­ми Священной Римской империи, и по его настоянию престол императора передают юному Фридриху Штауфену (впоследствии по иронии судьбы Фрид­рих II станет заклятым врагом папской курии). На­конец, в 1200 году Иннокентий III надевает тиару — корону, ставшую знаком высшей светской власти.